Серп

      Поздним вечером, обложившись медицинскими картами и всматриваясь в мерцающее пламя керосиновой лампы, Рубин спокойным голосом, без надрыва, задал давно беспокоящий его вопрос: — Зачем ты осталась со мной? Я не могу пообещать тебе завтрашний день. Смущённая и в чём‑то жестокая улыбка Лары была похожа на небрежно спрятанный нож — на цветок, проросший сквозь бетонную плиту. «Откуда это в ней?» — думал Рубин, вглядываясь в её черты. То, что Равель была здесь, в Нижнем городе, казалось Станиславу филигранным чудом, словно созданным исключительно для него. Он не мог точно вспомнить, когда она начала задерживаться в его квартире непривычно долго; когда заметил, что прикосновения её рук — всегда едва уловимые и осторожные, точно она была готова в любой миг отдёрнуть ладонь, — стали тяжелее, ощутимее. Размышлять о подобном в людском потоке страдающих, больных и сломленных было трудно. Но даже после изнурительного, смертоносного дня, стоило Рубину позволить себе эфемерную передышку, он начинал вспоминать: её хрупкость — всего лишь фасад. Капитанская дочь сильнее и упрямее, чем кажется… На его слова о том, что от него пахнет смертью, она отвечала спокойно: — Здесь всё пахнет смертью, Стах. Меня это не пугает. У неё был шанс: он мог устроить побег. В Столице ждали дальние родственники Равель — там она могла обрести безопасность. Но Лара упрямо отвергала любую мысль об отъезде. Её решение остаться с ним казалось Стаху какой‑то выдумкой бульварного писателя, нелепой фантазией. Временами Рубин просто не верил в происходящее — словно наблюдал со стороны за чужим драматическим спектаклем, где ему отведена роль неудачливого двойника главного героя. У Лары должна была быть какая‑то иная роль. Долго играя в особенное отчуждение, изобретённое ещё в детстве, Стах знал, что стал человеком с невыносимым характером — скорее злым, чем добрым. Доброй была Лара. И без её присутствия он мог превратиться в загнанное животное, чьи таланты становились рефлексами. Любовь его граничила с одержимостью. После гибели Исидора именно она удерживала Рубина здесь: без этой девушки он давно бы ушёл на фронт, сбежав от враждебного города, который его ненавидел. Даже в самые проклятые дни он чувствовал покой рядом с ней. В конце долгого, тяжёлого дня Лара сидела на постели, подобрав под себя ноги, и пришивала пуговицу к блузке — неуместно белоснежной в серости рабочего квартала. Волосы, заплетённые в небрежную косу, обрамляли бледное лицо, тронутое едва заметным румянцем; выбившиеся пряди мягко ложились на щёки. Взгляд её синих в темноте глаз был неспокоен. Воткнув иголку в ткань, она подняла глаза на Стаха. И он почувствовал неуместность своего приступа апатии. Лара жаловалась редко. Рубин сел рядом с ней — кровать скрипнула под его весом. Рука Лары дрогнула, и она быстрым, привычным движением прижалась к его боку, словно кошка, испугавшаяся грозы. — В чём дело? Что тебя тревожит? — спросил Стах, приобняв её и слегка сжав плечо, дожидаясь, пока она повернётся к нему. — Ко мне подходил тот столичный доктор, Данковский, — заговорила Лара. — Он говорил странные, путаные вещи. Расспрашивал об отце, о семейном особняке… Почему‑то назвал его «Домом живых». Долго извинялся, смотрел на меня как на привидение. Конечно, этот человек очень измотан. Но я пытаюсь сопоставить то, что он говорил, с тем, что знаю, — и ничего не выходит. Рубин нахмурился, чувствуя, как внутри разрастается недоумение. Столичный врач был сложной фигурой: Данковский был связан с властными семьями, с Инквизицией, и оставалось неясным, какой логикой он руководствовался. — Хочешь, я поговорю с ним? — строго спросил он. — Да… То есть… нет. Не знаю, — Лара закрыла глаза, плотнее прижавшись к плечу Стаха. Голос звучал устало. — Голова болит с того дня. Как будто кто‑то пытается взломать дверь, которую нельзя открывать. И всё… не так. Будто мы пошли не той дорогой. Она встревоженно отстранилась, свесив ноги на пол, и посмотрела вперед невидящим взглядом. — Сегодня мне утром снился сон… Серп в руках того, кто не должен его держать. Этот некто рубил какой‑то сад — безжалостно и бессмысленно, — она покачала головой. — Впрочем… Не слушай меня. Это усталость. Женская хандра. Ничего серьёзного. Стах обнял её. В его голове мелькнуло подозрение, но он решил дождаться утра.

