Храм Муз

Я до сих пор хихикаю над комментарием к концу 28-й главы: «Когда я уже подумал, что никто не может быть таким безнадежно глупым, как Азирафель, Кроули сказал: «А сейчас я покажу класс». Да. Именно так. Азирафель невидящим взором уставился в окно библиотеки. Его мысли путались, словно разодранный в клочья клубок шерсти; он отчаянно пытался осознать то, что только что произошло. Честно говоря, все начало стремительно выходить из-под контроля задолго до того, как Кроули прижал его к стене. Азирафель вовсе не собирался шпионить, словно какой-то безумный преследователь, когда поручил своему агенту разузнать, где Кроули покупает свой одеколон (то был момент прискорбной слабости, которым он отнюдь не гордился). Но отчеты, получаемые им, по воле случая были полны мельчайших подробностей о жизни Кроули. И Азирафель, подобно мотыльку, летящему на пламя, не мог заставить себя перестать читать. Здоров ли ты, Кроули? Счастлив ли? И когда он дочитал до места, где говорилось, что Кроули только что подписал контракт с каким-то юнцом из военных, Азирафель почувствовал себя так, словно получил удар под дых. Его сердце разбилось бы, узнай он, что Кроули ухаживает за кем-то другим, будучи свободным от обязательств фаворита, но он бы смирил свою боль и пожелал ему всяческого счастья. Но это… Он отчаянно, до дрожи заботился о счастье Кроули. Известие о том, что тот, судя по всему, был вынужден вернуться к ремеслу, которое так открыто и яростно презирал, заставило сердце Азирафеля сжаться от муки. Он знал: это его вина, что Кроули так внезапно остался без средств к существованию, но ведь он послал деньги именно для того, чтобы тот наконец почувствовал себя вольным выбрать любой из тех путей, о которых они говорили. Азирафель в оцепенении смотрел на отчет, не в силах понять, почему Кроули продолжает искать себе покровителей, когда он так искренне заявлял о своем отвращении к этому. Неужели эта трижды проклятая школа Люсьена настолько убедила его в собственной никчемности, что он не смеет даже мечтать о большем? Азирафель страстно желал вернуться в прошлое и придушить этого типа, Люсьена, еще до того, как Кроули его встретил – до того, как тот умудрился превратить Кроули в человека, неспособного ставить собственные желания на первое место. Всплески гнева и отчаяние каким-то образом трансформировались в дикую и нелепую затею: Азирафелю показалось, что Кроули просто нужно больше времени, чтобы подумать о будущем, что ему просто нужен легкий толчок в верном направлении… Внутри у него все выжигало до углей при мысли о том, что Кроули… ублажает – он содрогнулся даже сейчас – кого-то, кто просто использует его для удовлетворения низменных желаний. Одно дело – признаваться наедине самому себе в ревности. И совсем другое – столкнуться с уродливой правдой, когда Кроули швырял ему в лицо свои обвинения. Что только что произошло между ними? Азирафель сам едва верил, что повел себя столь предосудительным образом. Но он был в такой ярости, а Кроули намеренно провоцировал его – такой невыносимо красивый и желанный, как и всегда, и даже больше: в его глазах сверкали искры гнева, а голос так и сочился ядом. Вся эта скопившаяся тоска и жгучее желание обладать тем, кого Азирафель не мог себе позволить, достигли точки кипения, пока он просто… не сорвался. Он ожидал, что Кроули будет в ярости. Но никак не ожидал этого немыслимого признания в любви. Оно превратило ситуацию из ужасной в катастрофическую. Это ничего не меняло, лишь делало все стократ хуже. Одно дело для Азирафеля – нести бремя собственного растерзанного сердца. И совсем другое – осознать, что он отверг любовь человека, ради которого он скорее бы вырвал это самое ноющее сердце из груди, чем причинил бы ему ту же боль, от которой страдал сам. Глаза жгло, чувство позора заполнял Азирафеля, словно черная туча, пока не стало казаться, что он вот-вот задохнется. Он резко выдохнул и сдавил переносицу. Нужно уходить. Азирафель и так слишком долго пробыл в библиотеке, и это, в сочетании со сценой, которую устроил Кроули, сделает сплетни еще более невыносимыми. Он посмотрел на мокрое пятно на своих брюках, вызывавшее