Храм Муз

Кроули. Париж, Франция Кроули зашипел, когда Амели дернула за шнуровку. – Черт возьми, полегче! Мне же надо как-то дышать на сцене, особенно учитывая то, что Мари собирается со мной делать. – Хватит ныть, большой малыш. Я ношу корсеты с четырнадцати лет и не помню, чтобы жаловалась. – Да, и если бы мужчинам пришлось рожать, человечество бы вымерло, потому что мы бы все сказали: «О нет, только не это!» – от этакой боли, – ответил Кроули, чувствуя себя лошадью, на которой затягивают подпругу. Амели, как и следовало ожидать, проигнорировала его, завязала шнурки и заправила их под край корсета, а затем обошла кругом, критически оглядывая. Черный атласный корсет был сшит специально для Кроули, плотно облегая узкие бедра и сжимая грудь, а талию стягивали тугие шнурки. На нем были высокие ботинки на каблуках поверх черных чулок, завязанных чуть выше колена алыми лентами, и панталоны – тоже черные, с широким кружевным рюшем из тонкого французского кружева, настолько короткие, что между ними и чулками проглядывала полоска бледного бедра. Кроули принял позу, поправил модный парик медного цвета и выставил бедро, насколько позволял корсет. – Ну как я выгляжу? Амели одобрительно улыбнулась. – Я бы не отказалась. Пора, давай надевай платье. Он был благодарен хотя бы за то, что на этот раз не пришлось надевать кринолин – эти штуки ужасно мешали передвигаться по узким коридорам борделя. Кроули шагнул в пышное красное платье, сшитое по его меркам. Амели, зашнуровывая платье на спине, сказала небрежно: – Если тебя сегодня не ублажат, я с удовольствием доведу тебя до кондиции позже. Кроули посмотрел на нее через плечо. – Люсьену это не понравится. Амели фыркнула. – Я его лучшая работница. Он не посмеет и слова сказать. Кроули улыбнулся. – Спасибо, я ценю это. – Не за что. Ладно, готово. Иди и покажи им класс. – Разве я когда-нибудь подводил? – Кроули ответил дерзкой улыбкой, прежде чем повернуться к занавесу слева от сцены и ждать, пока закончится текущее шоу – стриптиз близнецов. Иногда он выступал один на сценических шоу «Вечного пламени», но предпочитал работать с партнером, обычно с Мари. Номер сильно изменился с тех пор, как они впервые его показали. Сначала это был эффектный вальс с легким флиртом, а теперь он превратился во что-то гораздо более пикантное. Одним из самых популярных изменений стало переворачивание традиционных гендерных ролей. Как-то они с Мари ходили на шоу в другом борделе, где женщины одевались мужчинами и ласкали друг друга. Мари тогда внимательно наблюдала, и сразу после представления стала упрашивать Кроули поменяться ролями в их номере. Хотя сначала он сопротивлялся – и до сих пор не был в восторге от корсета и каблуков, – публика сходила от этого с ума. Но больше всего Кроули нравилось само выступление. Восторженная публика, которая реагировала свистом, аплодисментами и призывами, создавала обратную связь, вдохновляющую Кроули глубже погружаться в роль, еще ярче покачивать бедрами, семенить ножками и заигрывать взглядом. К тому же танцевать женскую партию было веселее – ему доставались все замысловатые пируэты и развороты. Он заглянул через занавес и улыбнулся, увидев, что зал приятно полон зрителей. Большинство мужчин сидели и смотрели, некоторые с девушками на коленях, другие – у бара. Он заметил Люсьена, прислонившегося к барной стойке и беседующего с клиентом. Кроули вспомнил, что забыл сказать Люсьену о треснувшей спинке кровати в Венецианской комнате после особенно бурной сессии вчера. А затем он поймал взгляд Люсьена, который поднял бокал в его честь. Люсьен сдержал слово и больше не прикасался к Кроули после ночи аукциона. Кроули тогда отлично провел время с ним, и иногда вспоминал тот вечер, когда хотел разогреться, но тогда же понял, о чем пыталась предупредить Амели. Интенсивность, с которой Люсьен обращался с ним, была невероятно возбуждающей, но и немного... подавляющей. Это было как любоваться красивым отражением в зеркале, но при ближайшем рассмотрении обнаружить, что стекло покрыто паутиной трещин, и через них просачивается что-то темное. Тот опыт притупил остроту прежнего увлечения, и с годами, по мере взросления, оно почти исчезло. Не то чтобы он отказался от Люсьена, если тот позовет, но уже не тосковал по нему, как в юности. Работать на Люсьена было неплохо. Он был строг в своих требованиях, но разумен. По мере того, как сценические шоу Кроули становились популярнее и привлекали больше клиентов, Люсьен позволял ему реже заниматься «матрасными делами», что Кроули только приветствовал. В целом он не возражал против такой работы и часто получал от нее удовольствие, но новизна давно сошла на нет. Правда, меньше работы означало и меньше денег, и в последнее время Кроули пытался откладывать часть заработка. Ради чего – он и сам не знал. Вряд ли он был способен выполнять другую работу, которая могла бы его заинтересовать. Новизна парижских развлечений держалась дольше. Долгое время Кроули тратил деньги так же быстро, как зарабатывал: покупал новую одежду, ходил на шоу, в галереи, на концерты и всевозможные вечеринки. Его приглашали на многие аристократические мероприятия благодаря покровителям, но он с таким же удовольствием посещал и дикие пьяные тусовки с маргиналами из низших слоев общества. Оказалось, что в Париже всегда было миллион дел, которыми можно было заняться, и еще больше способов потратить на них деньги. Но в последнее время он все чаще оставался дома, болтал с девушками в борделе или брал