***

      Лара выронила бутыль — та выскользнула из рук и с сухим звоном разлетелась вдребезги. Пульсирующая в висках боль достигла предела, и Равель, теряя равновесие, начала оседать на пол. Прежде чем провалиться в чумное беспамятство, она успела различить быстрые, размашистые шаги и своё имя, сорвавшееся с губ Рубина надломленным окриком.       Воздух в комнате сделался вязким. У изголовья постели стояла женщина с обожжёнными руками и истлевшим телом. Лара узнала её. Голову гостьи венчала громоздкая корона из пожелтевших костей — в Укладе говорили, что эта корона сплетена из ярости и многовекового горя. Равель едва различала прикосновения Стаха. Руки его, пахнущие спиртом, осторожно приподнимали её голову. Обжигая нёбо, в горло вливалась горькая, пахучая микстура. — Держись, Форелька, — доносилось до неё будто сквозь толщу воды. — Ты только не сдавайся. Только продержись.       Лара походила на солдата, поймавшего шальную пулю в последний час войны: она слегла с песчанкой, когда шёл двенадцатый день эпидемии. В бреду Равель видела сгорбленную фигуру степной невесты, плачущей над пепелищем. Жалея её, Лара вспомнила давний сон, в котором видела кладбище и белые кости в талой весенней воде. Чума должна была прийти за ней. И вот чума здесь: склонилась над кроватью, роняя на простыни грязные слёзы.       Равель потеряла счет времени. Снаружи, за кирпичными стенами дома, возникал и затихал гомон. Прислушиваясь к нему, она глубже провалилась в сон, который тянул её в страшный, но при этом правдоподобный бред, показывая вещи, которых Лара не знала и никогда не могла знать.       Незнакомые голоса перебивали друг друга в лихорадочном, дрянном споре. Оброненная кем-то фраза: «Ты постоянно лжешь, Клара, даже самой себе», — и резкий треск зеркала под каблуком столичного ботинка. Затем — дом на берегу реки, переполненный уставшими людьми. Замерший маятник, залитый соборным дождем. Горячие ладони маленькой девушки, почти ребенка, чьи плечи были опутаны рыболовной сетью. Она говорила: — Этот раскалённый уголь внутри тебя... Я избавлю тебя от него, если только захочешь.       В другой жизни Лара была дочерью мёртвого героя. Чтобы вспомнить его лицо, ей нужно было оказаться в родительском доме и пристально вглядеться в портрет, висящий в кабинете. Равель не могла ясно запомнить его, сколько бы ни смотрела на строгое и красивое лицо малознакомого человека. Она была сиротой, не горевавшей о своем сиротстве.       Лара чувствовала себя запертой в огромном стеклянном гробу, временами наблюдая за собой со стороны, точно она была в сером синема, которое показывали в больших городах.       После первого оборота монументального механизма всё случилось почти торжественно. Время сворачивалось в кольцо, в центре которого находился человек без лица. Скользящие, ленивые и грязные взгляды озлобленных солдат. Громкая мужская ругань. Залитые предзакатным солнцем каменные стены. Метание птиц возле Управы. Слякоть на дороге, заляпанные кровью булыжники. Исполнитель в птичьей маске где-то в начале улицы заколачивал детский гроб. Вороненая сталь холодила ладонь. Её ли рука сжимала рукоять револьвера? «Мне нужен ваш начальник».       Человек в офицерской шинели стоял у окна. Лара взвела курок. Щелчок оглушил её, а выстрела она не услышала — и даже не поняла, случился ли он на самом деле. День сменился ночью, а снаружи появилась гудящая мятежная толпа, бросающая камни в окна Управы.       Лара выронила револьвер, схватилась за голову, пол под её ногами покачнулся — и она снова стояла в особняке, перед портретом.       Всё повторилось вновь.       Равель стреляла бесчисленное количество раз. Окровавленный человек в шинели падал. Её били прикладом по голове и волокли в подвальную камеру, в сырой каменный мешок. Гнев каждый раз выжигал её изнутри, превращаясь в песчаную лихорадку, от которой горела кожа. Револьвер ржавел и становился неподъемным. Ей всё чаще казалось, что стреляла она в чучело, набитое сеном. Лару тошнило от бесконтрольной ярости, которую она не могла объяснить. Исполнитель продолжал упрямо заколачивать гроб. Бунтовщики стреляли в армейцев. Управа тонула в черном дыме. Равель поняла, что она никого не убивает — она кормит свою болезнь.       Лара, скорее всего, умирала. Она решила в последний раз попытаться ухватиться за что-то не вполне определенное, но дорогое ей. Вырваться, отвлечься от насаждаемой трагедии. Избавление от кошмара походило на попытку вспомнить невовремя забытое слово.       Раведь отдала револьвер — ржавый обломок войны — кукле без лица. Прогремел выстрел. Захлопав крыльями, взвились в небо стаи чёрных птиц. За окном знакомый голос позвал по её детскому прозвищу. Этот голос отвлек, расколол и заставил покачнуться серый мир. Уголь тлел в её груди, обугливая ребра и сердце.       И только упрямый часовщик в кровь стирал ладони о рычаги, пытаясь остановить ход железных зубчатых колес.