Храм Муз

Предупреждение: в этом флэшбэке стажеров в наказание за ошибки по одному разу бьют розгой. Этот флэшбэк можно пропустить – для основной сюжетной линии он не является обязательным. Кроули, 1832 год, Париж, Франция Ученики собрались в столовой, которую обычно делили между собой все работники борделя. Простой, грубо отесанный длинный стол преобразился до неузнаваемости: тонкая скатерть из белого льна буквально сияла под изящными фарфоровыми тарелками и серебряными приборами, расставленными с предельной точностью. Сегодня им предстояло применить на практике уроки светского этикета. Хотя в «Вечном пламени» не было официальной столовой, иногда покровители приглашали своих любимцев на званые обеды, или же группу работников нанимали для участия в частных приемах. Ожидалось, что они будут вести себя столь же безупречно, как любые знатные особы. Даже более того: клиенты щедро платили за иллюзию изысканности, и любая ошибка привлекла бы внимание к их низкому происхождению, бросая тень на Люсьена и качество его заведения. Кроули слегка потянул воротник, так как не привык к ощущению туго застегнутой рубашки и шейного платка, высоко намотанного вокруг горла. Но он пришел в восторг, когда Люсьен выдал ему эту новую парадную одежду для вечернего урока. Никогда не имевший ничего столь изысканного, он с огромным удовольствием облачился в наряд. Они с Филиппом одевались отдельно от девушек; Люсьен показал им, как завязывать галстуки и укладывать волосы помадой, разделяя их на прямой пробор и зачесывая назад со лба. Когда Кроули вошел в столовую, он чувствовал себя настоящим щеголем, и это чувство лишь усилилось под восхищенными взглядами девушек. Мари издала негромкий свист. – Ну и вид у тебя – просто загляденье. Куда подевался тот конюх? Он самодовольно выпрямился, приняв лихую позу. – Я сбросил его в самую глубокую яму, какую нашел. Он больше никогда не увидит белого света, если я смогу на это повлиять. Она подошла ближе, чтобы смахнуть соринку с его плеча. – О, он был не так уж плох. Мне нравятся оба, пожалуй. Кроули улыбнулся ей, польщенный, хотя и считал, что Мари просто проявляет любезность. В свою очередь, он восхитился ею. Она тоже была прелестно одета в платье из светло-коричневой тафты, поблескивавшее в свете ламп. Глубокий вырез обнажал ее смуглые плечи и пышную грудь, высоко поднятую и плотно зажатую корсетом. По моде того времени корсет был зашнурован туго, чтобы сузить талию и подчеркнуть щедрые изгибы бедер. Темные волосы девушки были аккуратно заплетены, а локоны обрамляли лицо. – Посмотри только на себя – ты просто конфетка! Э-э, я имею в виду, вы сегодня выглядите изысканно, миледи. Яркость ваших щек посрамила бы звезды. На щеках Мари показались ямочки. – Благодарю вас, милорд. Вы необычайно добры, раз говорите такое. – Затем она пробормотала вполголоса: – Обещай, что поймаешь меня, если я брякнусь в обморок прямо за столом? Этот трижды проклятый корсет затянули так, что я едва дышу. Пока Кроули сочувствовал ей, в комнату вошел Люсьен и занял место во главе стола. Все замолчали и повернулись к нему. – Когда объявят обед, если у вас есть покровитель, вы возьмете его под руку, чтобы он сопроводил вас в столовую. Если же покровителя нет и вы мужчина – предложите даме сопроводить ее к столу. Начинайте. Филипп предложил руку одной из близнецов, а Кроули повернулся к Мари, коротко поклонился и протянул правую руку. – Не окажете ли мне честь сопроводить вас к обеду? – Левую руку, Антуан, – хлестнул голос Люсьена. Кроули поспешно повиновался, раздосадованный тем, что уже совершил ошибку. Мари кротко улыбнулась, ее блестящие локоны качнулись, когда она присела в шутливом реверансе, прежде чем принять правильно предложенную руку. – Вы крайне любезны, сударь, – ответила она преувеличенно медовым голосом, комично хлопая ресницами. Из всех учеников Мари нравилась Кроули больше всех. Она часто выбирала его, чтобы попрактиковаться в уроках, и между ними установились теплые, полные подтрунивания отношения. Похоже, ей доставляло особое удовольствие то, как раздражающе легко он краснел, и она старалась вызвать этот румянец при каждом удобном случае, но никогда не переходила черту и вовремя останавливалась, если он начинал заикаться от острого смущения. Кроули осторожно ткнул ее локтем, сопровождая к столу, и отодвинул стул. У Мари же хватило наглости всем весом наступить ему на ногу, умело скрыв это за пышной юбкой. Под бдительным оком Люсьена Кроули не мог ответить тем же, но бросил на нее взгляд, обещавший, что эти выходки не будут забыты, после чего вернулся, чтобы предложить руку Шарлотте. Или, может быть, Тилли – он не был до конца уверен. Обычно он различал близнецов, но сегодня они оделись одинаково: в парные клетчатые платья в полоску цвета шалфея и крема, подчеркивавшие зелень их глаз и теплые блики в волосах. Они даже позаботились о том, чтобы уложить волосы одинаково – с четким пробором посередине и локонами по бокам. Ему удалось усадить Шарлотту/Тилли без происшествий, после чего он сам занял место между двумя дамами. К тому времени Филипп проделал то же самое с другой сестрой, и Люсьен позвонил в колокольчик. Когда дверь открылась и слуги внесли подносы с едой, Люсьен встал, заложил руки за спину и пронзительным взглядом обвел присутствующих, как генерал, осматривающий войска. – Все это, – он указал на стол одной рукой, – не для вашего чревоугодия. Это для того, чтобы доказать мне: вы способны вести себя безупречно во всех отношениях. Если бы моим клиентам нужна была потаскуха с дурными манерами, они отправились бы в доки. Люди дорого платят за изысканное общество, которое я предоставляю, и оплошностей из-за лени или неумелости я не допущу. Он вытянул вторую руку, в которой оказался тонкий хлыстик длиной примерно с мужское предплечье, и постучал им по ладони. – Чтобы вы отнеслись к этому серьезно, за ошибки последует немедленное наказание. Мой опыт