Храм Муз

Боже мой, это снова восьмитысячный монстр-глава! Париж, Франция, 1832 год В ту ночь Кроули лежал на боку в постели и задумчиво водил ладонью по ноющей заднице. Кожа на ощупь казалась чуть теплее обычного, чувствительной, но не по-настоящему болезненной. Это делало его особенно восприимчивым к каждому смещению бедер и напряжению их мышц – и каким-то образом одновременно усиливало осознание собственного паха, где между ног уже собиралось знакомое напряжение. Он осторожно сжал округлые, болезненно чувствительные ягодицы, вспоминая ощущение порки в момент, когда его накрыл оргазм. Кроули бы никогда не подумал, что ему может нравиться нечто подобное – раньше он считал, что такое по душе лишь извращенцам, и теперь не до конца понимал, делало ли это извращенцем его самого. Но отрицать было невозможно: произошедшее оказалось дико эротично, пусть и неожиданно. Даже сейчас член налился от одного воспоминания. Кроули прикусил губу, потянувшись рукой дальше назад; пальцы опасно приблизились к входу, и он всерьез задумался о риске быть пойманным. Вторая рука медленно поползла к члену – и тут он услышал, как открылась дверь. Поспешно отдернув руки прочь, он перевернулся на спину, чуть поморщившись, когда ноющие ягодицы соприкоснулись с матрасом. Сердце колотилось в ушах. Они ведь не могли знать, что он почти нарушил правило? Кроули уставился в темную занавесь, будто мог силой воли заставить себя видеть сквозь нее, и замер пока одеяло стянули, а ночную рубашку задрали. Прохладный воздух коснулся разгоряченной эрекции. И Кроули услышал низкий, мужской смешок. – Уже не терпится, я смотрю. Его тело прошила вспышка адреналина. Это звучало как… неужели Люсьен? Кроули не был уверен: голос был приглушен и низок. – Посмотрим, что с этим можно сделать. Переворачивайся. На колени. Это было ново. Раньше он всегда лежал на спине. Кроули с готовностью подчинился, опершись головой на согнутые руки и поднимаясь на колени. Руки скользнули между бедер, надавили, разводя их, затем потянули, ставя так, чтобы зад был высоко задран, а ноги широко разведены. Он оказался совершенно, восхитительно открыт. Ладони заскользили по его ягодицам, легко массируя ноющую кожу, затем скользнули вниз между ног, лениво лаская яйца и член. – Только посмотри на себя, какой готовый. Такой хороший мальчик. Сегодня ты очень постарался и заслуживаешь отличную награду, правда? Он не знал, требуется ли ответ, но внутренне и горячо соглашался. Кроули заслуживал награду, и сладкий аллилуйя, пожалуйста, прямо сейчас. После еще пары сжатий его зада, от которых тянущее боль-удовольствие отзывалось в паху, он почувствовал, как что-то начинает водить скользкими кругами по его входу. Он с надеждой подался бедрами назад, простонав от облегчения, когда дразнящее касание сменилось уверенным нажимом и нечто медленно скользнуло внутрь. Это не ощущалось как палец – было жестче и толще. Он решил, что это фаллос, вроде тех, с которыми они занимались на уроках, хотя этот казался более тонким. А затем услышал тихий шепот по-французски: – Вот так… вот так… какой жадный… готов ли ты быть хорошим мальчиком? Еще какие-то слова прозвучали слишком тихо, чтобы разобрать, а фаллос начал размеренно двигаться вперед и назад. Он извивался, все еще непривычный к ощущению чего-то в своей заднице. Это не было больно, но ощущалось слегка неловко. Фаллос был больше того пальца, что был раньше, и мышцы сами собой пытались сжаться, сопротивляясь вторжению. Но он вспомнил, что за это его уже отчитывали, и сознательно заставил себя расслабиться – и о, так стало уже лучше… хотя все равно не так хорошо, как в тот раз, когда его ласкали пальцами. Он сдвинул бедра, пытаясь поймать то самое восхитительное ощущение. – Внимательнее. Если изменить угол вниз, вот так… Фаллос наклонили к тазу, и стало немного лучше, но все еще не совсем– – Ооох… – он простонал протяжно и низко, когда угол снова изменили и задели то самое невероятно приятное место внутри. – Вот оно, – пробормотал мужчина довольным тоном, продолжая двигаться именно таким образом и одновременно массируя болезненную левую ягодицу. При таком положении, с задранным задом и широко разведенными ногами, Кроули не мог толком подаваться навстречу – ему оставалось лишь стоять на коленях и принимать все, слушая чужие прерывистые вздохи, стоны и ритмичные звуки из комнаты, где остальных учеников тоже награждали. Горячая волна возбуждения прокатилась по телу, кожа покрылась потом. Это было грязно и запретно в самом лучшем смысле – быть полностью открытым, с задом высоко в воздухе, без всякого контроля над тем, что с ним делали. Его член тяжело пульсировал между ног. С некоторым смутным удивлением Кроули понял, что снова хочет, чтобы его отшлепали, хотя сейчас он, вероятно, был слишком чувствителен, чтобы по-настоящему это оценить. Может быть, когда его снова посадят на Беркли для очередного занятия, они сделают это – будут стимулировать то место глубоко в нем и одновременно шлепать. Эта мысль была настолько соблазнительной, что он задышал чаще и заерзал, отчаянно желая коснуться члена – так сильно, что, казалось, мог сойти с ума. – Пожалуйста, пожалуйста, – взмолился он. – Можно мне потрогать себя? – Нетерпеливый? – протянул мужчина. – Тебе есть куда спешить? Фаллос вытащили и удержали так, что внутри остался лишь кончик, дразняще неподвижный. – Ты научишься принимать то, что тебе дают, и столько, сколько сочтут нужным дать. Чертовы пылающие латунные яйца Люцифера! Он выдавил что-то похожее на согласие, вцепившись руками в подушку. После долгого мгновения, за которое Кроули успел решить, что умрет от сводящего с ума желания, фаллос наконец снова начал двигаться. Он тихо стонал и