Храм Муз

Кроули, 1832 год, Париж, Франция Раздосадованный своим провалом на уроке этикета, Кроули долго не мог уснуть в ту ночь. И как раз в тот момент, когда он начал проваливаться в сон, дверь отворилась. Знакомый звук шагов мгновенно заставил его окончательно проснуться в предвкушении. Полная луна, заглядывавшая в окно, заливала комнату серебристым светом, и он отчетливо видел, как другие ученики зашевелились и поспешно перевернулись на спины, готовясь принять награду, к которой уже начали привыкать. Тяжелый темный занавес, протянутый вдоль кроватей, как всегда скрывал нижние половины их тел, но он видел, как Мари откинула голову на подушку, поглаживая соски сквозь ночную сорочку; как рты близнецов раскрылись в беззвучном вздохе наслаждения; как Филипп зажмурился, а его руки совершали движения, словно он хотел дотянуться до паха. Кроули ждал, его плоть набухала от нетерпения, но к нему никто не прикоснулся. К его досаде, быстро стало ясно, что сегодня награды для него не будет. Он отвернулся от соседей по комнате, но звуки все равно настигали его. О, эти звуки! Влажный звук двигающихся пальцев, ритмичные шлепки ладони по члену – каждый прерывистый стон, выдох или всхлип впивался в его уши и отправлялся прямиком в пах, раздувая там яростный пожар возбуждения. Он не мог удержаться и снова повернул голову, беспомощно наблюдая, как Мари задрала сорочку, чтобы иметь возможность тереть и пощипывать свои широкие темные соски. Филипп издал утробный звук удовольствия, и воображение Кроули услужливо подкинуло картинки того, что могло его вызвать: может, между его ног сейчас не рука, а чей-то рот? Или палец скользнул между разведенных бедер, лаская его изнутри? Он чувствовал себя в особом круге ада, созданном специально для него: видеть и слышать, как ублажают других, пока его самого игнорируют. Член был настолько напряжен, что это причиняло боль; яички туго подтянулись, и он судорожно ерзал, сгорая от отчаянного желания коснуться себя самого. Он взглянул на тяжелую ткань, накрывавшую его ниже пояса. Она заслоняла свет из окна – наверняка по ту сторону занавеса слишком темно, чтобы кто-то заметил, если... Он боролся со своим ускользающим самообладанием, но проиграл эту битву и просунул руку под занавес. Но не успел обхватить свой член и сделать хотя бы одно блаженное движение, как... – Этого вполне достаточно, Антуан. Он замер, кровь застыла в жилах, когда он узнал голос Люсьена. – Ты продолжаешь разочаровывать меня. Кроули яростно выругался про себя, отдергивая руку. – Дай мне свои руки. Поколебавшись, Кроули осторожно высунул руки из-под занавеса, опасаясь, что сейчас по ним ударят. Но вместо этого он почувствовал, как запястья стягивают шнуром, а затем его руки привязали к краям кровати так, что он не мог дотянуться до собственного тела. – Раз уж сегодня ты не в силах следовать инструкциям, это поможет тебе вести себя подобающе. Матрас прогнулся – Люсьен присел на кровать рядом с его ногой. Кроули вздрогнул, когда пальцы едва коснулись верхушки его эрекции, и изо всех сил старался не извиваться, пока Люсьен почти лениво забавлялся с ним, проводя пальцами по всей длине и очерчивая края головки прямо во время разговора. – Если тебя устраивает просто раздвигать ноги или время от времени смачивать свой фитиль, я не стану тебе мешать. Но я вижу в тебе частичку себя и думаю, что ты хочешь большего. Однако в этом мире мало истинных даров, и успех не входит в их число. Ты понимаешь, о чем я? – Да, господин. Люсьен умолк. Кроули вдавился затылком в подушку, уставившись в потолок и мучительно осознавая каждый звук в комнате. Будь его руки