подсказывает, что многие уроки усваиваются лучше, если у человека есть определенная мотивация к совершенствованию. Все посмотрели на него с опаской. Когда Люсьен участвовал в их обучении, он был суровым надзирателем, не знающим жалости к ошибкам, но это был первый раз, когда было прямо сказано о физическом дисциплинарном взыскании. Их внимание отвлекли слуги, начавшие подавать первое блюдо. Пока суп разливали по тарелкам, Кроули внимательно посмотрел на приборы. Их было достаточно легко запомнить на уроках. Более короткая и широкая ложка предназначалась для супа. Кроули уже потянулся было к ней, но в последний момент вспомнил, что нужно проверить, всех ли обслужили. Поскольку это было не так, он отдернул руку и сложил ладони на коленях в ожидании и тихо выдохнул с облегчением, когда краем глаза увидел, как Люсьен начал обходить стол, внимательно следя за всеми. Когда всех обслужили, воцарилась атмосфера нерешительности, затем Филипп отважно взял суповую ложку и опустил ее в тарелку. Поскольку выговора не последовало, остальные последовали его примеру. Кроули попробовал суп и внутренне поморщился, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. Это было пюре из моркови, совершенно не в его вкусе, но он знал, что должен съесть хотя бы немного из вежливости, а если хозяин попросит высказаться – отозваться о блюде с восхищением. Он начал быстро глотать ложку за ложкой, чтобы скорее покончить с этим, но тут же получил замечание. Люсьен многозначительно постучал хлыстиком по столу рядом с тарелкой Кроули. – Антуан, вы не на состязании по скоростному поеданию пищи, чтобы заглатывать еду, словно уличный беспризорник. Кроули кивнул и замедлился. – Пока вы обедаете, – обратился Люсьен ко всем присутствующим, – вы должны уделять внимание своим спутникам. Никогда не забывайте: ваша цель в этой обстановке – не набить животы, а быть приятным собеседником. Мари повернулась к Кроули и заметила, как прелестно сервирован стол. Он согласился, а затем поочередно обменивался фразами с ней и с Тилли (или все-таки Шарлоттой?) по другую сторону от себя, но вдруг подскочил на стуле, почувствовав резкую полосу жара на спине, сопровождаемую щелчком хлыстика Люсьена. – Нечего сутулиться за столом, будто у вас хребет змеи, а не мужчины. Кроули поспешно выпрямился, его лицо горело от смущения сильнее, чем спина, которая болела не так уж сильно благодаря слоям одежды. Девушкам и так приходилось держать спины безупречно прямыми из-за корсетов на китовом усе, а Филипп тут же вытянулся в струнку, следуя примеру Кроули. После короткой паузы беседа возобновилась, но вскоре ее прервал очередной щелчок хлыста – на этот раз по спине одной из близнецов. – Тилли, никогда не дуй на суп, словно ты фыркающая лошадь! Помешивай его ложкой – медленно, не расплескивая – и жди, пока он остынет. Стараясь больше не совершать ошибок, они закончили первое блюдо без происшествий. Кроули удалось впихнуть в себя лишь половину супа, и он с опаской поглядывал на Люсьена, но, видимо, это не считалось проступком, так как комментариев не последовало. Тарелки убрали и принесли второе блюдо: аппетитное жаркое из говядины, рыбу, французскую фасоль и запеченные корнеплоды. Под бдительным взором Люсьена «гости» осторожно передавали друг другу тарелки. – Неужели, Тилли... – Кроули гадал, как Люсьен их различает, или же это была Шарлотта, которая просто побоялась его поправить? – Должно быть, я ошибаюсь, видя, что вы едите прежде, чем всех обслужили. Вам нужно спешить на другую встречу, о которой я не осведомлен? Тилли покачала головой, густо покраснев, и отложила вилку. Кроули подождал, пока всех обслужат, затем аккуратно отрезал кусочек мяса и уже собрался отправить его в рот, но вздрогнул, когда огненная полоса хлыста прошлась по его руке. – Я поражен, видя, что вы тянете нож в рот, Антуан! Нож используется только для того, чтобы резать, но никак не для еды. Кроули отложил нож, злясь на себя; становилось до боли ясно, что ему предстоит изживать все вредные привычки, копившиеся всю жизнь. Теперь он вспомнил, как на уроках им объясняли правила использования ножа, но, честно говоря, он не мог заставить себя проявить интерес к обеденному этикету и легко отвлекался на мысли об их куда более увлекательных занятиях по искусству соития. Право слово, если выбирать между заучиванием того, какой прибор для какого блюда предназначен (и ЗАЧЕМ их так много?), или раздумьями об уроке куннилингуса, который им только что демонстрировали на апельсинах, его вряд ли можно было винить в невнимательности. После того урока он с некоторым весельем подумал, что, возможно, больше никогда не сможет смотреть на апельсины как раньше. – Я не должен слышать, как кто-то из вас жует, и, ради всего святого, держите рот закрытым и никогда не говорите с набитым ртом. Мари, зубцы вилки должны быть направлены вниз, когда вы подносите ее к губам. Кроули уже поздравил себя с тем, что не забыл направить зубцы вилки в нужную сторону, но замер, когда Люсьен протянул из-за его спины: – Вы продолжаете разочаровывать меня, Антуан. Неужели у вас настолько не хватает манер, что вы позволяете себе есть левой рукой? Известно, что леворукость приравнивают к глупости и сомнительной честности. Хотя я не верю в подобную чушь, это не имеет значения, так как приличия должны соблюдаться. Руку, Антуан. Кроули сжал челюсти и посмотрел на Люсьена. Ему не привыкать было к затрещинам от дяди, когда он отлынивал от работы или дерзил, но это прекратилось, когда он сравнялся с дядей ростом. Теперь, будучи взрослым, он определенно не привык безропотно принимать удары в качестве наказания. Люсьен скрестил руки на груди и вздохнул. – Поверьте, я не нахожу в этом удовольствия. Это лишь средство достижения цели, метод тренировки вашего ума и тела, чтобы не допускать ошибок. Помедлив, Кроули поднял левую руку, не отрывая взгляда от Люсьена. Он твердо держал ее в воздухе и не