выходной и ездил за город покататься верхом. Внутри него зрело какое-то новое ощущение, что ему чего-то не хватает, – слабое, как зеленый росток из семени, но он не имел ни малейшего понятия, чего именно и что с этим делать. Размышления прервали близнецы, выходящие из-за занавеса после своего номера. Значит, его очередь. Кроули закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, встряхнул руками и расслабил тело, ожидая аккордов пианино, которые должны были возвестить его выход. Музыка зазвучала и шум в зале затих. Все началось с мягкого вступительного перебора клавиш, затем перешло в бурные энергичные аккорды, темп нарастал по мере развития темы. Кроули резко открыл глаза и драматическим жестом откинул занавес, выходя на сцену. Он подмигнул аплодирующей публике, с немалой гордостью отмечая, что его шоу особенно популярны. Его ярко-красное платье с длинными облегающими рукавами и глубоким вырезом плотно облегало талию, прежде чем расшириться в пышную юбку с оборками, отделанную черным. Кроули прихватил подол и драматично взмахнул им из стороны в сторону в такт музыке. Мари уже ждала, прислонившись к «Коню Беркли», установленному в центре сцены. Она была одета в полный мужской вечерний костюм и выглядела так, будто вот-вот отправится в оперу. Корсет под ее одеждой подчеркивал пышную грудь, сдавленную тугим жилетом, а фалды сюртука эффектно лежали на ее пышных ягодицах. Длинные волосы были собраны в косы, из темных волос торчали дерзкие красные рожки дьявола, а длинный тонкий хвост с треугольным наконечником, прикрепленный к брюкам, дополнял образ. Кроули притворился испуганным, когда увидел Мари, и напустил на себя вид полнейшей невинности, кокетливо убегая прочь. Он вскидывал юбки, выделывая ногами те самые па фламенко, которым его научила Мари. Мари переняла искусство фламенко от своей матери-испанки. Когда она показала ему движения, Кроули заинтриговала идея превратить их привычный вальс в нечто иное. Это был блестящий ход: в танце было куда больше блеска и страсти, чем в вальсе, и он идеально подходил для разного рода чувственных жестов. Он научился вращать бедрами так, как это нравилось большинству клиентов. Это было упоительно – иметь возможность танцевать со страстью, которой никогда не видели в чопорных бальных залах. Справедливости ради, те движения, что они проработали для своего шоу, были куда непристойнее того, что могли бы позволить себе настоящие танцоры фламенко. Мари весело хихикала, когда говорила, что ее бабушка перевернулась бы в гробу, узнай во что внучка превратила ее наследие. Когда он подлетал в танце ближе к Мари, та делала вид, что не замечает его, со скучающим видом глядя в сторону. Кроули становился смелее и описывал круги вокруг «Коня Беркли». Когда он подошел достаточно близко, Мари внезапно вытянула руку и сильно шлепнула его по заднице. Звук прозвучал в воздухе, словно удар бича, и Кроули издал притворный вскрик ужаса. Он сделал вид, что хочет убежать, но двигался достаточно медленно, чтобы Мари успела схватить его и развернуть к себе, притираясь вплотную и повторяя движения его ног. Мари воплощала собой агрессивное преследование под одобрительные крики и свист публики. Она кружила его так, что платье разлеталось широким веером алых оборок, а затем прижималась сзади, втираясь в его ягодицы, пока Кроули ахал и кокетливо всплескивал руками. Затем она грубо развернула его снова, чтобы бесцеремонно схватить между ног. Это было впечатляющее зрелище, учитывая, что он был на целую голову выше нее, а на каблуках – и того больше. Но за годы работы в борделе Мари набралась уверенности. Теперь для нее не составляло труда обращаться с мужчиной так твердо, как того требовала роль, и это было заметно. Она крутанула его в последний раз и толкнула лицом вниз на «Коня Беркли». Выхватив из-под полы сюртука тонкий нож, она эффектным жестом перерезала шнуровку платья, а затем рванула наряд вниз, так что он опал на пол пенисто-алой лужей ткани. Зал взревел от восторга. Изначально на платье были пуговицы, но однажды вечером Мари воодушевилась и просто сорвала его с Кроули, отчего публика пришла в неистовство. Однако позже Кроули ворчал из-за стоимости и времени на починку, поэтому они пошли на компромисс: платье переделали, вставив ленты, которые можно легко перерезать. Кроули отбросил платье ногами, оставшись лишь в корсете, панталонах и чулках. Он чувствовал, как обостренное внимание толпы вливается в него, словно наркотик, пока представление выходило на новый уровень. Боже, он обожал выступать – это было лучшее в его работе, сильнее любого дурмана. Он чувствовал себя сексуальным и могущественным, будто вся аудитория была в его руках. Сказав что-то о том, какой он «непослушный мальчишка» (упс, она оговорилась, по сценарию полагалось «девчонка»), Мари шагнула ближе, чтобы пристегнуть его запястья к изголовью снаряда, пока он изображал борьбу. Кроули отвернул голову от публики, чтобы скосить глаза и показать Мари язык. Она плотно сжала губы, стараясь не расхохотаться, и свирепо взглянула на него, больно ущипнув за внутреннюю сторону руки в отместку, прежде чем перейти на другую сторону и привязать второе запястье. Затем она схватила его за парик, чтобы запрокинуть голову – этот прием им пришлось долго репетировать, синхронизируя движения головы и рук, чтобы парик не слетел. Кроули выгнул спину настолько сильно, насколько позволял корсет, чтобы посмотреть на нее. – Готов? – прошептала она. – Делай что хочешь, – шепнул он в ответ и подмигнул. Она отпустила его и произнесла громче: – К тому времени, как я закончу, ты будешь умолять меня, как сурикат! Плечи Кроули затряслись от усилий не прыснуть со смеху. Сурикат? Это было что-то новенькое; он понятия не имел, где Мари это выкопала. Очарования в сурикатах было не больше, чем в белках. Боже, как он обожал выступать с Мари; ему нравилось дразнить ее, и она всегда платила той же монетой. Она резко шлепнула его по заднице, от чего Кроули громко вскрикнул. Он ждал этого момента, так как давно не получал хорошей порки. Клиенты куда чаще просили выпороть их самих, а те, кто соглашался на роль наказывающего, часто не умели этого делать: либо били слишком слабо, либо слишком сильно. Но Мари тренировалась у Амели, которая специализировалась на «наказаниях в спальне». После пары репетиций Кроули уже не приходилось подделывать свои стоны, что, кстати, позволяло ему издавать их вполне натурально к удовольствию публики. Он раздвинул ноги шире, когда резкое жжение начало разливаться жаром по ягодицам, а член ощутимо налился кровью. После серии частых и сильных ударов Мари сорвала с него панталоны, которые упали к щиколоткам, обнажая ярко-красную задницу перед восхищенной толпой. Он ахнул и заерзал, изображая смущение. – Что скажете? Нужно добавить ей еще? Мужчины одобрительно загомонили и захлопали. Мари нагнулась, чтобы поднять паддл, заранее припрятанный у основания «Коня Беркли», и погрозила им залу под восторженные выкрики. Нанося удары лопаткой, она тщательно следила за техникой, ведь хотя Кроули и наслаждался поркой, существовала тонкая грань между удовольствием и настоящей болью. Избиения он не любил – от них у него пропадала эрекция, что было совсем некстати для шоу. Он жалобно вскрикивал, извиваясь на снаряде, наслаждаясь звуками собственного голоса, пока знакомое жжение подстегивало нарастающее тепло в паху. Кроули обожал эту часть. Порка на глазах у публики невероятно возбуждала, подталкивая все ближе и ближе к оргазму, который никогда не наступал до конца без стимуляции его твердого, истекающего смазкой члена. По мере того, как дело продвигалось, его дрожь и судороги были уже не совсем притворными, хотя мольбы о добавке оставались хорошо отрепетированными. – О, да! Еще, пожалуйста... ох, как хорошо! Прошу, еще, я была такой плохой девочкой! – Вы только посмотрите на эту роскошную задницу. Она нанесла еще один сильный удар, и Кроули послушно вскрикнул. Мари повернулась к залу и вытащила из-за пазухи кожаный фаллос, подняв его высоко вверх. – Ну что, джентльмены? Стоит ли мне дать ей то, о чем она умоляет? Она поклонилась, принимая восторженное одобрение, и девушки, ждавшие этого момента, вынесли на сцену большую раму, обтянутую тонким белым льном. Мари развернула «Коня Беркли» боком, огни позади них отбрасывали тени на ткань, так что их профили были четко видны, включая торчащую эрекцию Кроули. Эту часть шоу клиентам приходилось скорее представлять себе, чем действительно видеть. Кроули находил забавным, что хотя во время этих представлений было вполне допустимо выставлять напоказ грудь, задницу и мельком вульву, все более откровенное должно было исполняться в виде театра теней. Ему это казалось нелепым, ведь всем и так было очевидно, что происходит за экраном, но приходилось соблюдать стандарты приличия, установленные Люсьеном, какими бы бессмысленными они ни были. Мари расстегнула брюки, чтобы добраться до ремней, спрятанных под одеждой и хитроумно приспособленных для крепления фаллоса, а затем пристроилась сзади. Перед тем как начать, она часто на мгновение прижималась губами к его плечу. Кроули считал это милым жестом, который всегда заставлял его улыбнуться. В этот раз она задержалась дольше обычного. Через секунду Кроули глянул на нее через плечо. – Ты в порядке? – прошептал он. Она выдохнула ему в кожу, а затем сверкнула темными глазами. – Я в норме, – раздалось в ответ. Мари сжала его бедро, а затем отстранилась и расположила фаллос высоко между его ног, создавая иллюзию содомии. Кроули говорил Мари, что она может войти в него по-настоящему, если захочет, но она проявила странную застенчивость и отказалась. – Ты ведь хочешь этого, правда? – громко выкрикнула она. – Да! Пожалуйста! Дай мне его! – кричал он, заманчиво виляя задом. – Ладно, раз уж ты так красиво просишь... Она схватила его за бедро и начала входить фаллосом между его ног, попадая в такт музыке. Перед выходом фаллос смазали маслом, чтобы он гладко скользил по коже. Кроули устроил целое представление: он рвался из пут и долго, громко стонал, извиваясь на снаряде. – Вот так, тебе ведь нравится, когда тебя хорошенько дерут, а? – Да! О да – еще! Мне нужно еще! Дай мне это! После того как все выглядело так, будто его основательно отымели, Мари отступила. Пока она отстегивала фаллос и прятала его в сюртук, девушки снова вышли на сцену и развернули «Коня Беркли» так, чтобы Кроули снова оказался спиной к залу. Затем они унесли экран, и ярко-красная задница Кроули вновь предстала перед публикой, пока он дергал за путы, вилял бедрами и стонал о том, как сильно хочет продолжения. Мари повернулась к зрителям и величественным жестом указала на Кроули. – Как видите, он весь разогрет и умоляет о продолжении. Итак, джентльмены, кто хочет этот десерт сегодня? Наши дни, 1841 год, Англия Вернувшись в поместье, гости быстро разошлись по комнатам, чтобы переодеться в сухое. Слуг предупредили заранее, и когда Кроули и Азирафель вошли в свою спальню, в камине уже весело