свободны, он мог бы хотя бы прижать подушку к ушам. Он горько пожалел, что не додумался до этого раньше. Теперь ему оставалось только слушать. Звуки того, как вознаграждают всех, кроме него, наполняли комнату. Влажное скольжение пальцев между нежных складок и по плоти, ускоряющийся темп, а вместе с ним – прерывистые вздохи и стоны, которые становились все громче и чаще. Все это время легкие, дразнящие прикосновения к его изнывающему члену не прекращались. Он извивался, пытаясь толкнуться бедрами навстречу этому сводящему с ума невесомому давлению, и бесполезно дергал связанными запястьями. Наконец он услышал, как Мари зашлась в серии прерывистых криков, достигая пика; Тилли была тише, но не отставала от нее; Филипп выругался, когда кончил, а затем раздались приглушенные стоны Шарлотты, которые постепенно стихли. Люсьен в последний раз слегка сжал его напряженный ствол и отпустил. – Я вложил в тебя немало денег, Антуан, потому что чувствую: ты можешь стать кем-то особенным. Докажи мою правоту. Он почувствовал, как Люсьен встал с кровати, а затем услышал его удаляющиеся шаги. Потребность в разрядке была почти невыносимой. Кроули поерзал, стараясь устроиться как можно удобнее с руками, все еще привязанными к спинкам кровати. Глядя на занавес и ожидая, когда пульсация между ног утихнет, он преисполнился решимости как никогда прежде: он станет лучшим в каждом уроке, который ему преподадут. Наши дни, 1841 год, Лондон, Англия После того как Азирафель ушел к себе, Кроули попытался уснуть, но лишь беспокойно ворочался, а события ночи прокручивались в его голове бесконечным циклом. «Я бы точно не отказался узнать об этом побольше с подходящим партнером». Он так и не мог разгадать, что, черт возьми, Азирафель имел в виду, а дурацкое воображение подкидывало одну возможность за другой: Азирафель порет Кроули, пока тот лежит обнаженным у него на коленях, или он привязан к кровати с руками, раскинутыми в стороны, а может – перегнувшись через стол Азирафеля с панталонами у лодыжек... Тлеющий голод, пробужденный уроком укусов, разгорелся еще сильнее под влиянием безнадежно активной фантазии. Тление превратилось в пожар; жар внутри нарастал до тех пор, пока ему не показалось, что он сейчас взорвется. Кроули попытался считать овец, чтобы уснуть, хотя это занятие всегда казалось ему бессмысленным. Почему именно овцы? Почему не утки? Те хотя бы выстраиваются в ровную шеренгу, а не толкутся кучей, которую невозможно сосчитать; попробовал технику расслабления от кончиков пальцев до макушки, которой его учила Трейси. Начал со стоп, затем перешел к голеням, к коленям, поднимаясь выше, но все рассыпалось, когда он дошел до паха. Эта часть его анатомии сейчас не только яростно сопротивлялась расслаблению, но и становилась еще... напряженнее, стоило сосредоточить на ней внимание. С раздраженным рыком он наконец сдался и отбросил одеяло, запутавшееся в ногах. Накинув халат, взял лампу и вышел из спальни с неясной мыслью, что глоток чего-нибудь крепкого поможет ему забыться сном. Кроули бродил по коридору, остановившись, чтобы рассмотреть картину с пасторальным лугом – живописную, но довольно скучную, вглядывался в нее, словно пытаясь найти скрытый смысл в пастельных мазках, лениво размышляя о том, какими картинами он украсил бы стены, будь это его собственный дом. Эта случайная мысль заставила беспокойство под кожей вскипеть с новой силой, и он с гримасой отвернулся от полотна, проходя дальше по коридору. Его шаги замедлились, когда Кроули понял, что приблизился к спальне Азирафеля. Он не смог удержаться и замер перед дверью, приложив ладонь к ее