Храм Муз

Итак, друзья, для вас еще одна семитысячная глава-монстр! Кроули, 1832 год, Париж, Франция В тот полдень они гуськом вошли в класс и увидели Амели, одну из их постоянных наставниц, сидевшую за небольшим столом. Амели была пышногрудой блондинкой с большими карими глазами, которые придавали ей невинный вид испуганной лани. Однако Амели была кем угодно, только не невинной: она обучала их искусству наслаждения, предъявляя строжайшие требования к мастерству и выкрикивая приказы с резкостью, которой гордился бы любой фельдфебель. Амели не подняла глаз на вошедших; все ее внимание было поглощено вырезанием чего-то ножом. Кроули с любопытством присмотрелся. Это был небольшой предмет рыжевато-коричневого цвета, не похожий на дерево, так как стружка легко отделялась под лезвием. Штуковина была длиной со средний палец, довольно узкая, и заканчивалась вырезанным расширяющимся основанием. Наставница подняла ее, критически осмотрела со всех сторон, удовлетворенно кивнула и положила на стол рядом с несколькими похожими предметами, чуть различавшимися по размеру. Она вытерла руки и встала, чтобы обратиться к ним. «Итак. Сегодня у меня для вас два урока. Первый – это практическое занятие «руки на...», вернее, «рот на...», – она хмыкнула собственной шутке. – Любой, у кого есть рот, может отсосать мужчине, в этом нет ничего особенного. Но мы предоставляем услугу, которая гораздо больше, чем просто работа губами. Чем дольше длится удовольствие, тем больше покровитель его жаждет и тем сильнее захочет вернуться за повторением. Уметь хорошо сосать член так же важно, как и знать, как не дать ему кончить, пока он не сойдет с ума и не начнет умолять об этом. Поэтому сегодня мы будем практиковать техники затягивания «маленькой смерти». Кроули и Филипп неловко переглянулись; обоим не слишком понравились эти слова, ведь они были единственными в комнате, у кого имелись члены. Амели поймала их взгляды. – Антуан, если ты будешь стараться, сегодня вечером тебя ждет награда. Кроули кивнул с немалым облегчением. По крайней мере, знание того, что впереди его ждет что-то приятное, делало уроки сносными. Она перевела взгляд на Филиппа и строго произнесла: – Мне сообщили, однако, что тебя застукали за рукоблудием в ванной. Ты знаешь правила, но решил их нарушить, так что пеняй на себя. Сегодня никакой награды для тебя не будет. Филипп выглядел раздавленным: густой румянец пополз по его шее, когда он с гримасой уставился в пол. Кроули сочувственно посмотрел на него. Стало ясно, что их собственная разрядка даровалась только в качестве поощрения, когда наставники считали это уместным. И хотя Кроули порой испытывал искушение прикоснуться к себе, особенно после какого-нибудь пикантного урока, до сих пор ему удавалось сдерживаться из безотчетного страха быть пойманным. Он поздравил себя с самообладанием. Амели взяла предмет, который вырезала, и подняла его. – Кто-нибудь знает, что это? Несколько человек покачали головами, но близнецы кивнули. Тилли сказала: – Это имбирь. Дома мы пекли с ним пряники, а папа варил имбирное пиво. Амели кивнула. – Верно. Сегодня я продемонстрирую вам совсем другое его применение. Те покровители, которым нравится порка или флагелляция, часто просят вставить им имбирь в задницу во время процесса. Это вызвало у многих изумленное поднятие бровей. – Ощущения у всех разные, обычно он жжет, но это чувство временно и не причиняет вреда. Хотя от вас обычно не требуется использовать его на себе, вы все должны иметь четкое представление о том, каково это, чтобы знать, как направлять своих покровителей. Это не причинит вам боли, но ощущения могут быть весьма... ну, сами увидите, – сказала Амели с лукавой ухмылкой. Она посмотрела на Филиппа. – Начнем с вас, господин Ганси. Снимайте штаны. Филипп с опаской покосился на имбирь, но стянул свободные панталоны и нижнее белье. Амели зашла сзади. – Наклонись. Филипп обернулся, глядя на нее с тревогой. – Э-э, а вы не собираетесь использовать масло или что-то в этом роде? – Нет, с маслом эффект не тот. Потерпишь, ты, большая плакса. Филипп прищурился, но развернулся и наклонился. Амели развела его ягодицы и вогнала имбирь внутрь, после чего скомандовала: – Хорошо. Теперь иди и обопрись о стену. Скоро ты не сможешь сидеть, так что, Шарлотта, возьми ту подушку и опустись перед ним на колени. Пока Шарлотта несла подушку, Кроули подошел к Филиппу и прошептал: – Ну как оно? Филипп пожал плечами. – Нормально. Я его чувствую, немного покалывает, но в меня входили члены покрупнее. Без проблем. Когда Шарлотта опустилась на колени перед Филиппом и взяла его член в рот, Кроули честно пытался сосредоточиться на потоке наставлений Амели, но это было трудно, когда перед глазами толстый член Филиппа исчезал в розовом рту Шарлотты, поэтому он сделал шаг назад, чтобы украдкой поправить свой собственный орган, затвердевший в штанах от этого зрелища. Кроули наблюдал так пристально, что сразу заметил, когда Филипп начал беспокойно переминаться с ноги на ногу. Филипп хмыкнул, когда Шарлотта заглотила его