содрогался, когда волны удовольствия накатывали и затем мучительно отступали. Его член пульсировал от нужды, выпуская на простыни ровную струйку предэякулята – куда обильнее, чем обычно. Когда, наконец, после, казалось, вечности – сладкая агония долгожданной разрядки подобралась ближе и ближе – по ногам и вверх по торсу прокатилась вспышка острого удовольствия, Кроули хрипло вскрикнул в подушку, весь дрожа. Когда он начал спускаться с пика, фаллос вынули. Рука обхватила его, исследуя член, и с отстраненным удивлением он понял, что тот все еще стоял. Хотя ощущение было таким, будто он только что испытал оргазм – чертовски мощный, накрывший все тело, – он на самом деле не кончил. – Перевернись. Кроули подчинился, смутно отметив, что лежит в оставленном им мокром пятне, но ему было плевать – тело оставалось ватным и звенящим. Он почувствовал, как на кровати кто-то сместился, затем его эрекцию приподняли с живота. – Оооо… – простонал Кроули, когда член внезапно оказался в теплом, влажном рту. Боже, как же он любил, когда ему сосали. С ним это случалось не так уж часто. Алиса, проститутка из его родного города, делала это в рамках уроков, за которые ей платили. Пара девушек, с которыми он возился, тоже предлагали, и он с энтузиазмом соглашался. Но там всегда было ясно, что главная цель – как можно быстрее довести его до разрядки, без особой техники, просто двигаясь вверх-вниз по стволу. Тот, кто находился за занавесью, явно не был любителем. Между неторопливыми, плотными скольжениями рта и согласованными движениями кулака головку его члена умело обрабатывали языком, посасывая и обводя кончик. Кроули задохнулся стоном, когда член легко скользнул глубоко в горло – его принимали полностью, с отточенной, уверенной легкостью. Сжатые ягодицы усиливали осознание болезненности зада, но это странным образом лишь добавляло удовольствия. После того зрелищного – пусть и необычного – оргазма ощущения казались острее, и уже через несколько минут второй мощный оргазм резко поднялся и накрыл его – на этот раз сосредоточенный в паху, когда его член запульсировал во рту мужчины. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь заглушить крик. – Ох, ох, ох… Боже! Черт возьми. Это было невероятно, – выдохнул он, переводя дыхание. Голос усмехнулся и одобрительно сказал: – Именно. Ты справился очень хорошо. Он почувствовал последний хлопок по бедру, движение кровати, когда мужчина встал, затем звук открывающейся и закрывающейся двери. Наслаждаясь несколько минут блаженным состоянием, Кроули закутался в одеяло, защищаясь от мокрого пятна, о котором теперь с досадой вспомнил. Он мельком позавидовал тому, что у девушек в этом плане все куда аккуратнее, и почти сразу крепко уснул. Спустя некоторое время, на одном из базовых уроков анатомии, Кроули узнал, что то загадочное место внутри него, подарившее лучший оргазм в его жизни, называлось простатой. Его позабавило, что девушки были весьма недовольны, обнаружив, что у них ее нет. Он спросил Филиппа, знал ли тот о простате. Филипп пожал плечами и сказал, что не знал, что у этого есть особое название, но что когда его трахают в зад, оргазмы у него самые лучшие, так что он всегда понимал: там что-то есть. Кроули задумчиво отложил эту информацию в памяти. Ему не терпелось испытать это снова. *** Наши дни, 1841 год, Лондон, Англия. Когда Кроули поднялся наверх, чтобы помочь графу одеться к ужину, то с веселым видом принялся за роль камердинера, поднимая перед Азирафелем два жилета и предлагая выбрать между ними. Азирафель запротестовал. – В этом нет необходимости, только потому что Габриэль поднял шум. Кроули, усмехаясь, повернулся к нему. – Кажется вполне уместным, если учесть, кем ты меня счел при нашей первой встрече. – О да, теперь это действительно забавно, но… Кроули перебил: – Я вполне способен выполнять обязанности камердинера, милорд, и нисколько не возражаю. – Он окинул Азирафеля взглядом с головы до ног. – Осмелюсь сказать, без всяких сомнений, что ты и так будешь самым красивым мужчиной на приеме, но если позволишь, я заставлю тебя блистать. Опущенные ресницы и мягкий блеск в глазах сказали Кроули все, что ему было нужно, еще до того как Азирафель тихо дал согласие. Послав служанку за принадлежностями, Кроули выбрал наряд и принялся за дело: подровнял бакенбарды Азирафеля, затем нанес каплю масла, аккуратно прочесывая их. Он предложил побрить его, но Азирафель отказался, сказав, что брился тем утром и обычно делает это не чаще чем через день, поскольку более частое бритье раздражает кожу. Затем он втер помаду в волосы Азирафеля, усмиряя непокорные кудри и зачесывая их пальцами назад. Азирафель наполовину прикрыл глаза и довольно замурлыкал, когда Кроули уверенно провел подушечками пальцев по коже головы. Удовлетворившись прической, Кроули достал небольшой футляр с инструментами для ухода за ногтями, подтащил табурет и сел напротив, поставив на колени миску с горячей водой и направляя руки Азирафеля так, чтобы тот опустил в нее кончики пальцев. Азирафель с любопытством посмотрел на миску. – Для чего это? – Чтобы размягчить кутикулу и облегчить стрижку ногтей. Никто не ухаживал за твоими ногтями? – Нет, я всегда подстригал их сам. Кроули усмехнулся. – Тогда тебя ждет удовольствие. Осмелюсь сказать, после этого ты не захочешь возвращаться к каким-либо более убогим способам. Азирафель опустил ресницы с довольным выражением. – Я не стану спорить. Через несколько минут Кроули убрал миску, вытер руки Азирафеля и принялся за работу: аккуратно отодвинул кутикулу, подстриг ногти и ровно подпилил их, а затем отполировал до мягкого блеска. Азирафель наблюдал за ним, вполне довольный тем, как Кроули занимался этим делом, и задал пару