дрогнул, когда хлыст опустился на тыльную сторону ладони, оставив за собой жгучую полосу. Кроули опустил руку и вернулся к еде, игнорируя пульсирующую боль. По крайней мере, Люсьен не требовал от него пытаться писать правой рукой – его почерк и так был достаточно плох. Поскольку было крайне маловероятно, что ему когда-либо придется писать в присутствии покровителя, Люсьена это не заботило, но он строго следил за тем, чтобы во всем остальном на людях Кроули казался правшой. Кроули решительно сосредоточился на безупречности своих манер до конца обеда, готовый к новому удару, но, к счастью, следующей целью Люсьена стал кто-то другой. – Филипп, вы, должно быть, спутали мою столовую с дешевым трактиром, ибо я вижу, что вы закончили гораздо раньше своих спутников. Быстрая еда – это не только дурные манеры, но и вред для пищеварения. Неужели вы не слышали, что Наполеон проиграл одну из величайших битв в своей жизни из-за того, что слишком быстро ел? Это факт: его излишняя поспешность во время обеда вызвала тяжелое несварение желудка, которое не давало ему спать всю ночь и помешало полноценно командовать сражением на следующий день. И не заблуждайтесь, – продолжал он, обводя комнату широким жестом, – вы подобны солдатам, и ваш долг – содержать свое тело в готовности к службе во всех смыслах. – Право слово, Антуан, я потрясен, видя, что вы не вытерли рот перед тем, как выпить. Неужели вам обязательно столь явно выставлять напоказ свои плебейские замашки, пачкая стекло жирными губами? Кроули покраснел, обливаясь потом, и поспешно воспользовался салфеткой. Он смутно помнил это из уроков, но по мере того, как обед продолжался, напряжение от попыток вспомнить и применить все правила заставляло его совершать все больше ошибок. Он не забыл отламывать маленькие кусочки от хлеба вместо того, чтобы кусать целую булку, но тут же забыл, что нельзя использовать хлеб, чтобы собирать подливку. Кроули вспомнил, что не следует пользоваться ножом для рыбы, но тут же снова получил удар по руке, когда потянулся к солонке, чтобы взять соль щепоткой. – Всегда используйте соляную ложечку по назначению. Приборы, несомненно, были изобретены позже пальцев, но поскольку мы не дикари, мы будем использовать их так, как положено. Удивительно, как ученики вообще могли что-то есть, но они решительно продолжали, пока Люсьен кружил вокруг них с бесконечными наставлениями, время от времени подчеркивая свои слова резкими ударами хлыста. Хотя замечаний не избежал никто, было очевидно, что Кроули досталось больше всех. Одна из близнецов слева от Кроули справлялась лучше всех, она ела изящно, словно родилась в знатной семье, но к концу обеда ее сестра выглядела так, будто вот-вот расплачется. Кроули тихо вздохнул с облегчением, когда с последним блюдом было покончено, и уже начал расслабляться, радуясь окончанию испытания, когда совершил еще одну ошибку. Терпение Люсьена, казалось, подошло к концу, когда он рявкнул: – Антуан, что, черт возьми, это значит – вытирать лоб салфеткой? Вы принимаете ее за банное полотенце? Должно быть, мне стоит утешиться тем, что вы не пошли дальше и не использовали ее как носовой платок, чтобы высморкаться? – Да, сударь. Прошу прощения, сударь, – с несчастной миной ответил он. – Мне не нужны ваши извинения, – резко оборвал его Люсьен. – Мне нужны ваши манеры, которых вам сегодня катастрофически не хватало. Кроули поджал губы и кивнул, уставившись в скатерть. Позже, раздеваясь в спальне, он злился на себя за то, как был плох сегодня. Он привык преуспевать в каждом уроке и расслабился, полагая, что точность манер не имеет значения – куда важнее (и, честно говоря, куда интереснее) быть искусным в делах любовных, чем разыгрывать из себя аристократа. Девушки пытались утешить его, уверяя, что все было не так ужасно, как он думает. Мари сочувственно обняла его. – Я помогу тебе попрактиковаться, вот увидишь, все наладится. Честное слово, никто из нас не был идеален... ну, кроме Шарлотты, у которой, видимо, серебряная ложка в заднице застряла с рождения, кто бы мог подумать. – Шарлотта добродушно показала ей неприличный жест. – Ты не так уж плохо справился. Но когда Кроули взглянул на Филиппа, тот лишь слегка покачал головой, не предлагая подобных утешений. Кроули проклинал себя за недомыслие, полный решимости в следующий раз быть лучше. Нет, не лучше, а лучшим. *** Наши дни, 1841 год, Лондон, Англия На следующий вечер Кроули предложил сыграть в карты, чтобы скоротать время, но Азирафель признался, что не умеет играть. – Я предпочитаю чтение картам, но, похоже, это весьма популярное времяпрепровождение в джентльменских клубах и на приемах, так что, полагаю, мне стоит научиться. – Я и сам нахожу это весьма занимательным, но стараюсь быть осторожным, когда в игру вступают деньги. Однажды я лишился покровительницы из-за ее несчастной страсти к азартным играм. Она не только больше не могла позволить себе мои услуги, но и продолжала, пока не проиграла родовое поместье за карточным столом. Я слышал, что ей удалось выбраться из этой ямы, но она так и не вернулась к прежнему достатку. Некоторые даже лишали себя жизни после финансового краха из-за игры. Азирафель сокрушенно поморщился. – Да, я тоже слышал об этих трагических историях. Просто ужасно. – Ты кажешься слишком благоразумным, чтобы пасть жертвой этого порока. – Видя, как Азирафель самодовольно расплылся в улыбке от этих слов, Кроули небрежно добавил: – Возможно, все было бы иначе, если бы ставки делались не деньгами, а книгами. В таком случае, воображаю, мне пришлось бы вытаскивать тебя из игорного ада силой. Азирафель открыл рот, собираясь возмущенно возразить, но, похоже, осознал, что Кроули слишком верно подметил его характер, поэтому просто закрыл рот и состроил ему гримасу. Кроули ухмыльнулся, довольный собой, а затем предложил: – Хочешь, я научу тебя самым популярным играм? Предполагается, что светский человек умеет перекинуться