особенно глубоко, а затем громко вскрикнул. Шарлотта, испугавшись, отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. – Припекает, а? – весело спросила Амели. – Хитрость в том, что жжение усиливается, когда ты сжимаешься, так что тебе нужно расслабиться и принять это. – Как, черт возьми, я должен расслабиться в таких условиях? – выпалил Филипп с недоверием, указывая на Шарлотту и переминаясь. На его лбу выступили капли пота. – Твою мать, жжет, выньте его! – М-м-м. Я могла бы, если ты ну о-о-очень слаб духом. Но тогда мне придется доложить Люсьену, что ты не в силах принять наказание за нарушение правил. Он человек изобретательный, трудно сказать, какую альтернативу он может придумать, – промурлыкала Амели, и в ее обманчиво нежных глазах блеснуло что-то по-настоящему зловещее. Филипп уставился на нее, на его щеке заиграл желвак, а челюсти сжались. – Ладно, – процедил он. – Продолжим. Амели ухмыльнулась, выглядя чересчур довольной собой, и указала на подушку: – Антуан. Твоя очередь. Кроули подумал, не была ли Амели из тех, кто специализируется на наказаниях, – уж слишком большое удовольствие она черпала в мучениях Филиппа. Кроули опустился на колени и обхватил рукой напряженную эрекцию Филиппа. Он взял головку в рот, вращая языком и посасывая, как они практиковались на костяных фаллосах, а затем добавил движение руки, поглаживающей толстый ствол. Бедра Филиппа дрожали; он не переставая бормотал ругательства, а его член стал еще тверже, когда Кроули заглотил его глубже. – Ах, о, да, черт возьми, у-ух, блядь, о Боже, Антуан, Христос на кресте, как же ты хорош в этом... да-аа! Кроули затрепетал от похвалы и принялся за дело еще ревностнее, заглатывая плоть Филиппа так глубоко, как только мог, не давясь – в этом ему еще стоило попрактиковаться. Он чередовал глубокие движения с ласками языком самой головки. Филипп застонал и сделал непроизвольный толчок в рот Кроули, но тут же взвизгнул и яростно выругался, откинув голову так сильно, что она глухо стукнулась о стену. Он расставил ноги шире, пытаясь унять жжение имбиря, но, судя по непрекращающемуся потоку брани, это мало помогало. Кроули вошел в ритм, наслаждаясь ощущением члена во рту и руке. Это был первый раз, когда ему велели доставить удовольствие Филиппу, и ему не пришлось изображать энтузиазм – он вложил в это все свое старание. Столько раз он наблюдал за игрой мышц Филиппа, когда тот поднимал тяжести, видел его широкую спину и грудь, когда тот переодевался... и вот теперь, когда его твердый член был у Кроули во рту, все это вылилось в жгучее желание. Он ласкал его быстрее, желая почувствовать, как член Филиппа пульсирует, как он... – Антуан, – предостерегающе произнесла Амели. Кроули внезапно вспомнил о цели упражнения и с немалым сожалением быстро отстранился, крепко сжав головку члена. Филипп издал сдавленный крик, его дыхание было рваным, а лицо – свекольно-красным и покрытым испариной. – Ну и как ощущения? – спросила Амели с озорной улыбкой. – Все дьяволы преисподней! – громко выругался Филипп. – Оно... жжет, как адское пламя, когда я напрягаюсь там, внизу, но когда расслабляюсь, это какое-то... интенсивное тепло, которое... блядь! – он замолчал, качая головой. Амели указала на его напряженный член: – Похоже, тебе нравится, – сказала она с ухмылкой. Филипп сердито посмотрел на нее, но нехотя пробормотал: – Не знаю. Может быть. – Ну вот и хорошо. Чем больше вещей приносит вам удовольствие без притворства, тем лучшие услуги вы сможете предоставить. Итак, друзья, жжение длится около получаса, так что если покровитель хочет более долгого процесса, вам нужно иметь наготове свежий кусочек для замены. Тилли, твоя очередь. Они все по очереди пробовали имбирь, и из всей группы только Мари смогла продержать его долго, сообщив, что для нее это скорее покалывание и тепло, чем жжение. Что касается Кроули, то как только жжение стало ощутимым, разжигая в его заднице настоящий пожар, он потянулся назад и поспешно выдернул корень, вторя ругательствам Филиппа и гадая, какого черта кто-то делает это с собой добровольно. Он уставился на безобидный на вид имбирь, с грустью думая о том, что больше никогда не сможет смотреть на имбирные пряники прежними глазами. *** Наши дни, 1841 год, Лондон, Англия После ланча экипаж остановился перед галереей Аделаиды. Кроули с любопытством выглянул в окно. – Я так понимаю, мы идем в художественную галерею? Азирафель открыл дверцу и вышел, протягивая руку Кроули. –Хотя я весьма ценю время, проведенное в созерцании изящных искусств, сегодня у меня на уме нечто иное для восхищения. – О? И что же это? Азирафель наклонился к нему и прошептал заговорщическим тоном: – Все откроется в свое время. Следуй за мной. Кроули не смог сдержать нежной улыбки при виде театральности Азирафеля. Затем улыбка стала еще шире, когда Азирафель взял его за руку и повел сквозь небольшую толпу людей у входа. Вместо того чтобы идти к главным дверям, он направился к боковому входу, втащил Кроули внутрь и повел вверх по двум лестничным пролетам. К тому времени, как они достигли верха, Азирафель уже тяжело дышал. Остановившись на площадке, чтобы перевести дух, Азирафель с иронией взглянул на Кроули – Боюсь, я не привык к таким регулярным физическим упражнениям, как ты, – сказал он с ноткой сожаления. Кроули пренебрежительно махнул рукой. – Большинство людей не утруждают себя, если только это не часть их ремесла. Мне же нужно быть в форме для моей профессии. Будь моя воля, ты никогда не увидел бы меня бегущим, разве что за мной гналась бы адская гончая. Он хотел, чтобы это прозвучало забавно, но по лицу Азирафеля промелькнула тень испуга. Кроули нахмурился, не понимая, чем его слова могли так встревожить лорда. Чтобы развеять неловкость, он нацепил свой самый соблазнительный вид и лукаво произнес: – Я знаю другой способ, как ты можешь получить массу физической нагрузки, ангел, и при этом тебе даже не придется покидать уют своей спальни. Как он и надеялся, это разрядило обстановку. Азирафель закатил глаза и постучал в дверь, с табличкой: «Антуан Клоде», прежде чем отворить ее. Они вошли в комнату размером с большую гостиную. Стены были покрыты белой штукатуркой, кроме одной, украшенной тяжелым красным бархатным занавесом, искусно собранным в изящные складки и подвязанным толстым золотым шнуром. Перед занавесом стояли резной деревянный стул и столик, а по комнате была расставлена другая мебель – мягкая кушетка, обтянутая кремовой парчой, плетеное кресло с широкой спинкой и еще один стул. Напротив занавеса высилась тренога с черным деревянным ящиком наверху. Мужчина лет сорока, сидевший за столом у двери с книгой в руках, поднял голову. У него были аккуратно подстриженные седые волосы и бакенбарды, обрамлявшие выдающиеся скулы и прямой, породистый нос; одежда была добротной, но практичной, что выдавало в нем человека состоятельного, но не знатного. Он поднялся с выражением вежливого гостеприимства. – Господин Ф... ах, лорд Фелл, рад снова видеть вас. Азирафель подошел, чтобы пожать мужчине руку. – Прошу прощения за визит без предупреждения, Антуан. Сегодня утром мне пришла в голову мысль устроить особую фотосъемку для моего очень дорогого друга. Он положил руку на плечо Кроули. – Позвольте представить, господин Энтони Кроули. Мистер Клоде перевел взгляд с Кроули на Азирафеля, вопросительно вскинув бровь. – Особая съемка? Для вас обоих? Непостижимым образом на круглых щеках Азирафеля расцвел яркий румянец. Он покачал головой и поспешно ответил: – Нет-нет, я имел в виду только господина Кроули. Обычный портрет, если не возражаете. – О, разумеется. – Мистер Клоде склонил голову и сделал приглашающий жест. – Сюда, господин Кроули. Садитесь на стул, пока я подготовлю аппарат. У Кроули сложилось впечатление, что он упустил какую-то деталь в их разговоре, но он не придал этому значения. Его куда больше занимало чувство ликования, разливавшееся под кожей от того, что Азирафель назвал его «очень дорогим другом», а также осознание того, что лорд заботливо устроил эту съемку, едва Кроули вскользь упомянул о своем интересе. Он подошел к стулу и вальяжно развалился в нем, перекинув руку через столик и с любопытством наблюдая, как мистер Клоде возится с камерой. Азирафель, вопросительно приподняв бровь, посмотрел на Кроули. – Вопреки внешнему виду, я смею надеяться, что твой позвоночник все же умеет распрямляться, – сказал он. Кроули в шутку сполз еще ниже, подперев подбородок рукой просто ради того, чтобы позлить его, с трудом сдерживая желание высунуть язык. Он взглянул на мистера Клоде, который все еще был занят камерой, и все-таки позволил себе такую дерзость. Азирафель цыкнул на его бесстыдство, подходя ближе, но Кроули заметил, как уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Лорд положил одну руку на плечо Кроули, подталкивая его назад, а другой твердо провел вверх по позвоночнику, отчего по спине Кроули пробежал покалывающий разряд. Он рефлекторно выпрямился, следуя за движением руки. – Так-то лучше, – промурлыкал Азирафель. – Теперь положи руки вот так... Он управлял Кроули, как марионеткой, с деловитой сосредоточенностью: одну руку положил ему на колени, другую – на столик слева и мягко потянул плечи вперед. Азирафель отступил, критически оглядел его, затем снова подошел вплотную, чтобы подправить позу. Его прикосновения выглядели беспристрастными, но он неизменно чуть медлил, убирая руки: большой палец скользил по коже дольше необходимого, ладони задерживались на нем на долю секунды прежде, чем все-таки отстраниться. Он наклонился так близко, что Кроули почувствовал аромат одеколона – цветочную нотку жасмина с терпкостью цитруса. Он подумал, нравится ли его собственный выбор – «Acqua di Colognia» – другому мужчине. Это был дорогой одеколон, заказанный у парфюмера из Италии, который утверждал, что рецепт был создан в шестнадцатом веке для королевы Екатерины Медичи. Кроули сомневался в правдивости легенды, но этот аромат был одним из его любимых: манящая смесь бергамота, цитрусовых и цветочных нот с оттенком какой-то экзотической специи, которую он не мог определить. Кроули