вопросов об используемых инструментах. Последним этапом стало нанесение масла на кончики пальцев и втирание его в ногтевые ложа. Кроули пошел дальше, распределив масло по ладоням Азирафеля и вмассировал его в кожу уверенными круговыми движениями. Азирафель почти растаял в кресле, издав стон удовольствия. Кроули испытал тайную радость от того, что оказывал услугу, столь явно доставлявшую графу наслаждение, и некоторое время выискивал точки давления, вызывавшие еще больше этих восхитительных реакций, прежде чем вытереть руки полотенцем. Азирафель поднял руку, любуясь блеском идеально ухоженных ногтей. – Мои ногти никогда не выглядели так прекрасно, – с восторгом сказал он. – Рад служить, милорд, – с притворной скромностью ответил Кроули, убирая принадлежности. Помогая Азирафелю одеться, он позволял своим рукам задерживаться при каждом удобном случае: скользнул большим пальцем по боку шеи, завязывая галстук, провел тыльной стороной пальцев по животу, натягивая жилет, и даже дошел до того, что смахнул несуществующую пушинку с широкого зада графа. Азирафель, судя по всему, прекрасно понимал, что Кроули делает, и, если верить намеку на улыбку в уголке рта и взглядам из под опущенных ресниц, нисколько не возражал. Закончив, Кроули окинул его критическим взглядом, вполне довольный результатом. Жилет, который он выбрал, был тем самым, покупку которого Кроули настоятельно советовал: цвета индиго, двубортный, с золотыми пуговицами. Он сочетал его с темно-синим твидовым фраком, золотым шелковым галстуком и бежевыми брюками. Теперь Азирафель выглядел истинным лордом. Пока граф разглядывал себя в зеркале, Кроули занялся собой. Он взял подаренные золотые запонки-змеи и начал застегивать одну на манжете, когда Азирафель подошел ближе и протянул руку. – Позволь мне? Довольный, Кроули кивнул и опустил запонки в ожидающую ладонь. Наблюдая, как Азирафель вставляет запонки в рукава его рубашки, Кроули ощутил приятное покалывание в теле. Между ними теперь постоянно ощущалось что-то новое и напряженное. Нечто, что росло с того самого момента, когда Кроули постучал в дверь Азирафеля посреди ночи. Безусловно, желание – возможно, признание, понимание того, что между ними расцветало. Это желание пульсировало, пока Азирафель склонял голову, украшая Кроули тем, что сам же купил, словно демонстрируя всем свое право на Кроули. Застегнув вторую запонку, Азирафель полюбовался ими, проведя большим пальцем по витой форме змеи, затем поднял глаза и встретился с взглядом Кроули. – Как изысканно, – прошептал он. Напряжение сгустилось, закручиваясь в горле и перехватывая весь воздух в легких. Дыхание замирало в груди, пока их взгляды не отрывались друг от друга. Глаза Азирафеля расширились, и он чуть подался вперед, словно его тянула к Кроули магнитная сила, но затем спохватился. Его руки опустились и зависли в воздухе, будто он не знал, куда их деть, после чего метнулись к карманным часам. Он вытащил их, открыл и взглянул на время. – Боже правый, нам нужно поспешить вниз, иначе мы опоздаем к ужину. Кроули улыбнулся, послушно надевая сюртук. Он согнул руку, предлагая ее Азирафелю, и, прижавшись ближе, повел того вниз по лестнице. Ужин оказался великолепным, с бесконечной чередой красиво сервированных блюд. Когда подали рыбу, Азирафель одарил Кроули маленькой, предназначенной только ему улыбкой и без колебаний положил себе щедрую порцию. В целом за ужином он держался безупречно; Кроули пришлось лишь однажды тихо напомнить ему не макать хлеб прямо в подливу на тарелке, а отламывать небольшие кусочки и подбирать соус вилкой. Некоторые из чопорных и безупречно воспитанных гостей, казалось, не совсем понимали, как общаться с Обадией: голос развязного американца звучал громче всех остальных, а к титулам он явно не испытывал должного почтения. Зато у него был шумный темперамент и остроумие, благодаря которым он очень скоро стал всеобщим любимцем. Он рассказывал истории о своем ранчо, не совсем подходящие для приличного общества, но при этом заставлял смеяться за столом всех, кроме разве что самых высокомерных снобов. Кроули с улыбкой отметил, что когда Обадия рассказывал особенно непристойные анекдоты, на лице герцога появлялось натянутое выражение – будто ему в интимное место засунули что-то крайне неудобное. Однако гордость оттого, что он смог пригласить богатого американца на прием, как некое ценное приобретение, явно перевешивала испытываемый дискомфорт. После ужина все переместились в гостиную и расселись, обсуждая, чем бы развлечься. Герцогиня Де Сантис с воодушевлением воспользовалась случаем и вызвалась прочитать свои стихи. Предложение встретили с вежливым интересом, который, впрочем, очень быстро сменился всеобщим сожалением, когда она встала перед собравшимися и пустилась в чтение нескольких стихотворений, которые – сказать по правде – были просто ужасны. Легкое раздражение Кроули из-за плохих стихов переросло в откровенную неприязнь, когда он понял, что, читая одно из своих «романтических» произведений, герцогиня совершенно недвусмысленно смотрит именно на него, более чем прозрачно намекая на свой интерес. Это побудило Кроули протянуть руку и взять ладонь Азирафеля, переплетая их пальцы. Азирафель взглянул на него и чуть приподнял бровь, явно не замечая пристального внимания герцогини. Кроули улыбнулся ему, и Азирафель тепло улыбнулся в ответ, сжав руку, прежде чем вежливо вновь обратить внимание на чтение, проявляя, по-видимому, куда большую выдержку, чем остальные гости, которые ерзали на стульях и всем своим видом показывали, что предпочли бы находиться где угодно, только не здесь. Когда очередная чрезмерно длинная строфа подошла к концу, леди Девайс вскочила на ноги