холод и неудобство, и поспешно запахнул сюртук, застегивая его на все пуговицы, чтобы скрыть следы своего грехопадения. Граф застегнул последнюю пуговицу как раз вовремя: в дверь тихо постучали. Кроули? С сердцем, подскочившим к самому горлу, Азирафель резко обернулся, и на губах уже замерла отчаянная мольба – «Мне так жаль, пожалуйста, прости меня, пожалуйста, останься», – но он проглотил слова, увидев в дверном проеме леди Саммерсет. – Я… э-э… прошу прощения за то, что злоупотребил вашей библиотекой, миледи. Я как раз собирался уходить, – пробормотал он. – Это я должна просить у вас прощения. Хотела дать вам знать, что не приглашала Энтони, и мне жаль, что он повел себя столь неподобающим образом. Она подошла ближе, глаза расширились, когда Лилит всмотрелась в его лицо. Азирафель подавил гримасу, зная, что его глаза наверняка красные, а лицо пошло пятнами. – Мне так жаль, Азирафель. Поверить не могу, что у него хватило наглости преследовать вас после того, как он отказался продлить вашу связь. Можете быть уверены, я высказала все, что думаю о его возмутительном поведении. Азирафель нахмурился и посмотрел на нее. – Что? Кроули мне не отказывал… – О! Но я думала, что он… – она осеклась и пристально на него посмотрела. – Это вы решили не продлевать контракт? Пораженный тем, что она говорит о таких вещах столь прямо, он замялся, а затем ответил: – Да. – Но я думала… – она замолчала и нахмурилась. – Что же он натворил? – Натворил? Он не сделал ничего предосудительного, если вы об этом. Его поведение было… безупречным. Увидев скептическое выражение ее лица, Азирафель попытался подобрать слова, которые представительница аристократии сочла бы приемлемыми. У него не было ни малейшего желания вдаваться в подробности с почти незнакомым человеком. – Существуют… определенные стандарты, которые я обязан соблюдать как граф. Уверен, вы понимаете. Взгляд Лилит заметно похолодел, она расправила плечи. – Понимаю. Я удивлена, что вы приняли приглашение в мой дом, если разделяете узколобые взгляды старых светских гарпий. Но позвольте заверить вас, милорд: единственное мнение, которое меня волнует в этом отношении, – это мнение моего мужа, а он полностью принял меня такой, какая я есть. Азирафель опешил от ее язвительного тона. – Прошу прощения, миледи. Не знаю, чем я вас обидел, но, пожалуйста, поверьте – у меня и в мыслях не было ничего подобного. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него, высокомерно вскинув бровь. – Разве вы не в курсе, что я и сама когда-то была куртизанкой? – О! Э-э… нет… я не знал… я не это имел в виду. Уверяю вас, я отношусь к мистеру Кроули с глубочайшим почтением… Между ними повисла неловкая тишина. Лилит повернулась к двери. – Что ж. Мне пора вернуться к гостям. Азирафель сделал шаг вперед, выпалив: – Погодите! Она обернулась с выражением вежливого вопроса на лице. – Я… это совершенно неуместно, но… могу я задать вам вопрос? Она кивнула, и он, помедлив, набрался храбрости спросить: – Вы любите своего мужа? Ее глаза сузились. Спустя мгновение она спросила: – Почему вы спрашиваете? Считаете, что у куртизанок не может быть чувств, как у обычных людей? Что мы способны любить только деньги и дорогие вещи? Что мы счастливы стоять на пьедестале, чтобы нами восхищались как красивыми куклами, но не любили? Азирафель вспыхнул и опустил голову. – Я… нет, конечно нет, мне так жаль. Пожалуйста, примите мои извинения и сделайте одолжение – забудьте, что я спрашивал. Лилит, казалось, немного смягчилась. – Ответ на ваш вопрос таков. Вначале я не любила своего мужа, но теперь люблю его всем сердцем. Я не берусь судить, и не знаю, что произошло между вами двумя, но если Энтони сказал, что любит вас, то было бы величайшей несправедливостью отрицать правдивость его слов. Азирафель кивнул, не зная, что ответить. Лилит холодно склонила голову. – Доброго дня, милорд. После ее ухода новая волна горя обрушилась на Азирафеля с такой силой, что ему пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть. – Именно этого я и боялся, – проговорил он в пустоту библиотеки. Джонатан все утро терзался сомнениями: правильно ли он