потрескивал огонь, заливая комнату желанным теплом. Кроули стянул промокший сюртук и небрежно швырнул его в сторону кресла, поворачиваясь к Азирафелю, который как раз снимал свой. Он выхватил одежду из рук ангела и бросил туда же. Когда сюртук упал бесформенной кучей на пол, Кроули хмыкнул, заметив недовольную мину Азирафеля из-за столь небрежного обращения с вещами. Это выражение лица мгновенно сменилось совсем другим, когда Кроули шагнул к нему вплотную и прижал к двери, впиваясь в его губы глубоким поцелуем. Азирафель ответил охотно, без колебаний вступая в жаркую игру языков; одна его рука легла Кроули на затылок, другая – на талию, притягивая ближе. То, насколько Азирафель был открыт и искренен в своем восторге, заставляло Кроули пылать. Несмотря на холодную сырость липнущей одежды, он чувствовал себя так, словно сгорал изнутри, и единственным, что могло его успокоить, было прикосновение кожи Азирафеля. Его руки вклинились между их телами, возясь с пуговицами жилета Азирафеля, пытаясь расстегнуть их. Кроули прервал поцелуй, дыхание сбилось на короткие рваные вдохи, пока он смотрел на проклятые пуговицы и взвешивал, что быстрее: стянуть эту чертову штуку или рискнуть гневом Азирафеля, если он их просто оторвет. Рука Азирафеля поднялась и легла на его грудь. – Кроули. Я не хочу... «Нет-нет-нет», – в смятении подумал Кроули. Они были так близки. Он дерзко протянул руку и накрыл ладонью напряженный бугор в брюках Азирафеля. – Я смею утверждать, что это доказывает обратное. Ресницы Азирафеля затрепетали, рука сжалась на груди Кроули, и он резко вдохнул, когда ладонь Кроули скользнула по его твердой плоти. Он на мгновение закрыл глаза, а затем открыл их, глядя на Кроули с сомнением во взгляде. – Не сомневайся, что я хочу тебя, ты – невероятный, чудесный, потрясающий. Я просто... ты такой... Я знаю, ты обещал не обманывать меня, просто мне... мне трудно поверить, что мне могло так повезти, что ты хочешь меня не по контракту! Кроули уставился на него. – Черт подери. Ты невероятно красивый и желанный, и я хочу доказывать тебе это снова и снова, пока ты не поверишь. Да, я хочу тебя, Азирафель. Я схожу с ума от того, как сильно я тебя хочу. Клянусь тебе всем святым, что говорю это не потому, что обязан, я... Люблю тебя. Слова застряли в горле, словно внезапно превратились в нечто с болезненно острыми краями. Он был влюблен в Азирафеля. Внутри Кроули что-то оборвалось, и по телу прошла дрожь от оглушительной ясности, вспыхнувшей в сознании. Конечно, он был влюблен. Азирафель… Единственный человек, который когда-либо видел – хотел видеть – за заученным лоском фаворита мужчину под маской. Кто относился к нему с сокрушительной добротой, с кем было так легко быть собой, кто заставлял его разум, тело и кровь петь так, как никто другой в жизни... Как Кроули мог не влюбиться? Но даже когда в его сердце, словно цветок, расцвело головокружительное тепло от этого осознания, оно тут же было отравлено трезвой мыслью: вполне возможно – даже вероятно – что ничего хорошего из этой любви не выйдет. Его не подхватят на руки, как в сказке, он не услышит горячих признаний во взаимности... Все, что у него было – это доказательство желания под его ладонью. И этого было достаточно... этого должно было хватить. Он закрыл глаза, пошатываясь под весом своего откровения. Кроули почувствовал прикосновение рук к своему лицу и открыл глаза, встретив взгляд Азирафеля, полный нежности и жажды. – Мой дорогой, прекрасный Кроули. Пожалуйста. Скажи мне. Покажи мне. Научи меня тому, что ты хочешь, чтобы я делал. – У... урок? – медленно переспросил Кроули. Это было не совсем то, что он планировал, но если превращение этого в «урок» поможет Азирафелю преодолеть робость, то так тому и быть. – Я... да. Урок, если хочешь. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал. Что он хотел, чтобы Азирафель сделал? Он хотел, чтобы Азирафель взял его, овладел им полностью и прошептал на ухо: «Ты мой, и я тебя никогда не отпущу». Он хотел, чтобы Азирафель спал рядом с ним каждую ночь, а проснувшись, поворачивался к нему с этой своей сладкой неторопливой улыбкой, притягивал к себе и бормотал: «Доброе утро, любовь моя». Он хотел, чтобы Азирафель выходил с ним в свет, представляя его как нечто большее, чем просто «своего очень хорошего друга» – без колебаний, без стыда, гордясь тем, что Кроули рядом с ним... Но в глубине души Кроули знал, что этого ему никогда не получить. Поэтому он взял себя в руки, сосредоточившись на том, что было доступно и потянулся вверх, чтобы развязать шейный платок. – Я мог бы показать... научить тебя, как снимать одежду... медленно. Соблазнительно. Если хочешь. Азирафель покачал головой, на его лбу пролегла легкая складка. – Нет, дорогой. Скажи мне, чего хочешь ты. Ты хочешь, чтобы я смотрел, пока ты раздеваешься? Чтобы ты устроил для меня представление, сводя меня с ума желанием? Или ты хочешь, чтобы я раздел тебя? Чтобы я снимал с тебя одежду слой за слоем, осыпая восхищенными поцелуями каждый дюйм твоей обнаженной кожи? Кроули коротко и отчаянно рассмеялся. – Черт возьми, ангел, когда ты так говоришь, я хочу всего и сразу. Азирафель склонил голову, на губах заиграла легкая улыбка. – Что ж, хорошо. Как насчет того, чтобы ты сам снял все, кроме брюк? Позволь мне снять их с тебя. – Я... да. – Кроули облизал губы и в порыве вдохновения добавил: – И я хочу смотреть, как ты трогаешь себя, пока я это делаю. Улыбка Азирафеля стала немного порочной; он прислонился к двери, прижав