в картишки. Азирафель просиял и одарил его лучезарной улыбкой. – О, это было бы чудесно, дорогой мой, очень любезно с твоей стороны. «Мне платят за то, чтобы я его ублажал, а он благодарен за уроки игры в карты», – с иронией подумал Кроули. Когда Кроули объяснил основные правила первой игры, они принялись за дело, причем Кроули время от времени давал советы. Тепло от камина наполняло гостиную, и во время игры Азирафель снял сюртук и рассеянно закатал рукава рубашки, сосредоточившись на стратегии. Кроули ловил себя на том, что украдкой поглядывает на бледную полоску обнаженных предплечий и восхищается тем, как перекатываются мышцы под кожей, когда Азирафель тянется за картой. Было даже как-то нелепо, что простые предплечья могут казаться столь манящими, но вид этой редко обнажаемой кожи казался таким же откровенным, как голая лодыжка девицы, мелькнувшая из-под юбок. Кроули становилось все труднее не отвлекаться, свидетельством чему было то, что Азирафель в пух и прах разгромил его в нескольких партиях, несмотря на то, что был новичком. Пока они играли, беседа перетекала с темы на тему, не задерживаясь на чем-то одном надолго. Разговор об импорте рома привел к обсуждению того, с чем его можно смешивать, и Кроули пообещал приготовить Азирафелю один из своих любимых составов – смесь рома, цитрусовых и специй, которую нужно выдержать в банке неделю перед употреблением. Затем их разговор свернул на язык цветов, в котором Кроули был сведущ по необходимости, так как символы эти были популярны у дам, хотя сам он втайне считал это чепухой. Азирафель выразил некоторый интерес к возможности общаться посредством цветов, но признал, что сам никогда не посылал и не получал букетов с такой целью. Кроули посмотрел на него и спросил: – Неужели ты никогда не ухаживал? Не встречал никого, кто наполнил бы твое сердце желанием осыпать его срезанными стеблями, призванными либо заверить в твоей привязанности, либо вызвать бесконечные споры о сокрытом смысле? – Он продолжил фальцетом: – «Ох, в этом букете плющ, это означает дружбу. Но я вся в смятении, ведь не знаю, имеет ли он в виду нежную дружбу или случайную! О, я вижу белую гвоздику, это символ чистой любви... но посмотрите, если я вынесу ее на свет – не кажется ли вам гвоздика желтой? А если она желтая, то это означает отказ! И – ах! Теперь я вижу вблизи: цветы завяли! Наверняка он отвергает меня, о, горе мне!» Он драматично прикрыл рукой глаза, уныло повалившись на стул, а затем выглянул из-под локтя, чтобы увидеть реакцию Азирафеля. Тот смотрел с нежным весельем, покачивая головой и посмеиваясь. – Ты неисправим. Нет, я не ухаживал таким образом. Скорее, это были взаимно полезные договоренности, не требовавшие столь замысловатых любезностей. Единственный человек, которого я когда-либо хотел заверить в своей привязанности, – это... – Он резко оборвал себя. Его глаза слегка расширились, и Азирафель опустил взгляд на стол. – О, я... э-э, твой бокал пуст. Позволь мне подлить тебе вина? Кроули было любопытно, что это за таинственная персона из прошлого Азирафеля, но лорд явно не желал об этом говорить, поэтому он не стал настаивать. Атмосфера была настолько расслабленной, что Кроули принял предложение Азирафеля не задумываясь, несмотря на привычку ограничиваться лишь одним бокалом во время работы, на мгновение забыв, что он не просто проводит приятный вечер со знакомым. К тому времени, как он вспомнил, что следовало отказаться, Кроули уже тянулся за бокалом вина, который протягивал ему Азирафель. А поскольку тот выглядел так искренне довольным, то и Кроули не нашел в себе сил отказать. Но спустя короткое время он усомнился в мудрости этого решения, когда, чувствуя приятную расслабленность в теле и легкий хмель, он уставился на аппетитные предплечья Азирафеля и импульсивно пробормотал: – Я бы тебя укусил. – Что? Стоп! Он что, это вслух сказал? Кроули моргнул и выпрямился, стряхивая истому, в которую погрузился. – Э-э, я имею в виду, у меня есть идея для сегодняшнего урока. – О? – Азирафель не отрывал взгляда от своих карт, но у Кроули было чувство, что все внимание графа теперь приковано исключительно к нему. – Укусы. Это заставило Азирафеля поднять голову, слегка нахмурившись и склонив голову набок, явно давая понять, что он, должно быть, ослышался. – Что ты сказал? – Я хочу научить тебя, как кусать партнера. На самом деле Кроули больше всего на свете хотелось нежно прикусить предплечья Азирафеля, проверяя упругость мышц под кожей, а затем медленно проложить себе путь по всему остальному телу. Но он быстро сообразил: если облечь свои желания в форму урока, то он сможет уговорить Азирафеля пойти ему навстречу. Азирафель нахмурился еще сильнее. – Вряд ли меня это заинтересует, даже если моему партнеру такое по душе. Звучит крайне неприятно. Кроули широко ухмыльнулся. О, это будет весело. – Я не собираюсь сразу оставлять следы зубов, ангел. Это не то же самое, что вгрызаться в стейк. Ты мне доверяешь? – Безусловно. Этот ответ, данный мгновенно и без колебаний, как нечто само собой разумеющееся, стал очередной крылатой стрелой, что в последнее время с пугающей частотой вонзались Кроули в грудь. Он не мог не почувствовать нелепого удовольствия, перебирая пальцами карты. – Э-э, ладно. Тогда я заявляю, что это будет отличный способ продолжить твое образование. Встретимся в твоей спальне, когда доиграем? Для этого урока лучше переодеться в ночное платье. Азирафель одарил его долгим взглядом, в котором в равной степени читались сомнение и заинтересованность. – Что ж, хорошо. Я не совсем уверен, но смею полагать, что ты смог бы превратить даже визит в чертоги Люцифера в приятное приключение, если бы приложил к этому усилия. Кроули рассмеялся. – Ха, я польщен тем, что ты столь высоко ценишь мои таланты. Это напоминает мне об одной покровительнице, которая просила меня разыграть дьявола, лишающего ее невинности. – Он откинулся на спинку