поступил, рассказав мистеру Кроули, где искать лорда Фелла. В конце концов он убедил себя, что, возможно, мистер Кроули искал его ради примирения. Когда мистер Кроули жил в доме, лорд Фелл выглядел счастливее, чем Джонатану доводилось когда-либо видеть, а после его ухода – печальнее некуда. Джонатан слышал обрывки их ссоры в тот день, когда мистер Кроули в ярости ушел; не все, чтобы понять полную картину, но достаточно, чтобы увидеть: оба были отчаянно несчастны, расставаясь. Когда лорд Фелл вернулся от Саммерсетов, он сразу поднялся в свою спальню, хотя был еще день. Джонатан прислушался у двери; досада и сожаление заполнили его, когда он услышал приглушенные рыдания с той стороны. Он тихо отступил, не желая мешать горю господина. Лорд Фелл всегда был неизменно добр к прислуге и был лучшим господином, которому Джонатану доводилось служить. Ему было ужасно горько осознавать, что он хотя бы отчасти виноват в том разладе, что случился у них с мистером Кроули. Его пальцы задумчиво забарабанили по перилам лестницы. Спустя мгновение он решительно спустился вниз, чтобы найти Гарри, одного из лакеев, правивших каретой лорда Фелла. Войдя в людскую, Джонатан увидел, как Гарри чистит сапоги прямо на столе. – Я же просил тебя не делать этого здесь, – резко сказал Джонатан. – У меня нет ни малейшего желания есть за тем же столом, где стояли твои сапоги. Бог знает, по каким мерзким местам они топтались. – Да, виноват. – Гарри подхватил сапоги и уже собрался уходить, но Джонатан поднял руку. – Погоди. У меня есть вопрос, он может показаться странным. Раз уж ты возишь господина Фелла, скажи, есть ли у него близкие друзья? Кто-то, кого он посещает регулярно? Гарри нахмурился. – Да вроде нет. Обычно я вожу его по магазинам, в театр, на приемы, пикники и все такое. – Должен же быть кто-то, кого он считает своим товарищем, – разочарованно протянул Джонатан. – Ну, – медленно проговорил Гарри, – был мистер Кроули. – Был, в том-то и проблема, – выдохнул Джонатан. – Ты или кто-то другой из прислуги замечали на этих приемах, ищет ли он встречи с кем-то особенным, кроме мистера Кроули? Гарри призадумался, затем пожал плечами. – Не уверен, я особо не приглядывался. Но я возил его к герцогу Хейвену на той неделе. Может, там был кто-то особенный. У меня есть знакомые в доме герцога. Могу расспросить их, если хочешь. Джонатан обрадовался. – Да, сделай это. Поскорее, если не трудно. Гарри кивнул. – А зачем тебе это? – Просто пытаюсь загладить вину. Не знаю, выйдет ли из этого толк. Гарри сдержал слово, и уже через день у Джонатана было имя – Обадия Джексон. Когда горничная открыла дверь, впуская Азирафеля, знакомый голос прогремел: – Аз! Рад тебя видеть! Азирафель протянул руку для рукопожатия и был изрядно удивлен, когда Обадия проигнорировал ее и вместо этого стиснул его в объятиях – настоящих медвежьих объятиях, от которых у графа перехватило дыхание, а сам он приподнялся на цыпочки. Обадия отпустил его и жестом пригласил следовать за собой по коридору, посмеиваясь над выражением лица гостя. – Тебе явно это было нужно. Я видал и покойников повеселее тебя. Пойдем, я велел приготовить для тебя чай. Сам терпеть не могу это пойло, но знаю, как вы, британцы, его любите. Или можешь составить мне компанию и выпить пива. Сбитый с толку Азирафель устроился в гостиной, отказавшись от пива и налив себе чашку чая. – Спасибо за приглашение. Я был удивлен, узнав, что вы с женой все еще в Лондоне. Думал, вы планировали вернуться в Америку. – Ага, мы и планировали, да только Дженни влюбилась в этот город, а счастливая жена – залог спокойной жизни, верно? Не скажу, что я против: тут есть чем заняться, да и дома сейчас жара такая, что хоть блины на камнях жарь. Брат справляется с ранчо лучше моего, так что, думаю, задержимся здесь. Может, попробую разводить скот и тут, поглядим. Обадия приложился к своему пиву, а затем пристально посмотрел на Азирафеля. – Итак. Сорока на хвосте принесла, что тебе не помешала бы компания, вот я и решил позвать тебя и разузнать, что к чему. Азирафель вопросительно взглянул на него. – Сорока на хвосте? – Горничная Дженни передала записку. Что-то