решил, что получил ответ на свой вопрос, когда лорд наклонился еще ближе, подправляя угол его плеча. При этом граф склонил голову к его шее и вдохнул – медленно, почти смакуя, словно перед ним был изысканный десерт. Он прикрыл глаза, а ноздри едва заметно затрепетали. Азирафель помедлил самую малость, а затем отстранился, взял лицо Кроули в ладони и повернул его так, как ему хотелось. Ощущение собственной податливости под властью этих решительных рук, осознание того, что он позволяет Азирафелю делать с собой все, что угодно, вызвало в теле Кроули низкое гудение возбуждения. Он лениво размышлял о том, каково это было бы, если бы Азирафель так же вел себя с ним в постели, прикасаясь таким образом к телу Кроули для своего удовольствия. Жар внутри него усилился при этой мысли. Наконец Азирафель решительно кивнул, явно довольный результатом. Он начал убирать руки, но тут его глаза встретились с глазами Кроули, и он замер. Пока взгляд задерживался на лице Кроули, глаза Азирафеля мечтательно смягчились, уголки рта приподнялись в едва заметной улыбке, а большие пальцы нежно погладили щеки Кроули. Дыхание того пресеклось на долгом выдохе с дрожащим звуком; ему казалось, что он может провалиться в саму душу человека, который держал его лицо в своих руках. Глаза Азирафеля потемнели, пальцы на мгновение сжались, а затем, после последнего ласкового движения, он отпустил его и отвернулся, чтобы заговорить с мистером Клоде. Пока они беседовали, Кроули оставался неподвижен, стараясь унять взбунтовавшееся тело, которое вспыхнуло, как пламя от этой простой ласки. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его эрекция была увековечена на снимке на веки вечные. Хотя... до него доносились слухи о фотографиях куда более пикантных, чем портреты одетых аристократов. Трейси время от времени намекала, что принимает участие в чем-то подобном, но когда он пытался выпытать детали, она лишь хлопала ресницами и неубедительно отнекивалась. Эта женщина знала толк в секретах. – Итак, господин Кроули. Смотрите в камеру. Когда я скажу «замрите», вам нужно будет оставаться совершенно неподвижным примерно тридцать секунд. Не шевелитесь, пока я не разрешу. Вы готовы? – Да. – И... замрите. Кроули последовал инструкции, и через некоторое время мистер Клоде выпрямился и кивнул. – Этого должно быть достаточно. Я сразу же приступлю к промывке в соленой воде и пришлю вам портрет, когда он будет готов. Кроули встал и расправил плечи. После того, как Азирафель закончил светскую беседу с мистером Клоде, они вернулись в экипаж, где Кроули с удовольствием слушал, как Азирафель увлеченно разглагольствует о захватывающей науке фотографии. Тем вечером Азирафель все еще думал о фотографии. Прошло много времени с тех пор, как он общался с Трейси. Возможно, ему стоит... размышления были прерваны голосом Кроули: – Мне следует дать тебе еще один урок. Все мысли о фотографии были мгновенно заброшены в пользу гораздо более интересной темы. Азирафель тут же отозвался: – О, сейчас? – а затем прикусил губу, надеясь, что не показался слишком нетерпеливым. – Почему бы и нет? Регулярность важна, знаешь ли, чтобы тело привыкло. У него было сильное подозрение, что Кроули это только что выдумал, но медленно расцветающей улыбке другого мужчины было невозможно сопротивляться. Азирафель сделал вид, что раздумывает, хотя прекрасно знал, что искушение слишком велико. – Что ж, хорошо, – наконец ответил он с напускным безразличием. Кроули встал, грациозно потягиваясь – наверняка нарочно, судя по тому, как он косился, чтобы проверить, смотрит ли Азирафель, и каким невыносимо самодовольным стал его вид, когда он поймал этот взгляд. Азирафель поспешно отвернулся – непристойно же так откровенно пялиться на человека, в самом деле, – но тут же вскинулся от следующих слов Кроули. – Думаю, для этого урока нам стоит пойти в твою спальню. – Ч-что? Почему? – пробормотал Азирафель, не готовый к мысли о том, что Кроули снова окажется в его постели. Кроули насмешливо вскинул бровь. – Ты что же, планируешь удовлетворять нужды своей жены в гостиной? Видимо, в тебе больше тяги к бесстыдству, чем я предполагал, раз ты не боишься, что слуга может войти в любой момент. Азирафель хмыкнул, готовый отказаться, но потом передумал. Хотя слуги обычно оставляли его в покое по вечерам, кто-то мог зайти, чтобы подбросить дров в камин или принести свежий чай. Было бы крайне унизительно, если бы кто-то застал их за... уроками. Он помедлил, а затем собрал все свое достоинство, чтобы принять безразличный вид, который вряд ли обманул Кроули. – Полагаю, в твоих словах есть смысл. Что ж, идем. Да. Это было практичное решение, Кроули молодец, что предложил это. Азирафель допил вино и встал, чтобы подняться наверх. Когда они подошли к спальне Азирафеля, Кроули открыл дверь и отвесил поклон, сделав при этом преувеличенный жест рукой. – Прошу вас, мой господин, входите, – сказал он при этом по-французски. – О, ты знаешь французский? – Oui. А ты? Азирафель покачал головой. – Достаточно, чтобы попросить передать мне