прежде, чем герцогиня успела начать еще одно стихотворение, и воскликнула, что было бы просто восхитительно послушать, как ее дочь сыграет на фортепиано. К явному разочарованию герцогини, предложение мгновенно вызвало шквал искреннего энтузиазма. Пока гости переходили в соседнюю комнату, Кроули наклонился к уху Азирафеля и прошептал: – Ну не знаю, по-моему, строчка: «Трепещет грудь – и тайна манит взор» была вполне себе ничего. Как думаешь, это было про женщин – жертв собственной женственности? Азирафель фыркнул и так же тихо ответил: – Не думаю, если судить по следующей строке: «Цветущий рок томится в лоне сердца». По-моему, она просто шла по алфавиту и остановилась на первой попавшейся рифме. – Радуйся, что так и что не дошло до «манящего праха под мрамором». Хотя… – он оживился, – это было бы куда занимательнее. Возможно, мне стоит предложить эту идею герцогине. Кроули сделал шаг вперед, словно собираясь подойти к герцогине Де Сантис, но Азирафель с хихиканьем схватил его за руку. – Только попробуй! Когда Анафема устроилась за фортепиано, а гости расположились в комнате, готовясь слушать, Кроули сумел перехватить взгляд Обадии, чуть приподнял брови и кивком указал в сторону двери. Обадия в ответ тоже едва заметно кивнул. Кроули подошел к Азирафелю и наклонился к нему, шепнув: – Мне нужно отлучиться. Сейчас вернусь. Кроули выскользнул из комнаты. Он задержался в коридоре и, когда Обадия тоже вышел, жестом показал ему следовать за собой. Они вышли в сад. Пройдя немного, Кроули остановился и сказал: – Рад тебя видеть, Обадия. – Взаимно, Антуан. Ты, э-э… здесь работаешь? Кроули покачал головой. – Вообще-то меня зовут Энтони. И нет, не в том смысле, о котором ты подумал. Теперь я сам по себе и состою в соглашении с лордом Феллом как его фаворит. Обадия хмыкнул, потирая челюсть. – Хм. У нас в Америке фаворитов нет, но мне объяснили, что это такое. Кроули помолчал, затем осторожно сказал: – Это считается более… респектабельным занятием, чем то, чем я занимался раньше. Я надеялся, что ты окажешь мне любезность и проявишь сдержанность в отношении нашего… прошлого знакомства. Обадия сделал успокаивающий жест рукой. – Тебе не о чем беспокоиться, парень. Твои дела – это твои дела, а моя Дженни и так слегка ревнует к моим прежним связям. Мне ни к чему лишний раз будить лихо. С виду она ангелочек, но характер у нее как у дикой кошки. – Последнее он сказал с явной нежностью. Напряжение, которое не отпускало Кроули с той самой минуты, как он увидел Обадию, сменилось облегчением. – Спасибо. Похоже, я снова у тебя в долгу. Обадия покачал головой. – Нет-нет. Тогда это было скверное дело. Я бы не вынес, если бы с тобой что-то случилось. Я потом о тебе думал. У тебя все в порядке? Кроули улыбнулся. – Да. Более чем. Лучше, чем было за очень долгое время. – Хорошо. Я рад это слышать, Ант… э-э… Энтони. Когда они повернули обратно к дому, Кроули заметил: – Не думал, что ты из тех, кто женится. Обадия широко ухмыльнулся. – Я тоже. Когда я влюбился в Дженни, был удивлен не меньше, чем хромая кляча, выигравшая скачки, а уж когда она обратила на меня внимание – и подавно. Но она особенная. Кроули усмехнулся. – Я понимаю, о чем ты. Он вернулся в комнату и сел рядом с Азирафелем, который тепло ему улыбнулся и взял за руку, пока они слушали выступление. Когда вечер подошел к концу и все, кроме нескольких гостей, засидевшихся за картами, разошлись по спальням, они поднялись к себе. Азирафель повернулся к Кроули спиной, раздеваясь, Кроули ответил ему той же учтивостью. Переодевшись в ночную одежду, он обернулся и увидел, что Азирафель уже устроился в постели. Как только их взгляды встретились, Азирафель застенчиво опустил глаза. Он провел пальцами по парчовому покрывалу и потянул его вниз рядом с собой, приглашая. Кроули скользнул в постель и придвинулся ближе к теплу, которое уже ощущал между ними. Азирафель наклонился к тумбочке и погасил масляную лампу. Тьма опустилась, словно одеяло. Кроули лежал на спине с закрытыми глазами. Близость Азирафеля, осознание того, что он так близко и в то же время недосягаем, сводили с ума. Тело не могло не отреагировать: член приподнялся, несмотря на все попытки Кроули отвлечься. Он стиснул зубы и повернулся на бок, спиной к Азирафелю; по позвоночнику пробежала дрожь, когда он попытался заставить свое либидо вести себя прилично. – Тебе холодно? Правду Кроули говорить не собирался, поэтому ответил: – Немного. Я скоро согреюсь. К его удивлению, Азирафель придвинулся ближе: теплое, мягкое тело прижалось к его спине, ладонь легко легла на бедро. – Я… могу помочь тебе согреться. Если хочешь. Как будто он мог отказаться. В ответ Кроули взял руку Азирафеля, притянул ее к своей груди и с довольным вздохом устроился, прижавшись к широкому телу за спиной. Какое-то время они молчали, и Кроули уже начал проваливаться в сон, когда Азирафель тихо прошептал: – Кроули? – Мм? – Тебе… нужна помощь, чтобы уснуть? Глаза Кроули распахнулись. Он прекрасно понял, что именно предлагал Азирафель. Он уже открыл рот, чтобы с готовностью согласиться, но что-то заставило его остановиться. В прошлый раз Азирафель отказался принимать его ответное предложение, и Кроули сильно подозревал, что сейчас было бы так же. А этого он не хотел. Он поднес руку Азирафеля к губам и поцеловал ее. – А тебе? – О… э-э… думаю, нет. – Мм, – Кроули надежно устроил руку Азирафеля вокруг себя. – Так хорошо. Азирафель уткнулся лицом ему в затылок. – Да. Очень хорошо. Кроули еще некоторое время лежал без сна, прислушиваясь к тому, как дыхание Азирафеля постепенно становится мягким и ровным. Когда его самого наконец одолела дремота, он уснул, довольный ощущением того, что его обнимают руки