там про дядю подруги ее кузины… а, к черту, я и сам не понял, кроме того, что ты, мол, уже готов облачиться во вдовье платье и забиться в панцирь, как черепаха. Азирафель недовольно поджал губы, раздраженный тем, что стал предметом сплетен. – Это преувеличение, уверяю тебя. Я в порядке. Обадия хмыкнул, в его взгляде читалось явное недоверие. – Я слышал что-то про перепалку между тобой и Энтони в доме какого-то лорда на днях? Не похоже, что все в порядке. – Ты и об этом слышал? – удивился Азирафель. – Э-э, хочешь узнать правду – спроси слугу. Я бы удивился, если бы они не прижимали уши к замочной скважине. От этой мысли стало совсем не по себе, особенно если вспомнить, что они занимались вещами куда более скандальными, чем просто крики. Щеки Азирафеля вспыхнули, он потянулся к чайнику и долил себе чая – совершенно не собираясь пить, просто чтобы был повод избежать взгляда Обадии. – Я так понимаю, ты с ним порвал? Азирафель кивнул, и Обадия фыркнул. – Да брось, Аз, вы двое выглядели счастливее свиней в навозе, когда помирились у Гейба. Как он это принял? – Я предпочитаю «Азирафель», если тебе не трудно, – рассеянно ответил он, делая глоток чая, чтобы оттянуть ответ. – Гм. Не очень хорошо, боюсь. – Хм. Он разозлился, что потерял доступ к твоему кошельку? – Вовсе нет! – возмущенно отрезал Азирафель. – Он сказал мне, что лю… – Он едва не прикусил язык, вовремя спохватившись, чтобы не выдать личную тайну. Азирафель посмотрел на чашку в своих руках, которую сжимал слишком крепко. Через мгновение он продолжил тише: – Не знаю, есть ли смысл об этом говорить. Мои причины не быть с мистером Кроули не изменились с нашего последнего разговора. Он не стал добавлять, что эти причины теперь казались ему далеко не такими однозначными, как раньше. Граф чувствовал, что раскалывается надвое, что вот-вот рассыплется на куски, и тяжело вздохнул. – Пожалуй, я приму твое предложение выпить. Обадия хлопнул себя по широкому бедру. – Ну вот, это первое дельное слово, что я от тебя услышал! – Он повернул голову и гаркнул: – Дженни! Через мгновение в дверях показалась его жена. – Не надо орать как лягушка-бык, Об, дом-то маленький. О, здравствуйте, Азирафель. – Ты могла бы одна пройтись по лавкам? Кажется, мне придется хорошенько набраться с моим приятелем. Миссис Джексон оценивающе посмотрела на Азирафеля. – Что ж, ладно. Тогда я просто спущу все твои деньги на туфли. – Отлично. Будешь отплясывать в дорогих туфлях на моем надгробии, когда меня закопают в яму для бедняков. – У бедняков не бывает надгробий, они слишком дорогие, – весело отозвалась миссис Джексон, пересекая комнату, чтобы поцеловать Обадию в лысеющую макушку. – Тощий кривой крест – вот предел твоих мечтаний. Если у меня вообще будет время об этом подумать, пока я буду танцевать в своих чудесных туфлях. Обадия нежно хохотнул и шлепнул жену по заднице, Дженни же лишь помахала им на прощание. Затем он подошел к буфету, уставленному внушительным набором бутылок, и принес на стол бутыль и две стопки. – Значит, сделаем так. Ты будешь перечислять все причины, по которым не можешь быть с Энтони. Если причина веская – пью я. Если причина паршивая – пьешь ты. – Но сейчас нет и трех часов дня! И я не думаю, что такой подход решит проблему подобного масштаба! – запротестовал Азирафель, чувствуя себя крайне неловко от мысли превратить судьбоносный вопрос в простую игру на выпивку. Обадия проигнорировал его, разлив спиртное и поставив стопку перед каждым. Он откинулся на спинку стула и многозначительно вскинул бровь. Азирафель вздохнул, теребя цепочку карманных часов. – Игра будет короткой. Я обязан жениться и произвести на свет наследников. – За это я пить не стану, – твердо сказал Обадия. – Давай сначала разберемся со второй частью. Так, я люблю детишек и надеюсь, что у нас с Дженни их будет целая орава. А ты? – О, они… вполне милы, полагаю. Но вовсе не обязательно любить детей, чтобы их заводить. Обадия вскинул брови. – Ничего себе «горячая рекомендация». Твой отец тебя любил? Азирафель вдохнул, грудь сдавило спазмом, казалось, что он задохнется, выдох дался ему с трудом; он был потрясен тем, как