поверхности и прислонившись лбом, на мгновение поддавшись глупой фантазии: тихо отворить дверь и скользнуть в постель к Азирафелю. Возможно, тот сонно проснется от поцелуя Кроули и ответит ему, его тело будет мягким и податливым... Тяжелый вздох сорвался с его губ, и он уже начал отворачиваться, но замер, услышав звук из-за двери. Кроули склонил голову, прислушиваясь. Через мгновение звук повторился – короткий прерывистый выдох. Первым порывом было беспокойство, он уже занес руку, чтобы постучать, но оцепенел, услышав это снова. Жар окатил с силой степного пожара, когда он понял, что это за звуки. Азирафель доставлял себе удовольствие. Это интимное, тайное знание заставило его плоть напрячься с такой быстротой, что Кроули невольно ахнул, приоткрыв рот. Он оперся рукой на дверной косяк, крепко сжимая его в решимости не открывать дверь, понимая, что должен уважать право Азирафеля на уединение. Ему следует вернуться в свою комнату и попытаться забыть услышанное, каким бы невозможным это ни казалось. Но его босые ноги словно пустили корни, намертво приковав Кроули к прохладным деревянным доскам пола. Когда из комнаты донесся еще один звук – на этот раз более долгий и протяжный, – у Кроули сладко засосало под ложечкой. О да, он знал этот звук, он был настроен на него после стольких лет обслуживания мужчин. Член теперь стоял колом, головка стала болезненно чувствительной от прикосновения свободных панталон, и он непроизвольно повел бедрами в тщетной попытке облегчить давление в паху. Пока Кроули боролся с нерешительностью, его рука, казалось, начала двигаться сама собой; он с немалым изумлением наблюдал, как она осмелилась постучать в дверь. После долгой паузы донеслось: – Ах... да? Кроули облизал губы и сглотнул, пытаясь увлажнить внезапно пересохшее горло. – Я... э-э, не мог уснуть. – Он замолчал, но когда Азирафель никак не отреагировал на это потрясающее известие, добавил: – Пожалуйста. Можно мне войти? Снова долгая пауза, в течение которой Кроули ждал с таким предвкушением, что оно, казалось, застряло комом в горле. Он выдохнул, сам не заметив, как затаил дыхание, когда Азирафель наконец ответил: – Конечно. Входи. Кроули открыл дверь и вошел. Закрыв ее за собой, он почувствовал странную робость, ища глазами человека, который занимал все его мысли. Азирафель сидел в постели, опираясь на подушки; тяжелое одеяло на коленях скрывало то, что находилось под ним. Судя по очертаниям, которые он видел сквозь брюки прежде, орган Азирафеля был широким и массивным, как и все тело, но Кроули еще не доводилось коснуться его руками. А он хотел – о, как же он хотел ощутить этот объем своими пальцами, почувствовать шелковистую гладкую кожу под ладонью, слизнуть капли с самой верхушки... – Тебе что-то нужно? Голос Азирафеля прервал его грезы. Кроули резко вскинул взгляд, отрываясь от созерцания цветочного узора на одеяле, и увидел, что Азирафель смотрит на него с напускным спокойствием. Хотя... не мерещится ли ему этот блеск в глазах Азирафеля? Тот не мог не заметить эрекцию Кроули – этот мужчина был раздражающе наблюдателен. Впрочем, не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы увидеть очевидный «шатер», выпирающий под шелковыми панталонами. Не успел он закончить эту мысль, как заметил, что взгляд Азирафеля опустился ниже, задержался там на мгновение и снова вернулся к лицу. Румянец на щеках графа стал заметен даже в тусклом свете, и сердце Кроули забилось чаще, когда его недавняя фантазия – просто... преодолеть это расстояние и скользнуть под одеяло – снова захватила его разум. Но он не мог заставить ноги сдвинуться с места. Куда