Азирафеля. Азирафель медленно выныривал из смутно запомнившегося сна – о нежной коже, о погоне за ускользающим удовольствием. Когда сон перетек в реальность, он осознал, что плотно прижимается к спине Кроули, обхватив его руками за грудь; жар, сосредоточенный в паху, подпитывался тем, как его бедра покачивались, втирая эрекцию в округлую задницу, идеально устроившуюся у него между ног. В комнате по-прежнему царила густая тьма, сопротивлявшаяся бледным струям лунного света, пробивавшимся сквозь занавеси. Азирафель замер, вспыхнув от стыда, осознав, что во сне извивался, прижимаясь к Кроули. Что с ним было не так? Годы – ни единого утреннего возбуждения, и вдруг он трется во сне, как подросток, гоняющийся за влажной грезой. Сердце грохотало в груди; он отчаянно надеялся, что не разбудил Кроули своим позорным поведением. Он попытался незаметно отстраниться, но к своему ужасу почувствовал, как Кроули пошевелился и крепче сжал его руками. – Тебе не нужно останавливаться, – прошептал Кроули. Стыд вспыхнул еще жарче от осознания, что Кроули явно не спал и прекрасно понимал, что делал Азирафель. Сгорая от смущения, он резко отпрянул и перевернулся на спину, потирая глаза. – О боже… прости меня, пожалуйста. Я спал и не понимал, что делаю. Прошу тебя, прости. Кроули повернулся к нему и приподнялся на локте, глядя сверху вниз. Ночная рубашка была распахнута у горла, широкий вырез открывал бледную обнаженную грудь. В лунном свете он сиял, словно эфемерное существо, словно тот самый ангел, которым Кроули упрямо называл Азирафеля, – или, быть может, инкуб, манящее демоническое воплощение, затягивающее в искушение. – Не извиняйся. Мне понравилось, – пробормотал Кроули хриплым со сна голосом. Рука Кроули скользнула под одеяло, прошлась по груди Азирафеля, ниже – к бедру. Руки Азирафеля вцепились в матрас; ему казалось, что он все еще спит, пока Кроули приподнимал его ночную рубашку, затем развязывал завязки ночных брюк, спуская пояс и освобождая твердый член, выгибающийся к животу. Он с трудом подавил стон от вспышки удовольствия, когда длинные пальцы Кроули задели его эрекцию. Лишь с большим усилием он сумел протянуть руку и схватить Кроули за запястье, притягивая ладонь к своей груди. Сияющие врата Небес… он хотел, чтобы Кроули прикасался к нему, так отчаянно, что это было похоже на бушующее пламя в венах, грозящее сжечь заживо. Но каждой клеткой он знал: если позволить Кроули трогать себя так, он пропадет, будет готов обещать любые контракты и суммы, лишь бы удержать фаворита рядом. И что тогда? Он сомневался – нет, он знал, – что не смог бы отказаться от Кроули даже если… когда… он женится, и это стало бы непростительным оскорблением для жены, для честного имени Истгейтов. Азирафель был лучше этого. Он должен был быть лучше! Наступила долгая пауза, затем Кроули переместил ладонь, накрыл ею его руку и мягко направил вниз. Когда рука Азирафеля легла на член, пальцы сами собой сомкнулись вокруг него. Все его тело ныло от потребности в разрядке; все тщательно выстроенные доводы сопротивления рассыпались в прах, когда Кроули подтолкнул его начать ласкать себя. Это… это ведь было допустимо, верно? Если Кроули хотел смотреть, как Азирафель прикасается к себе, в этом ведь не было ничего плохого? Тем более Кроули делал это сам на его глазах пару ночей назад – воспоминание заставило член дернуться в руке, а струйка предэякулята смочила скольжение движущегося кулака. Да… это было справедливо. Чтобы заверить Кроули, что ему нечего стыдиться и что Азирафель был бы очень рад повторению, если Кроули вдруг понадобится… Он сдавленно застонал, когда рука Кроули соскользнула с его ладони и переместилась к месту между бедер, сжимая его яйца. Азирафель дернул коленями от вспышки удовольствия; бедра распахнулись бесстыдно, без всякого сознательного участия его самого. Эти длинные, умелые пальцы медленно скользнули ниже, лаская его все интимнее, ниже – пока не задели завиток входа, который сжался в предвкушении от дразнящего касания. Пальцы задержались там на мгновение, словно раздумывая, затем поднялись и устроились на промежности, надавив уверенным, массирующим движением. По телу прокатилась дрожащая волна удовольствия; яйца подтянулись, глаза закатились. Азирафель с трудом верил, что это происходит. Все казалось тайным: руки под одеялом, тела скрыты ночной тьмой, будто ему сходило с рук то, чего его дневная версия никогда бы себе не позволила. Глаза Кроули в полумраке были темными омутами и не отрывались от его лица. Азирафель слышал, как учащается дыхание Кроули, ощущал горячие выдохи у своей щеки. Жаждущий большего, он не смог удержаться – был слишком жадным, непозволительно жадным – приподнял голову к Кроули и хрипло простонал: – Пожалуйста… мне нужно… Он собирался попросить «урок поцелуев», как бы очевидно жалко это ни звучало, но был спасен от собственной глупости: Кроули наклонился и проглотил его слова, прижимаясь к нему горячим, влажным ртом. Кроули поцеловал его глубоко и чувственно, издав бессвязный звук желания, когда придвинулся ближе, прижимая собственную эрекцию к его бедру. Азирафель ответил, подтолкнув ногу глубже между бедер Кроули, приглашая. Кроули медленно прижался еще ближе, проводя твердым членом по бедру Азирафеля в восхитительном скольжении. Он оторвался от поцелуя и прошептал у самых губ: – Это… это нормально? Можно мне…? Как будто Азирафель мог отказать этому прекрасному мужчине хоть в чем-то в такой момент. – Да… о да, мой дорогой, милый мальчик. Все, что тебе нужно. Получи свое удовольствие, пожалуйста… да… – пробормотал Азирафель, сходя с ума от желания, ускоряя движения руки. Кроули застонал и придвинулся еще ближе, устраивая ногу Азирафеля между своими. Он