стула, потягиваясь всем телом в искушающей манере. – Но я определенно не прочь провести другой урок – возможно, ты предпочтешь демонстрацию именно этого? Азирафель фыркнул, вытягивая карту. – Совершенно незачем, чтобы ты притворялся со мной. Мне нравится твое общество таким, какое оно есть. При всей любви Кроули к ролевым играм в постели и при том, что мысль о подобном с Азирафелем была особенно заманчивой, привычный трепет плотского желания отступил перед чем-то иным, накрывшим его после этих простых слов. Чем-то гораздо более уютным, похожим на волну нежности, разбившуюся о его внутренние стены. Закончив игру, Кроули отправился в свою спальню и задумался над выбором ночного наряда. У него было множество шелковых, кружевных и бархатных вещей, созданных для того, чтобы радовать глаз и быть приятными на ощупь, разной степени прозрачности. Выбрав алые шелковые панталоны, он натянул их и оценил результат в высоком настенном зеркале; поправил шнурок так, чтобы они сидели ниже на бедрах и притягивали взгляд вниз. Тонкий шелк скрывал эрекцию еще хуже, чем брюки, которые были на нем во время прошлого урока, но он был не прочь искусить Азирафеля. Хотя у того была эта дурацкая идея, что он не хочет пользоваться контрактом Габриэля, было очевидно, что он находит Кроули желанным. Кроули изо всех сил старался быть терпеливым и ждать окончания контракта, прежде чем склонить Азирафеля к настоящим отношениям. Но, в конце концов, он был всего лишь человеком и не видел ничего плохого в том, чтобы выставить свои прелести напоказ, демонстрируя Азирафелю все, что тот упускает. Было несправедливо требовать слишком многого от его самообладания, когда предмет желаний находился буквально на расстоянии вытянутой руки. Так что если Азирафель поддастся и наконец позволит себе то, чего они оба хотели, – это будет совсем другое дело, и Кроули намерен был всячески этому способствовать. Приятное предвкушение вибрировало в нем, когда, накинув подходящий шелковый халат, легкой походкой он отправился к двери Азирафеля. Когда Кроули вошел, Азирафель как раз зажигал лампу; его взгляд задержался на наряде вошедшего, и он выглядел чрезвычайно обрадованным, хотя они расстались меньше часа назад. Сам Азирафель переоделся в свободную белую ночную рубашку и тонкие штаны, которые хоть и скрывали изгибы его тела, но делали вид более мягким, домашним. Кроули беззастенчиво разглядывал его, охваченный желанием почувствовать эту мягкость вокруг себя, вцепившись в него с цепкостью обезьяны. Он подошел достаточно близко и прислонился к комоду, сохраняя расслабленную позу, несмотря на то, что в крови уже начинало закипать желание. – Мне нравится видеть тебя в этом, – сказал Кроули, указывая на длинную ночную рубашку, надетую поверх штанов. – Тебе идет, ты в ней похож на ангела. Азирафель бросил на него ироничный взгляд. – Я же говорил тебе, что я не ангел. Кроули пододвинулся еще ближе и подтолкнул его локтем. – Значит, в тебе есть капля дьявольщины. Это мне тоже нравится. Щеки Азирафеля потемнели, а в уголках рта заиграла недвусмысленно довольная улыбка. Он протянул руку и с восхищением потер шелковый край халата Кроули между пальцами. – Кстати об этом: тебе это тоже необычайно идет. Истинный Дьявол. У Евы не было бы ни единого шанса, если бы ее искушал ты. «Позволь мне искусить тебя, Ангел». Когда рука Азирафеля начала опускаться, Кроули легонько перехватил ее своей. Их пальцы сплелись, взгляды встретились. В воздухе между ними повисло восхитительное напряжение. Кроули подумал о том, чтобы поднять их сцепленные руки и осыпать руку графа градом поцелуев, прокладывая путь вверх к приоткрытым губам Азирафеля. Но стоило ему решиться претворить мысли в жизнь, как Азирафель отвел взгляд и отнял руку. Азирафель откашлялся, теребя подол ночной рубашки. – Так, э-э, с чего начнется этот урок? – Ну, если ты не против, я бы хотел, чтобы ты снял ночную рубашку. На лбу Азирафеля пролегла складка. Он выглядел... настороженным или обеспокоенным. Кроули поспешно добавил: – Мы не обязаны этого делать, но урок будет эффективнее на обнаженной коже. Я сделаю все, чтобы тебе было комфортно. – Он помедлил и спросил: – Тебе будет легче, если я разденусь первым? Он старался говорить профессионально – небрежно, возможно, с налетом чувственности. Но при всех усилиях слова вышли поспешными и, к его досаде, отчаянно полными надежды. Азирафель издал короткий смешок. – Будет ли... – Он осекся, и, к разочарованию Кроули, начал было отворачиваться. Но затем замер и снова взглянул на него. – Хм. Пожалуй, это было бы... э-э, полезно. Да. С облегчением Кроули развязал пояс халата и сбросил его с плеч, позволяя ткани соскользнуть по рукам и упасть на пол лужицей алого шелка. Он стоял, положив руку на бедро, расправив плечи, слегка опустив подбородок и глядя на Азирафеля из-под ресниц. Это была отрепетированная поза, которую он несчетное количество раз использовал за эти годы. Но сейчас он поймал себя на том, что затаил дыхание, надеясь, что Азирафель сочтет его привлекательным; жажда одобрения графа была такой силы, какой Кроули не чувствовал с юных лет. Руки Азирафеля нервно комкали ночную рубашку, а его взгляд скользнул по телу Кроули, задерживаясь на плоском животе и груди, прежде чем встретиться с глазами. – Боже правый, – тихо произнес Азирафель. – Ты... – его кадык дернулся, когда он сглотнул, – ты выше всяких сравнений. Похвала, пропитанная абсолютной искренностью, мягко и медленно пробралась под кожу. Невероятно польщенный тем, что его тело понравилось Азирафелю, Кроули подошел вплотную и осторожно потянул за край ночной рубашки. – Можно? Пожалуйста. Азирафель, не отрывая взгляда от лица Кроули, кивнул. Кроули стянул рубашку и бросил ее на пол. При виде широкой груди Азирафеля, покрытой светлыми кудряшками, и округлого живота над штанами, его снова пронзило желание утонуть в этом мягком теле. Не только ради удовольствия, но и ради