масло, но я далеко не эксперт. Хотя мне всегда казалось, что это самый красивый язык на свете. Кроули бросил на него загадочный взгляд, взял его руку и склонился над ней. Он прижался губами к костяшкам пальцев, снова прошептав по-французски: «Si tu pouvais lire dans mon coeur, tu verrais la place où je t’ai mise.» (Если бы ты мог читать в моем сердце, ты бы понял, какое место ты в нем занимаешь). Пульс Азирафеля участился от неприкрытой чувственности, сочившейся из этих мелодичных слов. Сама собой в голове вспыхнула картина: Кроули шепчет ему на ухо восхитительные нежности по-французски, пока ласкает его... Жар разлился по его телу от этой мысли. Надеясь, что его голос не звучит так же отчаянно-взволнованно, как он себя чувствует, Азирафель попытался вычленить знакомые слова. – Э-э... что-то про «читать» и «место»? Кроули негромко рассмеялся, сжал его руку и отпустил ее, входя в спальню. – Ну конечно, из всех слов ты понял именно «читать». Пока Кроули закрывал дверь и зажигал свечи, Азирафель сделал долгий, судорожный вдох, стараясь притушить пламя, внезапно вспыхнувшее внутри. Он помнил, как близок был вчера утром к тому, чтобы отбросить все принципы и принять предложение Кроули... как он там сказал? Ах да, позаботиться о нем. Словно это было обязанностью Кроули – «заботиться» об Азирафеле таким образом. Хотя это было совсем не так, что бы там ни гласил этот треклятый контракт. Он понимал, что должен прекратить это – боже, о чем он только думал, когда соглашался? Хотя, кого он обманывал – он прекрасно знал, о чем: возможность разделить хоть какую-то близость с Кроули была слишком заманчивой. И Азирафель не мог отрицать, что уроки уже приносили... плоды. У него не было утренней эрекции со времен юношества, так что очевидно, эти занятия помогали исправить то, что разладилось в его организме. Голос Кроули прозвучал нежным мурлыканьем: – Могу я снять твой жилет, ангел? Азирафель недоуменно посмотрел на свою одежду. – Жилет? Зачем? – И рубашку тоже. Для этого урока мне нужно иметь доступ к твоей коже. О, Господи! Азирафель помолился небесам о ниспослании ему сил. – Ты уверен, что это необходимо? Веселье заискрилось в глазах Кроули, которые поблескивали золотом в свете свечей. – Как ты собираешься научиться касаться и принимать касания, если не позволишь мне по-настоящему потрогать тебя? Верно. Он ведет себя глупо. В конце концов, Кроули – профессионал и знает свое дело. Азирафель решительно кивнул и принялся расстегивать пуговицы жилета; его пальцы были неловкими, а предвкушение трепетало в груди, как испуганный воробей. Ему удалось быстро скинуть жилет, развязать шейный платок и стянуть рубашку, пока сомнения не взяли верх. Он замер перед Кроули в неловкой позе, прижимая одежду к груди, словно щит. Пульс гулко бился в горле, когда Кроули перевел взгляд на кровать и коротко указал на нее. – Устраивайся поудобнее. Так. Он справится. Он здесь для того, чтобы учиться у Кроули, и ничего больше. Азирафель подошел к кровати, забрался на нее и откинулся на подушки. Кроули положил руки на пуговицы своего жилета. – Ты не против, если я тоже...? Азирафель покачал головой; во рту у него внезапно пересохло. Кроули медленно расстегивал пуговицы жилета, не сводя глаз с Азирафеля, а тот следил за каждым движением, пока до него не дошло, что Кроули намеренно устраивает из этого представление. От этой мысли в животе неприятно засосало: он понимал, что Кроули делает это только из-за своей профессии и соблюдая контракт. Он отвел взгляд и сосредоточился на том, чтобы расправить одежду, которую до этого крепко сжимал в руках. Вскоре кровать прогнулась – Кроули сел на край рядом с Азирафелем, лицом к нему. – Не нужно нервничать. Я не собираюсь тебя съесть, как какой-нибудь жуткий тролль, помилуй Бог, – мягко сказал Кроули. Азирафель выдавил короткий смешок. – Да, конечно. Я в порядке. – Он глубоко вдохнул, посмотрел на Кроули и расправил плечи, словно готовясь к битве. – Начинай. Кроули задумчиво оглядел его с долей озорства в глазах. Спустя мгновение он спросил: – Какая твоя любимая книга? Расскажи мне о ней. Азирафель нахмурился от столь неожиданного вопроса. Разве Кроули не собирался приступать к уроку? – Что? Почему? – Просто сделай мне одолжение. – М-м... Любимая книга? Как ты можешь требовать от меня выбрать всего одну? В каком жанре? Философская? Обучающая? Художественная? Мои предпочтения меняются зимой и летом, а есть еще те, что... – Тогда еда, – поспешно перебил его Кроули, будто чувствуя, что эта тема может затянуться на всю ночь. – У тебя есть любимый десерт? Просто выбери один, неважно какой, просто тот, который тебе по душе. – Полагаю, я смогу это сделать, – уступил Азирафель. – Хорошо. Теперь закрой глаза и расскажи мне о нем. Азирафель бросил на него сомневающийся взгляд, гадая, во что играет этот человек, но Кроули лишь подбодрил его кивком. Со вздохом Азирафель закрыл глаза и на мгновение задумался. – Ну, должен тебе сказать, мне нравятся очень многие десерты, и ты просто тиран, заставляя меня выбирать. Но... пожалуй, я