ладонь к паху. Вообразив медленный, чувственный ритм музыки, Кроули сделал два скользящих шага назад, лениво покачивая бедрами. Он развязал шейный платок и позволил ему медленно соскользнуть, змеей упав на пол. Не сводя взгляда с Азирафеля, он расстегнул жилет и сбросил его с плеч. Перехватив его руками за спиной, он выпятил грудь, замер на мгновение, а затем уронил жилет. Расстегивая рубашку, пуговицу за пуговицей, он заставлял себя двигаться медленно, несмотря на порыв сорвать ее с тела и броситься на мужчину, который смотрел на него с огнем в глазах, пока его рука ритмично двигалась по твердой плоти, непристойно выпирающей сквозь ткань брюк. Когда последняя пуговица поддалась, Кроули позволил рубашке соскользнуть сначала с одного плеча, потом с другого. Он повернулся боком, давая ткани медленно сползти, открываясь лишь частями, пока не остался с обнаженным торсом. Пульс грохотал в ушах, когда он призывно раскинул руки со своим самым обольстительным видом. Азирафель подошел вплотную и обхватил талию Кроули широкими ладонями, прежде чем запустить пальцы под пояс. Расстегнув брюки, он стянул их вместе с бельем вниз, к полу. Кроули вышагнул из одежды и туфель, отпихнув их в сторону. Взор Азирафеля медленно прошелся по обнаженному телу Кроули с неприкрытым восторгом. Спустя мгновение он хрипло произнес: – Боже мой. Ты потрясающий. Клянусь, я мог бы просто взирать на тебя с восхищением до скончания времен. – Надеюсь, черт возьми, ты планируешь делать не только это, ангел. – О, да. Безусловно, мой дорогой мальчик, – выдохнул Азирафель, его голос был низким и теплым. Он протянул руку, чтобы коснуться кончиками пальцев эрекции Кроули, слегка проведя большим пальцем по блестящей головке. Кроули резко вдохнул от приятного покалывающего разряда, пронзившего тело. Взгляд Азирафеля встретился с его взглядом – глаза были расширены, в них светилось яркое пламя желания, когда он подался вперед. Их губы встретились; язык Азирафеля проник внутрь. Не менее жадно впиваясь в рот Азирафеля, Кроули вслепую потянулся к его пуговицам. Азирафель отстранился. – Мне не обязательно раздеваться, но я сделаю это, если ты хочешь. Это заявление ошарашило Кроули, он просто уставился на него. Что? Все казалось таким очевидным – наконец-то – и… неужели он ошибся? – Я... конечно, я хочу... – Он замолчал, сбитый с толку. – Ты с ума сошел, если думаешь, что я не хочу почувствовать твое обнаженное тело рядом со своим как можно скорее. Знай, что только благодаря своей божественной выдержке я еще не разорвал твою одежду в клочья. Азирафель хмыкнул. – Ну что ж, ладно. Кроули возблагодарил всех богов и святых, когда Азирафель начал раздеваться со скучающим видом. Он потянулся помочь, но только мешал, так как совершенно отвлекся на необходимость одновременно исследовать рот Азирафеля своим. Смеясь, тот отстранился и шлепнул его по рукам, быстро скинув одежду. Наконец, на долгое, фантастическое, изысканное мгновение он впервые увидел все великолепие обнаженного тела Азирафеля. Он видел бесчисленное количество нагих тел, но знал с абсолютной уверенностью, что ни одно из них не действовало на него так сильно. Его захлестнули чувства, грозившие утопить его, словно корабль, который песня сирены вот-вот разобьет о скалы. – Боже, Азирафель, ты такой... такой... – Весь запас слов, из которых он обычно выбирал лестные фразы, показался ему жалко недостаточным. Красивый, великолепный, величественный – да, все это. Но на вершину этой кучи просилось одно-единственное слово, которое он не мог произнести. Мой. Он понял, что смотрит слишком долго, когда Азирафель неловко заерзал, а по его щекам и груди разлился румянец. Его руки дернулись, словно он хотел прикрыться. Кроули поспешно потянулся к нему, соединяя тепло их тел, его руки порхали по всему, до чего он мог дотянуться, пока он осыпал лицо Азирафеля пылкими поцелуями. – Прости... ты такой... ох... ты – все. Я даже говорить больше не могу. Ты превратил меня в бессловесную статую. Боюсь, единственное, на что я способен – это стоять и выглядеть красиво. – Из тебя вышла бы чудесная статуя. Пожалуй, я оставлю тебя в своем саду, – пробормотал Азирафель, обретая уверенность, пока его руки в ответ начали блуждать по телу Кроули. – Мне бы это понравилось, – выдохнул Кроули, жадно сжимая в ладонях восхитительно пышную задницу Азирафеля. – Ты бы показывал меня всем своим гостям? Азирафель фыркнул, ведя губами по челюсти Кроули. – Как будто они достойны взирать на твою красоту. Нет, я бы держал тебя под замком, а ключ носил бы на цепочке у самой... – Он замер. – Ангел? Азирафель поднял голову, заглядывая Кроули в глаза. Секундная пауза – и он рванулся вперед, яростно целуя его, крепко обхватив за талию, и при этом напирая бедрами, заставив Кроули отступать назад. Вспышка пронзила низ живота, словно молния – настолько возбуждало это властное обращение. Когда ноги Кроули коснулись кровати, он попытался замедлить свое судорожное дыхание и обуздать бунтующее тело. К этому моменту он был так взвинчен, что боялся кончить позорно быстро. Он отпустил Азирафеля, чтобы забраться на матрас, и встал перед ним на колени. Ему нужно было вознести его на самую вершину небесного блаженства, сделать эту ночь настолько хорошей, чтобы любой мужчина или женщина, которые коснутся его после, показались жалкой подделкой. Если Азирафель хотел урок, он даст ему такой урок, который тот никогда не забудет. Урок того, как хорошо Кроули может заставить его себя чувствовать, чтобы