подевалась вся его выучка? Завлекающие взгляды, наклон головы, соблазнительный взор из-под ресниц? Ему следовало бы уже сейчас покачивать бедрами, приближаясь к постели, но вместо этого его спина будто приклеилась к этой чертовой двери, а рот был открыт, как у глупой золотой рыбки. Его раздирали странные чувства, лишая уверенности, словно он пытался удержать равновесие на палубе корабля во время шторма. Он был близок с бесчисленным множеством людей, но почему-то сейчас все казалось новым, иным – так, что он не мог этого постичь. – Я... слышал тебя, – выпалил он. – Если тебе нужно... я могу позаботиться об этом. О тебе. Румянец Азирафеля стал еще гуще, он отвел взгляд и потянул за края одеяла, натягивая его повыше на свой округлый живот. – Хм... спасибо. Но, как я уже говорил тебе, дорогой мой, ты вовсе не обязан потакать моим, ах, нуждам в таком ключе. Я вполне способен... э-э, позаботиться о себе сам, точно так же, как и ты. – Нет... ты не понимаешь, я не могу... – отчаянно воскликнул Кроули. Неодолимая потребность, пульсирующая в каждой поре его тела, смела остатки самообладания. Он тут же захлопнул рот, крепко сжав губы, чтобы не допустить новых необдуманных слов. Кроули был в ярости на самого себя. Что с ним творится сегодня? Годами, всю свою взрослую жизнь, он ухитрялся хранить свои секреты, прятать неприглядные стороны глубоко внутри, и вдруг с этим человеком у него появилось это почти неуправляемое желание выплеснуть всю свою грязь, словно масляное пятно. Азирафель поднял голову и посмотрел на него, хмуря брови. – Что ты не можешь? Кроули решительно покачал головой, отводя взгляд от этих проницательных глаз – он боялся, что они видят его насквозь, минуя тщательно отполированные слои, прямо к несовершенному и далеко не безупречному человеку под ними. – Кроули. Пожалуйста, скажи мне. Что ты не можешь сделать? – мягко, но настойчиво подтолкнул его Азирафель. Кроули зажмурился, не в силах сопротивляться приторно-сладкому влечению этого медового голоса. – Нас... там, где меня, э-э, обучали... Нам не позволяли касаться самих себя. По крайней мере, доводить до конца. Это нужно было беречь для покровителей. Нас наказывали, если мы... хм... Это глупо, я знаю, но после стольких лет такой дрессировки я не могу... не могу, – закончил он упавшим голосом, и его лицо заполыхало. – Ох… Ох, мой дорогой. Кроули выругался про себя по-английски, добавив для верности пару крепких словечек на французском, резко развернулся и начал шарить рукой в поисках дверной ручки. – Прости, что побеспокоил, я уйду. – Пожалуйста, Кроули, постой! Кроули замер. Спустя несколько ударов сердца он собрал остатки достоинства, чтобы медленно обернуться, готовый со всех ног мчаться к себе в комнату, если увидит в выражении лица Азирафеля хоть тень жалости. Но, к его удивлению, там не было ничего подобного. Взгляд Азирафеля стал острым, предельно сосредоточенным и каким-то... властным, когда он подался вперед, пристально изучая Кроули. Было в этом взгляде что-то такое, от чего по позвоночнику Кроули пробежала дрожь. Азирафель мельком глянул на дрожащую лампу в руке Кроули. – Боже мой, поставь же лампу, пока ты ее не выронил и не спалил тут все. Кроули посмотрел на лампу. Он нагнулся, осторожно поставил ее на пол, а затем выпрямился, неловко опустив руки вдоль туловища; пальцы бесполезно теребили полы халата. – Ты хотел бы коснуться себя? У Кроули от неожиданности перехватило дыхание, и его взгляд мгновенно встретился со взглядом Азирафеля. Глаза графа светились в полумраке комнаты, они смотрели на него пристально и мучительно нежно. Кроули выдохнул: – Да. – Тогда