особенно питаю слабость к сладким блинчикам. – М-м-м... Представь, что я никогда раньше не видел и не пробовал блинчиков. Опиши их мне. Азирафель склонил голову, размышляя. – Они... на них приятно смотреть, когда они лежат на тарелке, сложенные аккуратными треугольниками. Обычно их подают, посыпав сахаром, но иногда добавляют соус, например черничный или клубничный. О, да, однажды я ел их с малиновым соусом, м-м-м, это было сущим восторгом... Пока Азирафель говорил, Кроули вытянул рубашку из его рук и прошептал: – Звучит и правда чудесно. Хотел бы я, чтобы они были у меня прямо сейчас, чтобы я мог накормить тебя. Тебе бы это понравилось? Азирафель облизнул пересохшие губы. Да, он думал, что ему бы это очень понравилось. Хотя в его воображении возникла картина того, как он сам кормит Кроули кусочком блинчика, а Кроули слизывает капельку соуса с его пальцев... Он глубоко вдохнул, когда Кроули взял его за руку и начал легонько поглаживать тыльную сторону ладони и предплечье. – Расскажи мне о самом вкусном блинчике, который ты когда-либо пробовал. Где это было? На этот вопрос ответить было легко. – В Париже. Я путешествовал за границей какое-то время после окончания школы. В мою первую ночь в Париже я был слишком взволнован, чтобы спать. Я бродил по улицам, чувствуя себя немного нервно – все-таки первый раз один в чужой стране, вдали от дома, – и тут начал накрапывать дождь. Я нырнул под навес чьего-то дома и, должно быть, очень шумно, потому что дверь открылась, и оттуда выглянула крошечная старушка. Не успел я опомниться, как она втащила меня внутрь, и вот я уже уплетаю домашние блины, слушая, как она щебечет мне что-то по-французски, и понимая едва ли десятую часть. Это было волшебное приключение, будто она была моей феей-крестной. Я даже пытался найти ее дом позже, но так и не смог. По сей день я не пробовал блинов вкуснее тех. – Продолжай. Расскажи мне еще об этих блинах. – Голос Кроули звучал как шелковая ласка у самого его уха; он подвинулся ближе на кровати и скользнул ладонями вверх по рукам Азирафеля к его плечам, очерчивая подушечками пальцев ключицы. – Какими они были на вкус? Дыхание Азирафеля участилось, когда кожа начала оживать под прикосновениями Кроули. Отвлекшись, он не сразу ответил, а затем с трудом попытался вспомнить вопрос. – Ах... это... трудно описать. Они были сладкими, но в меру, с легким кремовым привкусом. И такими нежными, что просто таяли во рту, когда я их откусывал. Я... о-о-ох... – его голос сорвался на стон, когда Кроули переместил руки в светлые завитки волос на его груди, задевая соски, что отозвалось покалывающим разрядом во всем теле. Кроули издал удовлетворенный звук, пока его руки продолжали исследовать грудь Азирафеля, живот, снова поднимались к плечам и шее медленными, тягучими ласками. Азирафель почувствовал, как плоть в штанах начинает твердеть, и беспокойно заерзал, не зная, что ему делать. Ему было немного неловко быть единственным объектом внимания, и он приоткрыл глаза, чтобы взглянуть на Кроули. Тот был соблазнительно обнажен по пояс. Азирафель раскрыл глаза шире, чтобы жадно насмотреться – в конце концов, в восхищении нет ничего дурного, верно? Но он едва успел скользнуть взглядом по этому прекрасному телу, как Кроули опустил голову и томно посмотрел на него из-под ресниц... а затем наклонился и лизнул сосок Азирафеля. – Ах! – Азирафель издал сдавленный вскрик. Кроули, видимо, принял это как сигнал: он немедленно принялся за дело, обхватив сосок ртом и, вращая языком, начал нежно посасывать его. О, святые небеса! Азирафель выгнул грудь навстречу рту Кроули. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то делал это... как он мог забыть, насколько это приятно? Хотя, по правде говоря, он не был уверен, что когда-либо его соски ласкали так искусно. Он снова застонал, когда Кроули слегка отстранился, чтобы подуть на чувствительную вершину и снова провести языком, а затем не спеша поглотить ее своим теплым влажным ртом, издавая тихие звуки, будто это было самое изысканное лакомство в его жизни. Руки Азирафеля беспокойно сжали одеяло. Ему нужно было... ему нужно было... – Можно... – его голос сорвался. Он откашлялся и попробовал снова. – То есть... можно мне... ты не против, если я тоже прикоснусь к тебе? Кроули отстранился ровно настолько, чтобы хмыкнуть и прошептать хрипло: – Я буду только рад твоим прикосновениям, ангел, где угодно. Пальцы Азирафеля запутались в волосах Кроули, перебирая пряди, касаясь затылка; ему хотелось сжать их покрепче и притянуть этот восхитительный рот к своему, чтобы Кроули сосал его язык так же жадно и бесстыдно, чтобы он проглатывал его стоны... «Урок. Это всего лишь урок, – твердо напомнил себе Азирафель. – Я должен... я должен...» – Ах... разве я не должен практиковаться на тебе? После последнего движения языком Кроули поднял голову – само воплощение греховного соблазна. – Хм… Он снова посмотрел на набухший, блестящий сосок Азирафеля. – Плохой тон – не уделять каждой стороне равного внимания, знаешь ли. А я хочу, чтобы ты знал: меня учили... – он наклонился, чтобы мазнуть языком по другому соску, – ...