безошибочно Обадия попал в самую точку. – Я… не думаю, что любил. – Дерьмово. И каково тебе, ребенку, это было? – Совсем… совсем не весело. Это было важной причиной, почему он так сильно привязался к кузену, щедро дарившему нежность, которой он жаждал всю жизнь. – И зачем ты хочешь обречь своего ребенка на то же самое? Азирафель беззвучно шевелил губами, совершенно не зная, что сказать. Ему никогда не приходило в голову взглянуть на вещи под таким углом, взгляд опустился на стол. Медленно он протянул руку, которая была удивительно твердой, учитывая, что в легких словно по-прежнему не хватало воздуха, взял стопку и осушил ее одним долгим глотком. Обадия одобрительно кивнул, наполняя стопку Азирафеля снова. – Ладно, теперь – про женитьбу. Ты говорил мне, что тебя не тянет к женщинам. Ты правда думаешь, что это не станет проблемой, если ты на одной из них женишься? Рука Азирафеля снова нашла цепочку часов, когда он уклончиво ответил: – Я осознал, что в этом деле есть определенная… механика, которая может стать испытанием, но полагаю, что сумею исполнить свой долг. Закрыть глаза и фантазировать о Кроули, пока исполняешь этот самый «долг», – возможно, не самый лучший расклад, но нужда… то есть обстоятельства заставляют. Обадия фыркнул. – Ага, звучит как просто охренительная цель в жизни: превратить акт, который должен приносить кучу радости, в тяжкую повинность. – Он вперился в Азирафеля стальным взглядом. – Этот твой кузен, я его не знал, так что ты мне скажи: будь он жив, что бы он сказал о том, что ты насилуешь свою природу? Был бы он рад, что ты несчастен? – Н-нет, не думаю. Но я уверен, что он бы пекся о своем наследии… – слабо возразил Азирафель. – Ага, сейчас! По правде говоря, ему сейчас глубоко плевать на наследие. Он там наверху гуляет со святым Петром, бренчит на лютне или чем они там занимаются. Его здесь нет, а ты – есть, – подчеркнул Обадия, ткнув пальцем. – Я думаю, у тебя какой-то комплекс мученика. Может, это как-то связано с твоим папашей? Не вздумай убеждать себя, что делаешь это ради покойника. Мне кажется, где-то внутри ты сам не веришь, что заслуживаешь счастья. – Я… я… Обадия многозначительно посмотрел на стопку Азирафеля. Спустя мгновение Азирафель осушил ее, поморщившись от жжения в горле. Хоть он и любил выпить, но не привык заглатывать крепкое спиртное залпом, словно грузчик в порту. Однако было в этом грубом, бесхитростном действии что-то такое, что дало Азирафелю странное чувство свободы. Он провел последние пару месяцев, туго связывая себя железными доводами, которые теперь на глазах лопались, словно гнилые нитки. Впервые за долгое время Азирафель начал чувствовать легкость, освобождение. Алкогольный гул в голове тоже определенно пошел на пользу. Он подался вперед, внезапно почувствовав нестерпимое желание излить все тревоги, которые изводили его, словно нарыв, требующий вскрытия. – Энтони… он простолюдин. Даже если бы его приняли как моего… постоянного спутника, его бы никогда не признали равным в Обществе. Я бы запер его в жизни, где на него будут смотреть… где с ним будут обращаться… хуже, чем он того заслуживает. Обадия призадумался. – Ты отчасти прав: эти старые, мхом поросшие лорды будут воротить от него нос. – Он осушил свою стопку и наполнил ее снова. – Там, откуда я родом, нам плевать на титулы. Когда ты несколько дней кряду скачешь с другими парнями, перегоняя скот, отбиваясь от грабителей, защищая свою землю, ты довольно быстро понимаешь, на чем на самом деле зиждется ценность человека. Он пригвоздил Азирафеля взглядом своих бледно-голубых глаз. – Итак. Чего стоит Энтони для тебя? Ответ Азирафеля вырвался, словно река. – Больше, чем все звезды на небе. – Больше, чем те придурки, которые будут его судить только потому, что у него в заднице не торчит серебряная ложка? Ты правда хочешь якшаться с такими людьми? Азирафель почувствовал, как груз спадает с его плеч, когда он выдохнул: – Нет! – Вот и не возись. Найди людей, которые не будут заносчивыми сплетниками. А еще лучше – позволь Энтони самому решить, готов ли он с этим мириться, а не решай за него. Сдается мне, он из тех мужчин, кто вполне способен