начал всерьез вбиваться членом в его бедро, продолжая при этом массировать то место между ног Азирафеля, от чего тому было невероятно хорошо. Это напоминало то ускользающее ощущение, которое он иногда испытывал при проникновении, но более тонкое. Под уверенными движениями пальцев Кроули и собственной рукой на члене он почувствовал, как оргазм стремительно приближается. Свободной рукой он нырнул под Кроули и скользнул ниже, обхватывая его зад и сжимая крепко. Он задрожал от этого ощущения, от того, как под ладонью напрягались мышцы, пока Кроули двигался. Это пьянило. Они целовались жадно и неуклюже, издавая бессвязные звуки. Удовольствие накатывало гребнями приливных волн с каждым массирующим нажимом пальцев Кроули, зависая на пике, где он задыхался, уже не в силах поддерживать поцелуй. Кроули опустил голову и задышал горячо ему в шею. Дрожь зародилась в паху Азирафеля и разошлась по всему телу, пока он не задрожал до кончиков пальцев ног, сжавшихся, когда он хрипло вскрикнул. Азирафель зажмурился, когда член запульсировал в кулаке; ему едва хватило сил прикрыть его ладонью, чтобы удержать семя, пока самого накрывала чистая, ослепительная эйфория. Кроули вцепился в его бедро и задвигался в отчаянном ритме, пока и у него не вырвался долгий, прерывистый стон; между ними растеклось влажное тепло. Азирафель ласкал спину Кроули, пережидая последние судороги, затем повернул голову, нашел его губы, и они медленно, глубоко поцеловались. Какое-то время они лежали, обнимая друг друга и обмениваясь тихими поцелуями. Азирафель парил в теплом, сытом блаженстве. Ощущение, что он все еще спит, не отпускало – будто под покровом ночи это было другое место и другое время, вне обязанностей и последствий. Место и время, где он мог иметь мужчину своей мечты. Наконец Кроули поцеловал его в последний раз и выбрался из постели. Азирафель сонно наблюдал, как Кроули смочил фланель у умывальника, вытерся и вернулся. Азирафель втянул воздух сквозь зубы, когда холодная ткань прошлась по его животу. Кроули извиняясь погладил его по бедру и бросил фланель в корзину для белья. Он вернулся под одеяло и накрыл их обоих; пальцы нерешительно потянулись и скользнули по руке Азирафеля. Азирафель не смог удержаться: он потянул Кроули, переворачивая его на бок, чтобы прижать к себе спиной, вплотную, по всей длине тел. Кроули переплел их пальцы, поднес к губам и поцеловал, устраиваясь с довольным выдохом. Азирафель зарылся лицом в его волосы, вздохнул и оттолкнул назойливую тревогу, шевелившуюся под поверхностью всеобъемлющего чувства правильности происходящего, и наконец уснул. Азирафель слегка пошевелился, пытаясь уменьшить настойчивое давление в мочевом пузыре. Он уже давно не спал – достаточно, чтобы проследить, как бледно-серый предрассветный цвет перешел в полноценный день, выхватывая детали комнаты. При ярком дневном свете все выглядело резче; ночные эфемерные фантазии были развеяны, словно вихрь, сметающий листья с осеннего дерева. Будь он менее труслив, он бы улизнул и попытался избежать неизбежного неловкого разговора о вчерашних… безответственных поступках, но сама эта неловкость сейчас распласталась у него на груди, переплетя ноги с его собственными. Двинуться, не разбудив Кроули, было невозможно. В конце концов нужда мочевого пузыря и то, что ему стало слишком жарко, вынудили начать осторожно выскальзывать из постели. Он старался делать это аккуратно, но, разумеется, рука Кроули сжалась крепче, и тот недовольно, сонно пробормотал: – Куда ты… Он приоткрыл глаза, поморщился от яркого света и тут же зажмурился снова с откровенно умильной надутой миной. – Мне нужно к ночному горшку. – Мм. Я тебя отпущу, только если пообещаешь сразу вернуться. Мне холодно. – Ничего подобного, – возразил Азирафель, смеясь вопреки себе. – Ты зажат между мной и двумя слоями одеял. Я под тобой почти поджариваюсь. – Ты меня греешь. Если не вернешься, мне будет холодно. Ненавижу мерзнуть. Я тебя так защекочу, что ты обмочишься, если не пообещаешь вернуться. – Тебе что, двенадцать? Ты ведешь себя нелепо, – рассмеялся Азирафель, откидывая одеяло. – Эй! – вскрикнул Кроули, когда прохладный воздух ударил по нему. – Ладно, я предупреждал… В следующую секунду он превратился в вихрь конечностей, оседлав бедра Азирафеля и атакуя его бока пальцами. Азирафель захохотал, отчаянно извиваясь и пытаясь вывернуться, но Кроули оказался сильнее, чем можно было ожидать от его жилистого телосложения. Он не давал себя сбросить, находя те самые места на боку и животе, от которых Азирафель визжал на неприлично высоких нотах. Осознав, что всерьез рискует буквально быть защекоченным до потери контроля, он выдохнул: – Хватит! Хватит, ты победил! Обещаю вернуться в постель, ты, чертов дикарь! Кроули скатился с него и сел, ухмыляясь, лицо его было раскрасневшимся и счастливым. Азирафель тут же выскочил из постели, пока рыжий дьявол не передумал. Справив нужду, он, как и обещал, вернулся. Но, забираясь обратно, он не смог заставить себя посмотреть Кроули в глаза. Кроули, похоже, уловил его неловкость и подвинулся, оставляя между ними пространство. Он свернулся на бок лицом к Азирафелю, разглядывая его. Азирафель уставился в потолок. Ну вот. Неизбежно неловкий разговор. – Эм… насчет прошлой ночи… – он замолчал, пытаясь подобрать слова, которые не ранили бы их обоих непоправимо. Наступила пауза, затем Кроули протянул руку и взял его ладонь. – Мне приснился очень хороший сон. Один из лучших в моей жизни. Азирафель скользнул взглядом в его сторону. – О… я… да. Мне тоже. Приснился… э-э… чудесный сон. Кроули потянулся, как кошка. – Обожаю хорошие сны. Прекрасный способ начать день. Мм, кажется, уже поздновато, а на сегодня