отменным манерам. – О... я... да... действительно, очень хорошие манеры... – бессвязно пролепетал Азирафель, когда Кроули устроился поудобнее, чтобы заняться вторым соском. Ладони Азирафеля скользили по всем частям тела Кроули, до которых он мог дотянуться: по спине, сжимая плечи, снова по волосам... у него промелькнула смутная мысль, что он должен следить за техникой Кроули, но язык того был несправедливо отвлекающим, и все, о чем Азирафель мог думать, – это как сильно он хочет большего. В конце концов Кроули поднял голову и посмотрел на Азирафеля с восхитительно озорной улыбкой, прекрасно понимая, какой эффект он производит. – Кажется, ты хотел попрактиковаться на мне? Азирафель тяжело сглотнул, но с готовностью кивнул. – Да, конечно. Мне нужна... практика. Да. Кроули лег рядом с ним. Он нарочито поерзал на подушках, пока не устроился удобно, затем завел руки за голову и выжидающе посмотрел на Азирафеля; его губы расплылись в хитрой усмешке. – Я готов. Делай самое худшее. Нет, забудь, делай самое лучшее. Несмотря на то, что он был заведен до упора, как карманные часы, Азирафель усмехнулся, поворачиваясь на бок и опираясь на локоть. Все еще улыбаясь, он жадно впитывал взглядом обнаженный торс Кроули. При всей худобе плечи того были соблазнительно широкими, а под кожей груди и живота перекатывались рельефные мышцы. Он не был особенно волосат, но тонкие темные волоски покрывали его грудь, сужаясь в тонкую линию по направлению к гладкому животу. Свет свечи был слишком тусклым, чтобы разобрать цвет, и Азирафель задался вопросом, были ли волосы на его груди тоже рыжими. Их уроки до сих пор проходили только ночью, и он подумал, что, возможно, стоит предложить дневное занятие, чтобы выяснить это... Он протянул руку и провел по дорожке волос вверх от того места, где они исчезали в панталонах Кроули. Живот того вздрогнул под его пальцами, и Азирафель услышал мягкий вдох, когда очертил круги вокруг его сосков. Он плотно прижал ладонь к ребрам Кроули и опустил голову к одному из них, ведомый желанием, которое, словно жидкий огонь, бежало по венам – лизать его с тем же пылом, что только что показал Кроули. Как только его губы коснулись соска, он замер. «Это же урок», – напомнил он себе в очередной раз. Следовало быть внимательнее. Какова была техника? То самое упоительное вращение языком, он это помнил, но начинал ли Кроули сразу с этого? – Все в порядке, ангел, – подбодрил его Кроули шепотом. – Не думаю, что здесь можно сделать что-то неправильно. Просто представь, что слизываешь соус с ложки. О! Это он мог. Азирафель провел языком по соску долгим, тягучим движением, затем еще раз, наслаждаясь тем, как вершина твердеет под его лаской. – Вот так, – прерывисто произнес Кроули, едва заметно двигаясь под ним. – Теперь, э-э, соси, но не сильно, чтобы не оставить синяка, и не переставай водить языком. Он с готовностью повиновался и был вознагражден тихим стоном Кроули. Это вдохновило, и Азирафель принялся за дело еще старательнее, стремясь повторить то, что запомнил из демонстрации. Ах да, вращение языком... он попробовал это, и результат превзошел все ожидания: Кроули совершенно очаровательно извивался под ним, вцепляясь в плечи Азирафеля и издавая не менее восхитительные звуки. Он упивался возможностью лизать и посасывать, наслаждаясь явным удовольствием Кроули даже больше, чем ощущением твердого соска. Спустя время он поднял голову. – Как у меня получается? – Проклятье... Ах... ты хорош, это хорошо, очень хорошо! Погоди, нет – я не должен этого говорить – э-э, тебе явно нужно еще много практики. Прямо сейчас... На мне. Азирафель хмыкнул, переходя к другому соску. – Что ж, мой любимый учитель велел мне уделять обеим сторонам равное внимание, так что считай меня своим послушным учеником. Кроули выгнулся навстречу с дрожащим вздохом, когда Азирафель приступил к выполнению своего обещания. Его руки ласкали плечи Азирафеля, поднимались к шее, зарывались в волосы, время от времени сжимаясь в ответ на движения его языка. Азирафель провел рукой по боку Кроули к его бедру, затем скользнул пальцами к плоскому животу, который мелко вздрагивал. Он коснулся впадинки пупка, спускаясь еще ниже... пока не остановился у пояса панталон Кроули, играя пальцами с краем ткани. Рука Кроули накрыла его ладонь, сжала ее и повела ниже, пока не оказалась на выпуклости в штанах. Азирафель не удержался: он обхватил пальцами эту твердую форму сквозь ткань и нежно сжал, чувствуя, как его собственный пах стягивает от стона Кроули. Бедра Кроули подались вверх навстречу его руке в явном призыве. Пальцы Азирафеля сжались вокруг этого манящего объема, и он начал двигать рукой вверх-вниз, охваченный страстью. Он забыл о всякой технике, продолжая лизать и сосать соски Кроули влажным, открытым ртом, ловя каждое движение, которое заставляло того ахать или издавать невнятные звуки наслаждения. – Боже, да, ангел, да... В молодости Азирафель пару раз пробовал заниматься любовью с женщинами