сделай это, мой дорогой мальчик. Ласкай себя. Сделай это для меня, если тебе так будет легче. – Голос Азирафеля стал вкрадчивым, почти воркующим. Кроули не отрывал от него глаз, а затем под этим непоколебимым взором медленно развязал пояс халата и распахнул его. Пальцы путались в завязках панталон, но наконец ему удалось их развязать; он стянул их вниз, и они алым шелковым кругом опали у его ног. Глаза Азирафеля медленно скользнули по его обнаженному телу, обрамленному алыми краями халата, задерживаясь на эрекции, устремленной к плоскому животу. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, а затем снова поднял взгляд на лицо Кроули. Кроули медленно обхватил рукой свой ноющий член, втягивая воздух сквозь зубы от долгожданного прикосновения. Его рука замерла, он умоляюще посмотрел на Азирафеля. Тот ободряюще кивнул. – Давай же. Коснись себя, все хорошо. Я хочу этого, и я здесь, с тобой. Крохотный стон вырвался из горла Кроули, когда он сжал кулак и начал двигать им – резкие, быстрые движения без всякого изящества, без той долгой театральности, предназначенной для того, чтобы привлечь наблюдающих больше, чем доставить удовольствие себе самому. И, о пламенные тени пылающей преисподней, это было хорошо, так чертовски хорошо! Наслаждение лизало его изнутри, как пламя, с каждым движением руки. Оно питалось его неутоленными желаниями, которые копились слишком долго из-за этих чертовых уроков, грозивших свести его с ума от жажды, и еще больше – из-за этого человека, смотревшего на него так, словно он – единственное, что имеет значение в подлунном мире. Та малая часть мозга Кроули, что еще была способна связно мыслить, гадала: стоит член у Азирафеля под одеялом сейчас так же, как у него? Изнывает ли он от желания коснуться себя так, как это делает сейчас Кроули? Может быть, он откинет одеяло, возьмет себя в руку, пока наблюдает? От этой мысли жар в паху вспыхнул с новой силой, и с его губ сорвался низкий прерывистый стон. Азирафель в ответ резко вдохнул, его пальцы судорожно вцепились в одеяло. Но в остальном он оставался неподвижен, наблюдая с тем вниманием, которое подстегивало желание, пульсирующее под кожей Кроули. – Не нужно спешить, дорогой мальчик. Нет места на свете, где я хотел бы сейчас быть больше, чем здесь, с тобой. Может быть, тебе будет приятнее, если ты замедлишься? Если коснешься себя где-то еще? – Его голос стал еще тише, он был напоен поощрением и желанием. – Хочешь показать мне, от чего тебе хорошо? Голос Азирафеля, сорвавшийся на такие ноты, каких Кроули раньше не слышал, заставил все внутри него перевернуться. Он прикусил губу и сумел замедлить отчаянный темп, большим пальцем размазывая влагу, сочившуюся из головки, по всей длине ствола. О да, так было еще лучше. Веки отяжелели от густого наслаждения, но он заставлял себя не закрывать глаза, не желая упускать ни секунды того, как Азирафель наблюдает за его ласками. Возбуждение от того, что на него смотрят, казалось почти порочным, что лишь многократно усиливало жар, разливающийся по телу. Кроули подхватил края своего шелкового халата и поднял их, прижимая к груди, наслаждаясь гладким скольжением ткани по коже; он тер соски сквозь материю, вел ее выше к шее, дразняще проводя по горлу. Касаться собственной шеи было далеко не так приятно, как если бы это делал кто-то другой, но это все равно посылало волны удовольствия вниз по позвоночнику. Вскоре он почувствовал тот самый знакомый сладкий прилив ощущений в паху, подносящий его к самому краю. Пот выступил на пояснице, кулак задвигался быстрее, бедра совершали короткие, рваные толчки в погоне за