постоять за себя. Азирафель, не глядя, нащупал свою стопку и выпил. – Итак. Что-нибудь еще? Азирафель замялся, затем произнес: – Я быстро ему наскучу. Я не очень интересный… – Пей, – твердо перебил Обадия. – Но… – Никаких «но». Это в тебе говорит дурацкая привычка себя гнобить. Гарантирую: Энтони так о тебе не думает. До дна. Азирафель выпил. Комната пьяно поплыла перед глазами; Азирафель пытался привыкнуть к новой картине мира, которую Обадия вколачивал в него с изяществом кувалды. Он сам взялся наполнять свою стопку раньше Обадии, так как американец наливал слишком щедро, а четыре большие стопки крепкого пойла перед ужином стремительно ударили в голову. Налив себе более скромную порцию, Азирафель принялся вертеть стопку в руках. – Я… я ужасно с ним обращался с тех пор, как мы расстались. Я причинил ему боль. Не знаю, простит ли он меня. – Что ты сделал? – Я, э-э, сорвал его контракты с другими покровителями. Кустистые брови Обадии взлетели вверх. – Погоди, это после того, как ты выставил его за дверь? Господи, Иисусе и Иосиф, а у тебя есть яйца, а? Азирафель поморщился, плечи поникли от стыда. – Это был, без сомнения, самый безрассудный поступок в моей жизни. Я отчаянно хочу все исправить. Обадия опрокинул свою стопку. – Что ж. За это выпью я, потому что не знаю, что у этого парня на сердце. Тебе придется хорошенько поползать на коленях, но ты не узнаешь, простит ли он тебя, пока не попробуешь. Азирафель уныло кивнул. Он мысленно пробежался по списку, за который цеплялся, и смог вспомнить лишь еще одно. – Гм. Последнее, наверное. Я не знаю, останется ли он со мной без контракта. Он хочет его, но я… я не смогу избавиться от мысли, что он со мной только из-за этой проклятой бумажки. Обадия задумался, поболтав янтарную жидкость в стопке. – Нет никаких гарантий, что Дженни не бросит меня только потому, что она замужем за моей уродливой рожей – а ведь это тоже своего рода контракт. Я не думаю, что она так поступит, но всякое бывает. Гарантий не существует. За это я тоже выпью, потому что понимаю – контракт это немного другое, чем брак, но неужели ты никогда не выйдешь из дома только из-за страха, что тебя переедет карета, едва ты ступишь за порог? Он осушил стопку, грохнул ею по столу и сказал: – Новая игра. Называй причины, по которым ты хочешь быть с Энтони. – Я… люблю его, – просто сказал Азирафель. Он замолчал на мгновение, позволяя признанию улечься внутри, прислушался – не шевельнется ли в нем сожаление или фальшь… но нет. Он любил Кроули… всецело и не стыдясь. Эта мысль свернулась в груди, теплая, мягкая и правильная. Улыбка тронула его губы. – Рядом с ним я чувствую себя… более легкой версией самого себя. Но в то же время ощущаю себя сильнее. Мне кажется, я могу говорить с ним обо всем на свете, и я хочу слышать, что он скажет, о чем угодно, обо всем. Обадия широко осклабился. – Примерно то же я чувствую к Дженни. Давай-ка выпьем за это. Когда они выпили, Обадия вновь наполнил обе стопки. Азирафель сокрушенно посмотрел на свою, налитую до краев. – Я не стану спрашивать тебя, стоит ли он того, чтобы от чего-то отказываться, потому что, как я погляжу, ты ни хрена не теряешь. Несчастная жизнь, которой ты не хочешь, – это не потеря. Так что лучше подумай, стоишь ли того ты сам. Я верю, что ты достоин гораздо большего, чем сам себе позволяешь. Ты можешь быть счастливым, Аз, э-э, Азирафель, и ты будешь пить со мной, пока не скажешь это вслух. Потребовалось еще несколько стопок, но в конце концов Обадия убедил Азирафеля встать и прокричать во всю глотку: «Я заслуживаю быть счастливым!», после чего тот рухнул обратно в кресло в приступе смеха – и от нелепости ситуации, и от самодовольной ухмылки на лице американца. Азирафель потерял счет выпитому и к моменту прощания был в стельку пьян. Вернувшись домой, он доковылял до комнаты и рухнул в постель. Хотя он страстно желал немедленно отправиться к Кроули, здравого смысла хватило, чтобы понять: заявлиться к нему на порог пьяным – не лучший способ загладить вину. Несмотря на похмелье, проснувшись на следующее утро, Азирафель почувствовал, что голова у него еще никогда не была такой