тот и помыслить не мог о том, чтобы его отпустить. Он глубоко вдохнул, чтобы собраться с силами, вживаясь в роль соблазнителя, которую знал так же хорошо, как пианист знает свой инструмент. Кроули раздвинул колени, ведя пальцами по внутренней стороне бедер и призывно глядя на Азирафеля из-под ресниц. – Трогай меня, – промурлыкал он низким, хриплым голосом. – Смотри на меня, следи за моей реакцией, чтобы понять, что мне нравится. Азирафель склонил голову и долго рассматривал его, медленно проходя взглядом по контурам тела Кроули, будто заучивая их намеренно. Он тоже забрался на кровать и придвинулся так близко, что Кроули почувствовал его жар, но остановился в волоске от того, чтобы их тела соприкоснулись. Азирафель поднял руку, коснулся кончиком пальца места чуть выше ложбинки между ягодицами, а затем медленно провел им вдоль всего позвоночника. Кроули содрогнулся, его наспех выстроенный фасад контроля пошел трещинами, когда он издал сдавленный стон. Азирафель наклонился к самому уху Кроули и произнес тягучим, медово-сладким голосом: – Ты исходишь из предположения, мой дорогой мальчик, что я не наблюдал за тобой очень внимательно. Когда он прикусил мочку уха, Кроули издал звук, похожий на тихий скулеж, а его руки крепко вцепились в это мягкое, крепкое тело, чтобы удержаться. Азирафель опустил голову к шее Кроули. Когда он заговорил, дыхание опалило чувствительную кожу, заставляя ощущения расходиться по коже кругами. – Хотя мои возможности для наблюдений были ограничены, у меня есть сильное подозрение... – он подался вперед, проводя языком по шее Кроули, а затем слегка прикусил ее, – ...что здесь ты особенно чувствителен. – Нгх! – ахнул Кроули. Восхитительное покалывание на шее пронеслось вниз и сосредоточилось в паху. На коже выступила легкая испарина. Его голова сама собой откинулась назад, в молчаливой просьбе: «Еще..». – О, да, – удовлетворенно вздохнул Азирафель, продолжая ласкать его шею губами. – Ты так восхитительно отзывчив. Как твой преданный ученик, я отмечаю, как учащается твое дыхание, как ты выгибаешь шею, словно умоляя о большем... точны ли мои наблюдения? Стоит ли мне продолжать? Кроули отчаянно вцепился в Азирафеля, пытаясь подобрать хоть сколько-нибудь связные слова. – Арх, я... да, ох, хорошо, да, – пробормотал он. Азирафель довольно промычал и припал к шее Кроули глубоким, засасывающим поцелуем, а затем принялся за дело с решимостью. Кроули обмяк в его объятиях, чувствуя, как кости превращаются в бланманже. Азирафель заботливо уложил его на кровать, не прекращая атаку на его шею – сначала с одной стороны, потом с другой. Кроули лишь хватал ртом воздух и выдавал поток обрывистых звуков, пока одна из его самых эрогенных зон получала полное внимание. – Кроули, – хрипло выдохнул Азирафель, движения его губ стали более настойчивыми, хватка крепче, а бедра прижимали твердый член к бедру Кроули. – Чего ты хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь. Кроули с трудом заставил мозг работать. Все его тело пульсировало от желания, из-за чего было невозможно сохранять привычную отстраненность и расчетливость. Он должен был... он должен был сделать так, чтобы ангелу было хорошо. По привычке он скользнул рукой между ног Азирафеля. – Я... хочешь на четвереньках? Или... или я могу сесть на твой член, хочешь? Азирафель вздохнул ему в шею, хотя его бедра и подались навстречу руке Кроули. – О, мой дорогой. Ты – само воплощение искушения. Но я думаю, ты все еще не до конца понимаешь. Он отвел руку Кроули от своего члена и запечатлел поцелуй на внутренней стороне его запястья. – Ты ошеломителен… Роскошен… – Его губы скользнули вниз по руке Кроули к сгибу локтя, а затем он взглянул на него снизу вверх. – И не только телом, хотя эта твоя часть вне сравнения. Ты прекрасен и внутри, и я польщен тем, что ты хочешь отдаться мне. Кроули уставился на него, жажда, кипевшая в крови, превратилась в гул в ушах. Он снова попытался потянуться к члену Азирафеля, но тот перехватил оба его запястья и прижал их по бокам от головы, удерживая с легкой силой, пока сам усаживался сверху на бедра Кроули. Азирафель посмотрел на него сверху вниз, помедлил, а затем медленно произнес: – Кроули. Ты вел себя очень хорошо и заслуживаешь награды. Мне было бы очень приятно, если бы ты сказал мне, какую награду ты хотел бы получить, мой милый, чудесный мальчик. О, великий Боже. Кроули беспомощно содрогнулся от волны возбуждения, захлестнувшей его. Азирафель слушал, он запомнил то, в чем Кроули признался тогда в его кабинете. И то, что он делал это намеренно – прижимал его к постели с мягкой силой, говорил, что он «хороший» и заслуживает награды – возбудило Кроули так невыносимо, что он готов был взорваться. Его так давно не спрашивали, чего он хочет, что ему было трудно выдавить слова. Но он должен был ублажить Азирафеля, а полученный приказ облегчил внутренний конфликт. – Я... я хочу... хочу твои губы на себе. На... на моем члене. Улыбка Азирафеля была такой довольной и радостной, что по коже Кроули пробежала еще одна волна жара. – Да, дорогой мой, да. Он опустил голову, спускаясь поцелуями к груди Кроули, где применил все те приемы, которым его научили: дразнил, ласкал языком и сосал сначала один сосок, потом другой, пока Кроули выгибался, дрожал, стонал и извивался под ним. С последним движением языка Азирафель спустился ниже, целуя ребра, лаская пупок, прижимаясь губами к складке бедра. Когда рука Азирафеля скользнула вниз, чтобы погладить яйца Кроули, туго