того, чтобы оказаться во власти этой нежной силы. Чтобы его просто обняли. Азирафель разрядил напряжение момента, отведя взгляд. Он подошел к кровати и присел на край. – Так, э-э. Много ли в этом уроке будет боли? – нерешительно спросил он. – Это не совсем то, что мне нравится. Кроули с улыбкой покачал головой. – Нет. Есть те, кому нравятся сильные укусы, но, честно говоря, большинству это не по вкусу. Грубые игры были бы совсем другим уроком. Он поднял руку, когда Азирафель открыл рот. – Если у тебя есть вопросы об этом, спроси как-нибудь в другой раз, а то я тебя знаю – ты совершенно отвлечешься. Сосредоточься на мне. Азирафель поднял на него взгляд и пробормотал с легкой улыбкой: – Это уж точно мне не в тягость, дорогой мой. В приглушенном тоне Азирафеля сквозил жар, который, как начинал осознавать Кроули, имел над ним какую-то власть. Это было чем-то похоже на то, что он чувствовал рядом с Люсьеном: непререкаемая уверенность и манящая харизма старшего мужчины притягивали его, словно планету к сияющему солнцу. Но Люсьен никогда не смотрел на Кроули так, как Азирафель сейчас, – будто сам Кроули был этим солнцем. Он подавил импульс опуститься на колени, прижаться головой к бедрам Азирафеля и умолять его оставить его себе. Такая уязвимость пугала. Он еще не был уверен, что Азирафель ответит «да», и не знал, что будет делать в случае отказа. Лучше подождать, стать настолько соблазнительным, чтобы для Азирафеля сама мысль о том, чтобы не стать его покровителем, была немыслимой. Кроули сел рядом и на мгновение собрался с мыслями, гадая, как, черт возьми, превратить укусы в оправдание для обучения. – Так, посмотрим. Для начала, к укусам нужно подвести. В большинстве случаев не стоит начинать с них сразу. Он взял Азирафеля за руку, поглаживая то самое предплечье, на которое с вожделением поглядывал вечером. – Начни с поцелуев и легких касаний языком. Смысл в том, чтобы показать свою страсть, а не причинить боль. Ты не пытаешься вырвать кусок плоти, ты лишь слегка надавливаешь зубами, чтобы партнер это почувствовал. Укусы должны быть быстрыми, буквально секунду-другую, так как долгое воздействие на одно место превращает удовольствие в боль. Он замолчал, придумывая, что бы еще добавить, продолжая ласкать руку Азирафеля. – Да, и не оставляй слишком много слюны, пусть все будет чисто. Мало кому нравится, когда на них пускают слюни. – Сначала поцелуи и ласки языком, легко и быстро, не пускать слюни, – послушно повторил Азирафель с веселыми нотками в голосе. Довольный тем, что Азирафель чувствует себя достаточно свободно, чтобы иронизировать, Кроули улыбнулся и сказал: – Тебе нужно прочувствовать силу нажатия. Если сразу укусишь слишком сильно, вот так, – он поднял руку Азирафеля и прижал рот к мышце, сжав зубы чуть сильнее, чем следовало. Подержав секунду и подавив желание продолжать, он отпустил руку, – то это отвлекает, выбивает человека из ритма. Позже, когда станет по-настоящему жарко, можно кусать и так, но даже тогда нужно внимательно следить за тем, нравится ли это партнеру. Он погладил большим пальцем красные отметины, чувствуя глубокое удовлетворение от того, что оставил на коже Азирафеля видимое доказательство своего присутствия. Кроули снова склонил голову. – Попробуй вот так. – Он снова прикоснулся губами к руке Азирафеля, провел языком и лишь слегка прихватил зубами кожу. – Видишь разницу? – Э-э, да, – ответил Азирафель севшим голосом, не отрывая взгляда от бледных красных кругов на своей руке. Кроули возобновил ласки, медленно водя кончиками пальцев по руке Азирафеля. – Теперь о том, куда кусать. Выбирай места, которые не слишком чувствительны, пока не поймешь предпочтения партнера. Для начала – никаких сосков, гениталий или внутренней стороны бедер. – Понимаю. Значит, рука – хорошее место? – М-м-м, да, но есть места и получше. – Он пододвинулся ближе. – Продемонстрировать? Азирафель облизал губы и отрывисто кивнул. Кроули коснулся губами плеча Азирафеля. – Вот здесь – очень хорошо, – прошептал он, после чего прижался ртом к плечу, легонько прошелся языком и нежно прикусил. Он с удовольствием отметил, что дыхание Азирафеля участилось. Кроули обнял его за спину; волна возбуждения пронзила его самого от реакции Азирафеля не меньше, чем от ощущения чужого тела под губами и руками. Он поднялся выше, к месту, где плечо переходит в шею. – А затем добавь немного посасывания, пока кусаешь; не настолько сильно, чтобы остался синяк, а ровно столько, чтобы усилить ощущения. Вот так. Он снова прикусил, на этот раз мягко присосавшись, прежде чем отпустить. Подняв голову, он отстранился. – Ты почувствовал разницу? – Э-э, м-м, да. – Голос Азирафеля звучал хрипло. Их взгляды встретились, и Кроули почувствовал, как дернулся член в панталонах от того жидкого жара, что горел в глазах Азирафеля – жажды почувствовать чужой рот на себе. – Готов попробовать? – с надеждой спросил он. – Да... Да. Куда ты хочешь, чтобы я тебя укусил? Пристальный взгляд Азирафеля опустился к его горлу. Кроули едва не выпалил: «В шею!», но вовремя спохватился. Он не знал, сможет ли держать себя в руках, если рот Азирафеля коснется одной из его самых чувствительных зон, понимая, что неспешность – лучший способ завоевать расположение, и не хотел спугнуть графа, набросившись на него, как дикий зверь. – Я... как насчет плеча? Азирафель согласно хмыкнул и медленно наклонился. Кроули почувствовал тепло его рта на своей коже, быстрое касание языка, а затем легчайшее давление зубов. Азирафель замер, словно ожидая одобрения, и когда Кроули поощрительно хмыкнул, осыпал его плечо чередой укусов. Член Кроули прошел путь от простого интереса до ноющей твердости за считанные секунды под ласками Азирафеля. Он чувствовал, как пульс учащается, вибрируя во всем теле по мере того, как первобытное желание брало верх. Его рука сжалась на талии Азирафеля; он изо всех сил старался не двигаться. – Где еще, Кроули? Кроули