ясной. Кроули. Он быстро оделся и велел подавать карету, дрожа от нетерпения. Граф велел кучеру отвезти себя к квартире Кроули. Казалось, что сердце бьется в горле, когда он постучал дверным молотком, подождал, затем постучал снова. Было еще раннее утро, и Кроули, скорее всего, спал, поэтому Азирафель постучал настойчивее. Снова никто не ответил. Не зная, что еще делать, кроме как торчать у двери Кроули, Азирафель чувствовал себя преследователем. Где искать Кроули? Он немного походил взад-вперед, ломая голову, и вдруг вспомнил: его приглашали на вечер к баронессе Девайс. Целью вечера, вероятно, была попытка придать пристойный вид побегу Анафемы с Ньютоном Пульцифером. Азирафель думал пойти туда, чтобы поддержать девушку (особенно учитывая, как ее мать когда-то старалась их сосватать), но потом решил этого не делать, зная, что Кроули наверняка там будет, так как он дружен с Анафемой. Но теперь… Он надеялся, что они смогут поговорить. По-настоящему поговорить. Азирафель должен снова извиниться за свое отвратительное поведение, вымолить прощение… Умолять Кроули вернуться. Так что подумай, стоишь ли того ты сам… Слова американца эхом отдавались в голове. Азирафель потратил столько времени, отказывая себе… и отказывая Кроули в истинном счастье, которого тот заслуживал. Он бы обманывал себя, надеясь, что Кроули тут же забудет о причиненной боли и бросится в его объятия, как в одном из романов, но Обадия был прав… он должен попытаться. Когда Азирафель вошел в дом Девайсов, с порога высматривая в толпе рыжую голову, как поймал на себе несколько взглядов. Гул голосов в комнате заметно усилился, гости склонялись друг к другу, перешептываясь. Граф нахмурился, решив, что ему все это кажется; он уж точно не считал себя человеком, способным вызвать пересуды. Но тут он увидел мисс Девайс – точнее, теперь уже миссис Пульцифер – в другом конце зала. Ее темные глаза расширились, когда их взгляды встретились. Она что-то сказала молодой женщине, стоявшей рядом, и быстро направилась к нему. Но прежде чем Анафема успела подойти, Азирафель услышал за спиной громогласный голос Габриэля: – Азирафель! Рад тебя видеть! Он обернулся, обреченно нацепив вежливую улыбку, которая тут же застыла, когда он увидел нечто немыслимое. Кроули стоял прямо перед ним. Сердце Азирафеля подпрыгнуло от радости, но в следующий же миг рухнуло в пятки: он увидел, как вызывающе близко Кроули стоит к Габриэлю. а тот вцепился в руку Кроули с подчеркнуто собственническим видом. – Рад видеть, что ты не держишь зла. Ты в последнее время стал таким затворником… признаться, я немного опасался, что ты обидишься на перемену в… привязанностях Энтони. – Габриэль заговорщически подмигнул Азирафелю, словно они делили какую-то тайну. Азирафель изо всех сил старался сохранить самообладание; легкие жгло, дышать было трудно. Этого не могло быть, это какая-то ошибка! Он тупо смотрел на Кроули, который глядел куда-то мимо него с бесстрастным лицом – на нем не было и следа той живой теплоты, к которой Азирафель привык. – Да, ты изрядно поводил меня за нос, верно, Энтони? Но в конце концов я сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. – Габриэль понизил голос до театрального шепота, который, по его мнению, должен был казаться деликатным: – Сам знаешь, как это бывает. Мужчина иногда должен платить за свои удовольствия, а, Азирафель? Это вывело графа из оцепенения. Кулаки сжались, ногти впились в ладони; он поспешно спрятал руки за спину, чтобы не ударить этого человека. – Не будь грубым болваном, Габриэль, – резко прошептал он, метая яростные взгляды. – Мистер Кроули заслуживает гораздо большего уважения. Он заслуживает кого-то гораздо лучшего, чем ты. Габриэль прищурился, но ответил небрежно: – Ах, ну да, верно. – Он потерял интерес к Азирафелю и принялся оглядывать толпу в поисках более сговорчивого собеседника. Шум вечеринки гудел в ушах, Азирафель снова посмотрел на Кроули, отчаянно желая, чтобы тот взглянул на него, заговорил с ним. Рядом материализовалась Анафема, щебеча: – Лорд Фелл, я так рада видеть вас вновь! Я просто обязана показать вам те розовые кусты, о которых мы говорили на