и справлялся вполне сносно, несмотря на то, что мужчины интересовали его гораздо больше. Понять, что делать между их ног, помимо самого очевидного, ему всегда казалось делом немудреным. Но ему гораздо больше нравилась форма мужской эрекции в его руке или во рту, даже когда собственное тело подводило его. И сейчас он упивался ощущением твердого ствола Кроули, поглаживая его с жадностью; это было куда лучше любой женщины... Эта мысль неприятно вернула к действительности. Его рука замерла. Что он делает? Цель этих уроков – подготовить его к будущей жене, пробудить реакции его тела. Продолжение связи с мужчиной лишь мешало бы его брачным целям. Усилием воли, которое причинило ему почти физическую боль, он отнял руку и тяжело опустил голову, прижавшись лбом к груди Кроули. Спустя мгновение он почувствовал, как пальцы Кроули нежно перебирают его волосы. – Ангел? – Мне так жаль, – проговорил Азирафель убито, с горечью понимая, что ведет себя как самый последний искуситель. После долгой паузы Кроули произнес: – Все в порядке. Я справлюсь. И добавил легко: – Ты же знаешь, что, вопреки рассказам похотливых юнцов, набухшие яйца на самом деле не убивают нас, верно? Азирафель слабо усмехнулся, затем сел на край кровати. Ему было стыдно, что он позволил всему зайти так далеко – это было крайне невнимательно по отношению к Кроули. Через мгновение Кроули тоже сел и прикоснулся губами к плечу Азирафеля. Азирафель закрыл глаза, одновременно страдая и тая от нежной интимности этого жеста. Губы Кроули задержались на мгновение, затем он встал с кровати, чтобы собрать свою одежду. У двери он помедлил и оглянулся. Свет свечи придавал его коже золотистый оттенок, а его глаза в полумраке казались темнее обычного, затуманенные тенью нерастраченного желания. Он выглядел так невыносимо притягательно, что Азирафель едва сдержал почти неконтролируемый порыв позвать его обратно, что было вдвойне трудно, ведь он знал – Кроули вернется. – Спи крепко, ангел. Азирафель заставил себя выдавить подобие улыбки сквозь горькую тоску в сердце. – И ты, мой дорогой. До завтра. Когда Кроули закрыл дверь, Азирафель со стоном откинулся на кровать. Он подумал о том, чтобы удовлетворить свою медленно остывающую эрекцию, но это казалось неправильным после того, как он отказал в этом Кроули. Он представил, что Кроули, возможно, сейчас сам заботится о себе в своей комнате, и это видение заставило его сердце болеть от желания пойти к нему и закончить начатое. Той ночью он еще долго не мог уснуть. Примечание автора. Вся ответственность за появление этой сцены целиком лежит на моей бете, которая заявила, что раз уж это викторианский фик, то figging там просто обязан появиться, ведь в ту эпоху подобное практиковали. Невинная я только и спросила: «А что это вообще такое?» Я полезла искать и подумала: «О нет, ни за что я об этом писать не стану…» – а потом вдруг увидела идеальную сцену, куда это вписывалось. И временами я совершенно бессильна перед требованиями своей музы, распутной чертовки. Figging – это практика введения очищенного корня имбиря в анальное отверстие. У большинства людей он вызывает сильное жжение, порой весьма болезненное, однако эффект длится около получаса, постепенно ослабевает и не причиняет физического вреда. Существуют свидетельства, что подобным образом имбирь использовали еще в Древней Греции. В викторианскую эпоху, когда порка и флагелляция были популярными эротическими развлечениями, его иногда применяли во время таких практик: сжатие вокруг имбиря усиливало ощущение жжения. Таким образом это либо добавляло остроты общим ощущениям, либо побуждало принимающую сторону расслабить мышцы и легче перенести порку. Без регулярных омовений и дезодорантов большая часть человеческой истории была, откровенно говоря, весьма… пахучей. В XIX веке самые распространенные одеколоны, или «туалетные воды», представляли собой однонотные ароматы, разбавленные дистиллированной водой или спиртом. Более тяжелые и сложные композиции оставались роскошью для обеспеченных людей. Старейшим одеколоном считается Acqua di Colognia, созданный в 1533 году для королевы Екатерины Медичи доминиканскими монахами, управлявшими аптекой во Флоренции, и поразительно, что его можно приобрести и сегодня. Верхние ноты – бергамот, нероли, амальфитанский лимон и мандарин; средние – петитгрейн, лаванда, розмарин и гвоздика; базовая нота – бензоин. Я обычно стараюсь избегать повторяющихся имен персонажей, но Антуан Клоде – реальное историческое лицо, один из первых коммерческих фотографов Англии, снимавший даже королеву Викторию. Он внес значительный вклад в развитие фотографии, которая в 1840-х годах только начинала становиться доступной (пусть и состоятельной) публике. С 1841 по 1851 год он держал студию на крыше Adelaide Gallery в Лондоне, а в 1851 году перенес бизнес на Риджент-стрит, где основал то, что называл «Храмом фотографии». Названия с «Temple of…» в викторианскую эпоху встречались довольно часто, и это одна из причин, по которым я выбрала подобное название для этой истории.