ошарашенно моргнул. – Что? – Где еще ты хочешь, чтобы я тебя укусил? – в голосе Азирафеля слышалась настойчивость. Кроули с трудом взял себя в руки, пытаясь осознать вопрос. «Где угодно, везде». Он повернулся, чтобы забраться на кровать, потянув Азирафеля за собой, пока они не улеглись бок о бок. – Просто... пробуй. Экспериментируй. На мне, – хрипло сказал он, сгорая от желания снова почувствовать рот Азирафеля. Он со стоном облегчения расслабился, когда Азирафель послушно склонил голову и начал покрывать его торс поцелуями, время от времени прикусывая кожу. Рот Азирафеля скользил по его груди, ласка языка вызывала покалывание, а зубы лишь слегка надавливали, прежде чем переместиться на новое место. По мере того как он продолжал, кожа Кроули становилась все более чувствительной. Когда щека Азирафеля задела сосок Кроули, тот не удержался и выгнул грудь в безмолвной мольбе. Азирафель помедлил, а затем повернул голову и обхватил сосок губами, нежно лаская его языком и посасывая. Кроули ахнул от ощущения, которое пронзило его насквозь и сосредоточилось в самом паху. Азирафель ответил одобрительным мычанием и глубже втянул сосок в рот, лениво водя по нему языком, пока его рука медленно скользила вверх-вниз по боку Кроули. Кроули смутно понимал, что должен давать какие-то указания или советы, но, честное слово, это было чертовски идеально. В конце концов Азирафель вернулся к плечу, оставляя на нем дорожку легких укусов. – Ну как я справляюсь? – пробормотал он в перерывах. Когда Кроули не ответил, он прервался и заглянул ему в лицо. Точно. Урок. Кроули судорожно пытался придумать хоть что-то, лишь бы Азирафель не останавливался. – Нг-х, да, очень хорошо. Э-э, может быть, используй больше языка и чуть сильнее надавливай. Я должен чувствовать это именно как укус, но мягкий, как... ну, что-то... э-э... мягкое. Азирафель склонил голову набок, делая вид, что серьезно обдумывает задачу. – Очевидно, сила не должна быть такой, как если бы я вгрызался в мясо. Может, как в вареное яйцо? Хм... нет, кажется, я понял. Как спелый персик. Из тех, что слегка перезрели на исходе лета и стали такими нежными, что от малейшего укуса сок течет по подбородку. Кроули невольно застонал. Он понятия не имел, почему образ Азирафеля, впивающегося зубами в перезрелый персик, вдруг показался ему невыносимо горячим, но его член явно разделял это мнение, пульсируя под шелком панталон. – Да, это метко, персик, да, кусай меня, как персик, – забормотал он, а затем снова застонал, когда Азирафель послушно склонился и укусил его – на этот раз с более уверенным движением языка и идеальным давлением зубов, отчего Кроули запрокинул голову, а его дыхание пресеклось хриплым звуком. Азирафель довольно хмыкнул и продолжил путь вниз по торсу. Пока он прокладывал дорожку укусов по его животу, задевая зубами край пупка, он мурлыкал так, словно Кроули был каким-то изысканным лакомством. Кроули пришло в голову, что Азирафель издает точно такой же восторженный звук, когда пробует особенно вкусное блюдо. – Ты сейчас о персиках думаешь, да? Смех Азирафеля отозвался вибрацией на животе Кроули, когда тот переключился на его бок. – Возможно. Кроули рассмеялся. – Надо было догадаться, что с тобой нужно говорить на языке, который тебе до боли знаком. Видишь ли, милорд, для этого урока тебе нужно кусать меня, как персик, сосать, как рахат-лукум, лизать, как мороженое... ха, а если я скажу касаться меня, как огурца, твоя рука окажется у меня в штанах? К несчастью, он не учел, что Азирафель находится в позиции, позволяющей весьма эффективно отомстить, и тот укусил его гораздо сильнее, чем прежде. Кроули вскрикнул, а Азирафель взглянул на него с ухмылкой. – О, мне ужасно жаль, – сказал он без тени раскаяния. – Вижу, я перестарался. Я не очень прилежный ученик, правда? – Если только ты не напрашиваешься на порку, – парировал Кроули. Брови Азирафеля взлетели вверх. – Это одна из услуг, которые ты предоставлял? – Да. Кому-то это нравится, – рассеянно ответил Кроули, надеясь, что Азирафель вернется к ласкам. – Понимаю. А тебе? – Хм? О, я не против отшлепать кого-то. Меня это не особо заводит, но мне нравится видеть, как партнер получает удовольствие, и это достаточно безобидно. В борделе ему приходилось делать вещи и покруче шлепков, так как это был популярный запрос. У него не было проблем с тем, чтобы отшлепать кого-то рукой или лопаткой, но причинять настоящую боль ударами он не любил. Клиентов, жаждавших подобного, он перенаправлял к кому-то вроде Амели, которая специализировалась на таких делах. – И... приходилось ли тебе самому быть в роли получателя? Кроули был рад тусклому свету, который, как он надеялся, скрыл жар, приливший к лицу. Он изо всех сил старался не напрягаться при мысли о том, как он лежит на широких бедрах Азирафеля, а его тяжелая ладонь опускается на ягодицы, но потерпел полное фиаско. Голос его прозвучал немного сдавленно: – Да, много раз. Конечно, Азирафель заметил. К досаде Кроули, он отстранился и сел на край кровати. Голос его звучал расстроенно: – Приношу глубочайшие извинения за столь бестактный вопрос. Могу лишь представить, каково это – когда тебя бьют против воли. – Нет-нет, ты все не так понял, – поспешно сказал Кроули, приподнимаясь на локтях. – Я... – он запнулся. Азирафель повернулся к нему, и на его лице читалась искренняя тревога. Он протянул руку и накрыл ладонь Кроули. – Мой дорогой мальчик. Если хочешь поделиться, я – весь внимание. Кроули спустил ноги с кровати и сел рядом с Азирафелем. Он смотрел на свои руки, поглаживающие шелк панталон. – Все не так, как ты думаешь. Меня научили это любить. – Научили? Что ты имеешь в виду? Кроули выдохнул. – Нас приучали получать удовольствие от определенных вещей, и порка была одной из них. Я раздевался и ложился лицом вниз на обитую раму в форме буквы «А», – он соединил кончики пальцев, показывая форму, – там были отверстия для доступа