запланирована охота, надо собираться. Давай-ка оденем тебя и накормим завтраком, пока ты совсем не изголодался. Испытывая вину за то, что чуткость Кроули была больше, чем он заслуживал, но и благодарность за нее, Азирафель эгоистично принял это негласное предложение притвориться, будто то, что случилось прошлой ночью, не имело значения при дневном свете. Кроули с трудом сдерживал ликование, пока они собирались. Было очевидно, что у Азирафеля оставались сомнения по поводу того, что произошло прошлой ночью, и потому Кроули собирался действовать осторожно; но столь же очевидно было и другое: Азирафель желал его и, как оказалось, не испытывал никаких трудностей с тем, чтобы получать с ним удовольствие. Еще несколько ненавязчивых намеков на то, насколько полезными оказываются эти уроки, возможно, еще пара ночных… снов – и новый контракт был бы практически обеспечен. Пока он завязывал галстук Азирафеля, тот посетовал: – Какая жалость, что охота считается столь джентльменским занятием. Мысль о том, чтобы таскаться по всей округе в поисках животных, которых нужно убить, определенно не кажется мне приятным времяпрепровождением. – Ты мог бы сказать, что тебе нездоровится, – с надеждой предложил Кроули. – Я бы ухаживал за тобой, приносил чай и печенье, пока ты прячешься здесь и читаешь. Только мы вдвоем, пока ты чудесным образом не поправишься аккурат к ужину. Возможно, дневной сон… с еще одной возможностью для «сна». Когда Кроули в последний раз подтянул галстук, Азирафель бросил на него взгляд, полный ласки, но затем со вздохом покачал головой. – Габриэль, скорее всего, мгновенно раскусил бы такую уловку, и потом мне бы не было от него покоя. В конце концов, я здесь для того, чтобы произвести хорошее впечатление. Я сделаю несколько обязательных выстрелов, а потом отойду в сторону и побеседую с лордом Брейтуэйтом – он слеп на один глаз, так что не стреляет. Когда они были одеты и уже собирались выйти, Азирафель вдруг остановился. – О! Я чуть не забыл. У меня есть кое-что для тебя – сегодня это будет как нельзя кстати. Он повернулся, открыл дорожный сундук и, порывшись внутри, достал небольшой футляр длиной примерно с ладонь. Поднявшись, он протянул его Кроули с ожидающей улыбкой. Заинтригованный, Кроули взял футляр и открыл его. Внутри лежали очки с дымчато-серыми стеклами, но весьма необычной конструкции: помимо двух линз спереди, по бокам имелись дополнительные затемненные стекла. – Я подумал, что это может помочь с твоей чувствительностью к свету. Их называют железнодорожными очками: они предназначены для защиты глаз от искр и мусора при движении на большой скорости. Но мне показалось, что боковые линзы обеспечат тебе еще большую защиту от солнца. Кроули поднял глаза, широко улыбаясь, восхищенный такой заботливостью. Азирафель выглядел столь довольным собой, что и радость в груди Кроули разрослась до предела. – Можно я поцелую тебя в знак благодарности? Азирафель моргнул от неожиданности, но смущенно наклонил голову, ресницы скользнули по щеке. – Ну… э-э… надеюсь, что благодарность – не единственный твой повод поцеловать меня. – Благодарность тут ни при чем. Я бы нашел повод в любом случае. Он закрыл футляр, убрал его в карман и шагнул ближе, обхватив лицо Азирафеля ладонями. Тот смотрел с ожиданием. – Спасибо, – просто сказал Кроули. Он подался вперед, и Азирафель встретил его на полпути. Они целовались с сомкнутыми губами – чередой нежных, медленных, мягких прикосновений, до неприличия трепетных, – прежде чем с неохотой оторваться друг от друга и спуститься вниз. Несмотря на все свои заявления о нелюбви к охоте, Азирафель оказался превосходным стрелком и сбивал дикую утку всякий раз, когда наводил на нее прицел. Это вызвало восхищение остальных мужчин, и Кроули испытал гордость, будучи спутником человека, так легко демонстрировавшего подобную мужественную сноровку. Сам он сделал несколько выстрелов, ни разу не сбив птицу, но его это ничуть не огорчило – он и не особо старался. Стрельба по мишеням ему нравилась, но, как и Азирафелю, сама охота казалась малопривлекательной. Вместо лорда Брейтуэйта Азирафель увлекся беседой с Обадией. Каким-то образом разговор зашел о средневековой истории, и выяснилось, что Обадия был ярым поклонником этой эпохи – а поскольку Азирафель, казалось, был поклонником любой исторической эпохи, они с воодушевлением обсуждали рыцарей Круглого стола и прочие артуровские легенды. Хотя в Кроули еще теплилось легкое беспокойство из-за того, что его далекое прошлое может непрошено вторгнуться в настоящее, Обадия сдержал слово и ни единым намеком не выдал, что знал Кроули раньше. Кроули почти не участвовал в разговоре, но был рад видеть, что Азирафель получает удовольствие. В конце концов пришло время возвращаться в дом на чай. Доев сэндвич, Кроули допил свой чай. Азирафель был погружен в обсуждение с лордом Саммерсетом каких-то договоров с Францией, которые Кроули совершенно не интересовали, так что он наклонился и шепнул ему на ухо, что выйдет прогуляться в сад. Азирафель кивнул и ответил, что присоединится чуть позже, после чего вновь обратился к собеседнику. Кроули вышел в сад и огляделся. Там было множество статуй, и он направился к ближайшей – Афродиты. Скульптура была выполнена мастерски: длинные струящиеся линии греческого одеяния казались почти невесомыми, что подчеркивалось отчетливо обозначенными сосками под резными складками ткани. В сочетании с приоткрытыми губами и выражением экстаза статуя выглядела довольно непристойно – если смотреть на нее определенным образом, чем Кроули и занялся, наклоняясь ближе и отмечая, насколько плотно ткань облегала ее фигуру в вершине бедер. Хруст гравия заставил его выпрямиться. Он обернулся