приеме у герцога. Азирафель посмотрел на нее пустым взглядом. – Я… не думаю, что я… Она залилась смехом, будто он сказал что-то забавное. – Ну конечно же вы помните, милорд. Моя матушка знаменита своими розами. – Она взяла его под руку и недвусмысленно потянула за собой. – О… э-э, да, конечно. – Он обернулся к Габриэлю и Кроули и заставил себя коротко поклониться. – Позвольте… позвольте мне откланяться. Ваша светлость, мистер Кроули. Просто чудо, что голос его не дрожал, хотя почва уходила из-под ног. Он знал Кроули, знал каждую его микромимику, и за этой тщательно выстроенной маской безразличия Азирафель с уверенностью видел: Кроули несчастен. И это ранило его еще сильнее. Взгляд Азирафеля на миг встретился со взглядом Кроули. Тот одарил его короткой, хрупкой улыбкой, не коснувшейся глаз, натянуто кивнул и тут же отвел глаза. Анафема взяла Азирафеля под руку и увлекла прочь. Он споткнулся, ноги казались свинцовыми. Она прошептала: – Еще немного. Держитесь. Анафема провела его сквозь толпу в сад и не останавливалась, пока они не оказались среди розовых кустов. – Простите меня, милорд. Когда я делала тот расклад, что обещала вам, Башня в паре с Тройкой Мечей вызвала у меня серьезные опасения, а дальше карты пошли одна хуже другой… но когда Энтони приехал сегодня с герцогом, я была потрясена не меньше вашего. Азирафель медленно ответил: – То, что я сейчас чувствую… довольно трудно описать словами. Почти непреодолимый прилив тошнотворной вины грозил повалить его на колени. Он опоздал. Опоздал! Он сам толкнул Кроули слишком сильно, слишком далеко – прямо в объятия этого… этого… Не было даже слова, достаточно мерзкого, чтобы описать чувства Азирафеля к Габриэлю. К тому, что он видел его с Кроули. Видел их… вместе. Связанных контрактом. Подписанным и скрепленным печатью, словно кровавый приговор… Контрактом, который Азирафель мог бы с тем же успехом подписать сам. Несмотря на то что сердце бешено колотилось в груди, Азирафель собрал остатки своего достоинства. Он расправил плечи и глубоко вздохнул, глядя в обеспокоенное лицо Анафемы. – Благодарю вас за участие, дорогая. Я… – он замялся и отвел взгляд. – Я желаю мистеру Кроули всего наилучшего в его… – он замолчал, не в силах продолжать, так как слова болезненно застряли в горле. – Кажется, у меня… разболелась голова. Если вы меня простите, лучшим лекарством будет уйти пораньше. – Конечно, милорд, – ответила Анафема, с тревогой поглядывая на дом. Уходя, он мельком подумал о том, кто же выиграл пари – с кем Кроули подпишет свой следующий контракт, – но, по правде говоря, знать этого ему совсем не хотелось. Примечание автора. Некоторое время назад я узнала о различии между дугами повествования «Путешествие Героя» и «Путешествие Героини». В модели Путешествия Героини персонаж начинает с иллюзии идеального мира – который на самом деле таковым не является, – и вырабатывает способы справляться с его изъянами: отрицание, ощущение бессилия что-то изменить и прочие защитные механизмы. Знакомо, правда? Затем наступает этап осознания, когда иллюзия рушится, а прежние стратегии больше не работают. И тогда приходит пробуждение – необходимость прокладывать новый путь для самой себя. В классическом Путешествии Героя он должен пройти свой путь в одиночку, чтобы добиться успеха. Вспомните Люка Скайуокера, отправляющегося на Дагобу. Даже позже он говорит Грогу, что тот должен оставить друга, чтобы стать настоящим джедаем – и я тогда буквально кричала на экран: «Да вы серьезно?!». Но это я отвлеклась. В противоположность этому, героиня может опираться на спутников, черпать силу в том, что она не одна, и именно это помогает ей преодолеть испытания. Конечно, в Путешествии Героини все куда сложнее, но когда я выстраивала эту историю, мне казалось логичным – и драматургически более интересным, – что Азирафелю понадобятся союзники, чтобы пройти свой путь к самопознанию. Ему помогают несколько персонажей, но никто так глубоко, как Обадия – пожалуй, мой любимый герой во всей истории. Я вставляю его в сюжет при любом удобном случае. И, возможно, когда-нибудь верну его и в другую историю – настолько он мне дорог.