стянутые от возбуждения, Кроули запустил пальцы в мягкие кудри ангела и раздвинул колени, безмолвно моля о большем. Азирафель взглянул на него; его щеки горели, в глазах полыхал явный жар. Он крепко обхватил основание члена Кроули и провел языком по всей длине. Кроули откинул голову на подушку, его спина выгнулась, ноги задрожали, он заскулил, упираясь пятками в матрас. Язык Азирафеля прошелся вокруг головки, лизнул щель, а затем принялся ласкать края, пока Кроули не почувствовал, что сходит с ума. Он ахнул, когда Азирафель наконец заглотил его целиком, глубоко посасывая и одновременно поглаживая ствол. Кроули всегда любил оральные ласки, но большинство клиентов интересовались только тем, чтобы получать, а не давать. Прошло много времени с тех пор, как он чувствовал теплый влажный рот на себе, и Боже, как же это было хорошо. И пусть Азирафель был не самым искусным в этом деле, Кроули никогда не получал большего удовольствия – просто от знания, что это делает именно Азирафель, что именно он хочет доставить Кроули радость. И Азирафель определенно старался, лизал и сосал так, будто не мог насытиться, издавая тихие горловые звуки удовольствия. На самом деле, он был даже слишком хорош, а Кроули – слишком взвинчен, так как очень скоро он почувствовал знакомое натяжение, а член в губах Азирафеля стал еще тверже. Черт, он долго не продержится. Он настойчиво похлопал Азирафеля по голове, и тот отстранился, вытирая блестящие губы. – Ах... я слишком близко. У меня в сумке есть кое-что... это даже лучше масла для соития. Дай мне принести. – Ммм, – промычал Азирафель, глядя на член Кроули, а затем снова ему в глаза. – Разве тебе не было бы приятно кончить мне в рот? Кроули застонал. – Нгх, черт, да, конечно, но... – Он замялся, чувствуя неловкость. Но Азирафель был так внимателен к нему, что он решился. – Я... это... бывает неприятно, когда в тебя входят после того, как ты уже разрядился. Азирафель нахмурился, обдумывая это. – Я понимаю. Видимо, тебе приходилось терпеть партнеров, которые этого не знали или которым было все равно? – Я... ну... – Кроули уклонился от прямого ответа, чувствуя укол дискомфорта. – О, дорогой, – мягко сказал Азирафель, нежно поцеловав его в бедро. – Прости, это был бестактный вопрос. Не бери в голову. Обещаю, у меня нет ни малейшего желания делать что-то, что причинит тебе неудобство, и я хочу, чтобы ты говорил мне, если я ошибусь. Я бы с радостью позаботился о тебе, если ты не против. Кроули беспомощно кивнул. Как он мог не согласиться, когда о нем хочет позаботиться человек, который, сам того не зная, держит его сердце в своих руках? И, ну, в данный момент еще и член, что тоже играло роль. Кроули указал на свой пах. – Хочешь... хочешь урок? Я могу дать инструкции, как это нравится большинству мужчин. – Я не хочу знать, как это нравится другим людям, Кроули. Я хочу знать, как это нравится тебе. – Я... то, что ты делал, идеально. Это было именно то, что нужно. Мне... мне очень понравилось. Азирафель улыбнулся и снова опустил голову, заглатывая его; он сосал уже всерьез, а его голова двигалась в такт руке. Кроули сдался позорно быстро. Удовольствие накрыло его, как шторм – стремительно и неумолимо. Он запрокинул голову, зажмурившись и выкрикивая имя Азирафеля и дрожа всем телом, пока толчки оргазма уходили в теплый влажный рот. Азирафель сглотнул все до последней капли, продолжая поглаживать его ствол до самого конца. Сделав еще несколько прощальных движений языком, он отстранился с явно довольным видом. – Боже, Азирафель, ты... черт подери. Иди сюда, иди ко мне, – задыхаясь, проговорил Кроули, пока по его телу все еще пробегала дрожь; он настойчиво потянул Азирафеля вверх. Он попытался поцеловать его, но Азирафель с улыбкой уклонился. – Погоди, я сначала прополощу рот. – Не смей, – простонал Кроули, приподнимаясь, чтобы крепко прижаться к его губам. – Но я думал, тебе не нравится вкус? – пробормотал Азирафель между поцелуями. – Я сказал, что не люблю глотать, ангел, есть разница, – в раздражении ответил Кроули, призывно скользя языком по его губам. – О, ну в таком случае... – Азирафель наконец открылся ему, позволяя Кроули углубить поцелуй со всей страстью. Кроули спустил руку вниз, нащупав твердый член, прижатый к его бедру. Но не успел он обхватить его, как Азирафель отстранился и перекатился на бок, поймав руку Кроули и поднеся ее к губам для поцелуя. – Сегодня вечер посвящен твоим нуждам, дорогой, не моим. Я в порядке. Даже лучше, мне замечательно. Кроули посмотрел на него с недоверием. – Ты, должно быть, шутишь. Я умираю от желания прикоснуться к тебе. Заметив сомнение на лице ангела, Кроули добавил: – Не заставляй меня умолять, ангел. Я не гордый. Я сделаю это. Тебе что, нужно прислать официальное приглашение по почте, подтверждающее мою искренность? «Достопочтенному Азирафелю Феллу, графу Истгейту: прошу позволить мне привилегию взять твой член в рот». Азирафель фыркнул, а затем улыбнулся с нескрываемой нежностью. – Если это действительно так важно для тебя, то признаюсь, я не могу ни в чем тебе отказать в этот момент. Но... – он подался вперед, коснувшись губами губ Кроули, и прошептал: – Я очень хочу держать тебя в своих объятиях прямо сейчас. Окрыленный, Кроули раскрыл объятия, и Азирафель скользнул к нему под бок, тесно прижавшись. Пока они целовались, Кроули ласкал эту восхитительную волосатую грудь, играя с сосками, пока Азирафель вздыхал и стонал ему в рот. Затем он спустил руку и наконец обхватил пальцами внушительный член Азирафеля. Он чудесно заполнял ладонь, твердый и гладкий, как бархат. Кроули ласкал его легкими дразнящими движениями, проводя большим пальцем по головке, пока Азирафель не начал беспокойно подаваться навстречу руке. Кроули сжал руку крепче, увеличивая скорость и нажим. Азирафель застонал, уже не в силах продолжать поцелуй, дыхание его участилось, и он отстранился, чтобы посмотреть на Кроули. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь прерывистыми вздохами и стонами. Теперь, когда его собственная неистовое желание было удовлетворено, Кроули чувствовал себя расслабленным и сытым; удовлетворение от того, что он дарит удовольствие Азирафелю, омывало его с ног до головы. Он любил соитие, но не знал, испытывал ли он когда-либо раньше такое личное наслаждение от того, что доставляет его другому. Его делало счастливым – почти невыносимо счастливым – видеть, как Азирафель приближается к пику, видеть, как его глаза закрываются и он издает хриплый стон, а затем открываются снова, чтобы посмотреть на Кроули, словно граф не мог вынести и секунды, не видя его. – Кроули, – прошептал он низким, сорванным голосом, – ты заставляешь меня чувствовать себя так чудесно. Ты такой... такой... ах, ах, Кроули! Азирафель издал глубокий, дрожащий стон, когда его бедра дернулись в руке Кроули, а член запульсировал, изливаясь. Кроули продолжал ритмично сжимать его, пока последний толчок не утих. На комнату опустилось безмолвие, нарушаемое лишь их замедляющимся дыханием и потрескиванием дров. Азирафель ласкал лицо Кроули с такой нежностью, что это чувство проникало в самую грудь. Кроули хотел коснуться его в ответ, но понял, что его рука все еще в семени Азирафеля. Азирафель улыбнулся и поцеловал его, прежде чем встать и принести фланелевую салфетку. Обтерев себя, он подал ее Кроули, а затем убрал. Кроули наблюдал, как он надевает халат и подбрасывает полено в огонь. – Нам стоит одеться к ужину? – спросил Кроули. У него не было ни малейшего желания это делать, но он знал, что их ждут внизу. Азирафель вернулся к кровати и сел на край. Он провел костяшками пальцев по обнаженной руке Кроули. – Я тут подумал... может быть, мы нездоровы и нам нужно отужинать в комнате? В восторге Кроули притворно закашлялся. – Кажется, я подхватил простуду под дождем, и мне нужен лорд, чтобы меня согреть. Азирафель подхватил игру: – О, подойдет любой лорд? Я могу узнать, свободен ли лорд Брейтуэйт. Он малый дородный, наверняка так и пышет жаром. Азирафель сделал движение, будто собирается встать, но Кроули схватил его за талию и решительно затащил обратно в постель, наваливаясь сверху и придавливая своим телом. Глаза Азирафеля весело заискрились. Кроули решил поцеловать его в наказание. Похоже, наказанием это не было, но Азирафель явно остался доволен. После обмена еще множеством долгих поцелуев Азирафель со смехом вырвался из объятий Кроули, чтобы вызвать горничную и заказать ужин в комнату, а также отправить герцогу извинения за их отсутствие. Остаток вечера они провели в ленивой неге. Устроившись у огня, завернутые в одеяла, они ели свой ужин. Кроули поддразнивал Азирафеля за его «плебейские манеры», когда тот ел фазана руками. А затем слизывал жир с его пальцев, глядя из-под ресниц. Азирафель восхищенно стонал и притягивал его для глубокого поцелуя. После ужина они вернулись в постель. Кроули лежал, прижавшись к груди Азирафеля, и слушал его голос. Они говорили обо все подряд. О непредсказуемости весенней погоды; о лучших местах в Лондоне, где можно купить сыр (Азирафель обещал отвести Кроули в свою любимую лавку, как только они вернутся); о сомнительных развлечениях Лондона, и Кроули настаивал на том, что затащит Азирафеля в самый дешевый театр на представление за один пенни. Об этой странной немецкой традиции принца Альберта ставить рождественскую елку и о том, как каждая модная семья бросилась покупать себе такую же в прошлое Рождество. Если Кроули казалось, что он был счастлив днем, когда писал письмо Мари, то это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Его переполняло так сильно, что казалось, он вот-вот лопнет. Наконец-то он понял. Вся эта романтика, которую он годами изображал, но никогда не чувствовал по-настоящему. Это чувство в сердце, которое хотело вырваться наружу и сложиться в слова… Я люблю тебя. Он держал рот на замке, чтобы эти безрассудные слова не сорвались с губ. Легкие поцелуи в лицо Азирафеля. Губы, обхватывающие его пальцы. Голова, лежащая на его груди, где кудрявые волоски щекотали щеку. Их беседа становилась все тише, ответы – все реже, пока Кроули сквозь дрему не услышал тихое посапывание Азирафеля. Его последняя мысль проплыла дымкой в сознании, прежде чем он уснул. Я люблю тебя. Примечание автора. Можете поверить, что сначала я планировала сделать так, чтобы Азирафель не позволил Кроули ответить взаимностью? Видимо, потому что я иногда бываю жестока. Но по мере того как я писала сцену, оказалось, что у этих двоих были весьма твердые взгляды на то, как все должно происходить – и слава богу. Я знаю, что многие из вас ожидали острой сцены между Люсьеном и Кроули. Я действительно об этом думала, но в итоге решила, что это не вписывается в историю. При том что у Кроули есть сексуальные взаимодействия с другими персонажами, кроме Азирафеля, в этих эпизодах присутствует эмоциональная отстраненность. Чувства Кроули к Люсьену чуть глубже, но мне хотелось оставить сцены с подлинной эмоциональной связью только для Азирафеля и Кроули.