и увидел, как по дорожке к нему подходит герцог Хейвен. – Добрый день, ваша светлость, – сказал он, поклонившись. – Добрый день, мистер Кроули. Герцог остановился рядом с ним и посмотрел на статую, которой Кроули только что любовался. – Я всегда питал глубокую привязанность к женским формам, – заметил герцог. Учитывая весьма недвусмысленную эротичность скульптуры, Кроули едва не фыркнул: казалось, герцог питал признательность прежде всего к использованию этой самой формы. – Это действительно прекрасная работа, ваша светлость. У вас отличный глаз на талант скульптора. Именно так я и представляю себе Афродиту. Некоторое время герцог продолжал разглядывать статую, затем устремил свои бледные глаза на Кроули. – Я также ценю и красивую мужскую форму, – сказал он, и его взгляд вполне однозначно скользнул по телу Кроули. – Мм, – неопределенно отозвался Кроули, делая небольшой шаг назад и ища изящный способ выйти из разговора, продолжения которого он опасался. – Я никогда раньше не был с мужчиной, – внезапно признался герцог, словно раскрывая грязный секрет. Кроули с трудом удержался от гримасы. Он встречал таких типов немало – мужчин, которых возбуждала сама мысль «попробовать», или, точнее, макнуть фитиль во что-то более экзотичное, чем привычный ассортимент. В борделе ему приходилось терпеть это чаще, чем хотелось бы. Подобные клиенты обычно совершенно не заботились о его удовольствии, интересуясь лишь собственным, и нередко предпочитали мужчин, одетых как женщины, будто это делало их самих более мужественными. Именно таких он теперь старательно избегал, имея возможность заключать собственные соглашения, и потому чаще выбирал женщин в качестве любовниц. Голос герцога стал тише, когда он сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Кроули. – Признаюсь, мне… любопытно. Я подумал, что было бы весьма поучительно устроить… демонстрацию. Возможно, я мог бы провести для вас частную экскурсию по моей оранжерее? – Я… я польщен, ваша светлость, – сказал Кроули, придавая голосу сожаление и делая еще один небольшой шаг назад. – Но у меня есть контракт с лордом Истгейтом. Взгляд герцога потемнел. – Да. Тот самый контракт, за который, если вы помните, заплатил я. Намек был ясен: он считал, что Кроули в каком-то смысле обязан ему. Мысли Кроули метались. Он не мог оскорбить герцога и прекрасно понимал, что ступает по тонкому льду. – Да, разумеется, и лорд Истгейт весьма признателен за вашу щедрость. Просто было бы крайне прискорбно, если бы с его именем связали какой-нибудь скандал, особенно когда он стремится к выгодному браку. Герцог задумчиво посмотрел ему в глаза, затем, к облегчению Кроули, вновь обратил внимание на статую. – В самом деле. Никогда в жизни Кроули не был так рад увидеть знакомую светлую макушку, появившуюся на террасе. – А, я вижу графа и должен быть при нем. Прошу меня извинить, ваша светлость? Не дожидаясь ответа, он поклонился и быстрым шагом направился к Азирафелю. Тот как раз оглядывал сад, и Кроули не мог не испытать тихого трепета, когда взгляд Азирафеля остановился на нем, а лицо озарилось так, словно засветилось изнутри. Легкий на ногу, Кроули взбежал по ступеням. – Готовы прогуляться, ангел? – Вполне, мой дорогой. Кроули тепло улыбнулся и решительно взял Азирафеля под руку, уводя его по дорожке прочь от герцога. Примечание автора. Об очках. Кроули носит очки с обтекаемой оправой, плотно прилегающие к лицу, и, разумеется, мне пришлось разобраться, что это за модель. Очки с четырьмя линзами появились еще в XVIII веке, однако по-настоящему практичными стали лишь в XIX. С развитием железных дорог подобные очки использовали для защиты глаз от искр и летящих частиц при движении на высокой скорости, поэтому их обычно называли «железнодорожные очки». Ими пользовались и те, кто путешествовал в конных экипажах: они предохраняли глаза от пыли и грязи, поэтому встречается и другое название – «экипажные очки». О домашних приемах. Одной из самых распространенных форм развлечения в викторианскую эпоху были загородные домашние приемы – на выходные или даже на целую неделю. Их устройство требовало огромных средств и усилий. Хозяйка должна была следить за тем, чтобы число незамужних дам и холостых джентльменов было сбалансировано, продумать размещение гостей (такие приемы были одним из самых удобных поводов для тайных встреч; большинство хозяек прекрасно знали, кто с кем связан, и распределяли спальни соответствующим образом), составить изысканные меню – три приема пищи в день плюс полдник, – организовать развлечения, учесть слуг, прибывших вместе с гостями, и многое другое. Дама меняла наряды четыре-пять раз в день: платье к завтраку, более изысканный костюм к ланчу, для пятичасового чая, затем полный вечерний туалет к ужину. И желательно было не повторяться, так что за один уикенд можно было продемонстрировать до пятнадцати различных ансамблей. Для мужчин все было значительно проще: днем – более свободный костюм, вечером – формальный. Когда я упоминала, что Кроули требовалось больше жилетов, потому что появляться в одном и том же дважды было бы неприлично, это был намек на женские ожидания. Вряд ли кто-то всерьез следил за тем, повторяет ли мужчина одежду. Но, возможно, как человек, привыкший быть объектом восхищения, Кроули устанавливал для себя более строгие стандарты. Среди развлечений были охота, карточные игры, салонные забавы, пикники, прогулки, верховая езда, крокет, бильярд, лаун-теннис, крикет, танцы или поездки к близлежащим достопримечательностям – в городки, церкви, к руинам и прочему. И, конечно же, флирт – особенно между незамужними и холостыми гостями. Честно говоря, мне ужасно хотелось бы хоть раз оказаться на таком приеме.