к... ну, к гениталиям. Меня, э-э, стимулировали, пока пороли. Если эрекция пропадала, они переставали бить и ласкали меня, пока я снова не становился твердым, а потом продолжали порку. Они делали это снова и снова, пока у меня не выработался условный рефлекс: я возбуждался от самих ударов. Он замолчал, внезапно осознав, насколько он откровенен. Он годами не вспоминал об этой части своего обучения, не говоря уже о том, чтобы обсуждать это с кем-то за пределами борделя. Он рискнул взглянуть на Азирафеля; сердце неприятно сжалось, когда он увидел на его лице выражение ужаса. – Боже мой. Это... это чудовищно. Кроули поморщился, скрестив руки на животе. – Знаю, звучит скверно, и, наверное, так оно и было, но ты должен понять: ощущения были очень, очень приятными. Когда мне наконец позволяли, я кончал так сильно, что искры из глаз сыпались. Знаю, это... извращенно, и я понятия не имею, понравилось бы мне это без всякой дрессировки, но так или иначе, мне это нравится... очень. У него все внутри оборвалось от взгляда Азирафеля – шок вперемешку с чем-то, подозрительно похожим на жалость. Кроули быстро вскочил, подхватил с пола халат и набросил его на плечи, направляясь к двери. – Так, ну ладно. Молодец, отличный урок, считаю, тему укусов ты освоил. Увидимся завтра за завтраком. – Кроули, постой... – Я попрошу миссис Беннет приготовить те блинчики, которые тебе нравятся, хорошо? До завтра. Он закрыл за собой дверь и почти бегом бросился по коридору в свою комнату, где рухнул на кровать. «Тупица, тупица, тупица». Первое правило: никогда не рассказывай клиентам ничего личного о своем прошлом. Он расслабился рядом с Азирафелем и явно зашел слишком далеко, судя по его взглядам. Кроули и представить не мог, что думает о нем граф после таких откровений. Отвращение, скорее всего. Впервые он почувствовал ярость по отношению к Люсьену за то, во что тот его превратил. Он сам об этом просил, даже умолял, но он никак не мог знать, что это сделает его существом с извращенными желаниями и ограничениями, которые доводят его до бешенства, когда он не может даже... Стук в дверь прервал его самобичевание. Он вздохнул, натянул подушку на голову и всерьез подумал о том, чтобы не отвечать. Но он знал, что Азирафель ждет по ту сторону, поэтому после долгой паузы неохотно отозвался: – Входи. Он услышал, как открылась дверь, пауза, затем мягкие шаги. Кровать прогнулась под весом Азирафеля, и Кроули почувствовал, как чья-то рука нерешительно легла ему на спину. – Прости меня. Я повел себя крайне нечутко. Я просто был... удивлен. – Удивлен тем, какой я извращенец? – горько спросил Кроули, не вылезая из-под подушки. – Кроули, нет! Ты не извращенец! В том, что тебе это нравится, нет ничего плохого, и мне искренне жаль, что я заставил тебя думать иначе. Прошу твоего прощения. Кроули издал согласный звук. Ему все еще было не по себе, но его очень успокоило то, что Азирафель так быстро пришел и искренне извинился. Помолчав, Азирафель нерешительно добавил: – Не могу сказать, что одобряю методы того заведения, это кажется... впрочем, не мне судить. Но я никогда не стану хуже относиться к партнеру из-за того, что его предпочтения не совпадают с моими. Мне все равно доставляет огромную радость возможность доставить ему удовольствие. Кроули шевельнулся и выглянул из-под подушки. – Погоди... ты когда-нибудь, э-э, делал это? – Ну, нет, именно это – никогда. Я мало что об этом знаю, кроме самых очевидных вещей. – О. – Кроули обдумал услышанное. – Хотел бы ты, хм, взять урок? Азирафель, казалось, задумался. В конце концов он ответил: – Не думаю, что это... распространенное предпочтение, так что нет, спасибо. Не вижу смысла брать такой урок. Кроули решительно подавил вспыхнувшее чувство разочарования. Он вздохнул и признал, что пора перестать вести себя как капризный ребенок. Сбросив подушку с головы, он перевернулся и сел, обхватив колени руками. – Хорошо. Уверен, я смогу придумать другой урок, который будет тебе полезен. Азирафель посмотрел на него с мягкой улыбкой. – В этом я не сомневаюсь. Ресницы Азирафеля дрогнули, а затем он неожиданно подался вперед и коснулся губ Кроули своими. Кроули замер от неожиданности: это был первый раз, когда Азирафель сам инициировал поцелуй. Прежде чем его мозг успел сообразить, что происходит, и ответить на ласку, все закончилось – Азирафель отстранился. Он встал и направился к выходу. У самой двери Азирафель помедлил и обернулся. – Кроули? – Да? – Я бы точно не отказался узнать об этом побольше с подходящим партнером. Кроули уставился на него, пытаясь разгадать смысл этой загадочной фразы. Стоит ли ему предложить частный урок в будущем, если вдруг окажется, что жене Азирафеля нравится порка? Эта мысль вызвала неприятное чувство в животе. Не зная, что ответить, он лишь выдавил: – Понятно. Доброй ночи, ангел. – Доброй ночи, Кроули, – последовал тихий ответ. – Спи крепко. Примечание автора. Мой брат – левша и, к счастью, родился в эпоху, когда это уже считалось допустимым. Левши, вероятно, и без меня знали, что в разные периоды истории, особенно в XVIII и XIX веках, а в Америке вплоть до 1960–1970-х годов, к ним относились крайне сурово. В викторианскую эпоху леворукость связывали с глупостью, дикостью и склонностью к преступлениям. Детям, которых ловили за письмом левой рукой, могли привязать ее к спинке стула или подвергнуть телесному наказанию, чтобы отучить. Причины были разными. Отчасти дело заключалось в том, что любая черта, присущая меньшинству, легко воспринималась как «ненормальная» или «противоестественная». Во многих религиозных представлениях правая рука Бога считалась избранной, а левую связывали с сатанизмом и колдовством – крайне опасной ассоциацией во времена охоты на ведьм в Салеме. В некоторых культурах существовало и более практическое объяснение: правую руку использовали для еды, левую – для личной гигиены, из-за чего левая получила репутацию «нечистой».