разрядкой, которая маячила где-то совсем рядом. Дыхание превратилось в ритмичные стоны, член стал настолько твердым, что это было почти больно, яички ныли от напряжения. – О, мой дорогой, тебе так нужна разрядка, правда? – ворковал Азирафель. – Ты можешь сделать это, давай же, возьми свое удовольствие, ты его заслужил. Я хочу этого, Кроули, я хочу увидеть, как ты кончаешь для меня. Этот низкий, заряженный страстью голос вонзился когтями в нарастающий жар внутри Кроули и рванул его так, что зависшее на краю ощущение внезапно взметнулось вверх и столкнуло его в бездну. Он хрипло закричал: – Блядь, Азирафель, я... я... да-а-а... ах... ах! Глаза его плотно зажмурились, когда он начал рассыпаться на части, а тело сотрясалось в экстазе. Он продолжал сжимать член до последних содроганий, а затем привалился спиной к двери, едва удерживаясь на дрожащих ногах, пока эйфория постепенно отпускала его. Наконец он открыл глаза и увидел, что взгляд Азирафеля все еще прикован к нему – внимательный и долгий. Какое-то время оба молчали. Затем взгляд Кроули опустился на одеяло; он думал о том, что там, скорее всего, скрывается эрекция. – Возможно, теперь ты сможешь уснуть. Кроули вскинул взгляд. Он открыл рот и через секунду сумел обрести голос, хотя тот звучал куда менее уверенно, чем ему хотелось бы. – Я... э-э, да. Наверное. Ты хочешь, чтобы я...? Он неопределенно указал на одеяло. Было очень странно достичь пика раньше своего покровителя, но, с другой стороны, вся эта ситуация разительно отличалась от его прежнего опыта. Азирафель одарил его мучительно нежной улыбкой. В его глазах все еще тлел жар, но голос был тверд: – Со мной все в порядке, дорогой мой. Ты выглядишь изнуренным, почему бы тебе не отдохнуть? Я тут подумал: завтра после завтрака мы могли бы прогуляться, если погода позволит. Как в тумане, Кроули машинально кивнул, наклонился за панталонами и натянул их. Он заметил следы своего семени на полу и неловко огляделся в поисках чего-то, чем можно было бы вытереть. – Оставь, мой дорогой, я сам позабочусь об этом. Ступай в постель, тебе нужно поспать. Образ Азирафеля, который на коленях вытирает следы его разрядки, задел какую-то струну глубоко в мозгу Кроули, и он не знал, как на это реагировать. Не понимая, что еще сказать или сделать, он повернулся, чтобы открыть дверь. – Кроули? Он оглянулся через плечо. – Ты можешь... приходить ко мне в любое время, когда у тебя... возникнут трудности со сном. Кроули на мгновение задержал взгляд на глазах Азирафеля; его мысли были слишком разрозненны и спутаны, чтобы осознать всю важность этого заявления. Он просто снова кивнул и вышел. Кроули добрел до своей постели, чувствуя тяжесть и неловкость в конечностях. Он думал, что еще долго будет лежать без сна, переваривая события ночи, но уснул почти в то же мгновение, как натянул одеяло на плечи. Примечание автора. Бывали моменты, когда Кроули ловил себя на мысли о том, что Азирафель мог бы «содержать» его. В этой истории у этого слова было несколько значений. В эпоху, о которой шла речь, «keeper» содержал женщину – как любовницу. Мужчина, имевший женщину на содержании, заботился о ней: обеспечивал жильем, назначал содержание на личные расходы, покрывал все ее нужды. Взамен она хранила верность только ему и дарила дружеское общение и близость. По меркам того времени это зачастую считалось для женщины весьма выгодным соглашением. Именно в таком смысле Кроули и представлял себе, что Азирафель мог бы «содержать» его. Но да, в этом звучал и намек на то, что Кроули привык думать о себе скорее как о товаре, чем как о человеке со своими собственными желаниями.