Серп

      Все органы чувств Рубина, до предела обостренные тревогой, подчинялись теперь сухому расчёту. Он действовал механически, выверенно, отсекая любые мысли, способные помешать делу. В эффективности панацеи — результата изнурительной работы Артемия и группы специалистов Ольгимского в заводской лаборатории — Стах не сомневался. Заветная банка с мутноватой жидкостью, пахнущей травами и сырой землёй, стояла на столе уже через несколько часов после того, как Лара потеряла сознание. К вечеру самые болезненные симптомы начали ослабевать, но Рубина не покидало гнетущее подозрение: что‑то идёт не так. Жар спал, дыхание выровнялось, однако Лара не приходила в сознание. И он, пытаясь успокоить себя, списывал это на её ослабленное состояние. Большую часть ночи Стах провёл в мучительном напряжении: то замирал у кровати, то начинал мерить шагами комнату. Проверяя наполнение пульса, реакцию зрачков, глубину дыхания, Рубин не мог понять главной причины её состояния, и в его голову лезли подозрения о сопутствующих патологиях, не имевших отношения к песчанке. В приступе мрачной тоски он сел на кровать, где лежала Равель, и спрятал лицо в ладонях. Его не отпускало проклятое чувство узнаваемости события — точно Стах знал, что что‑то подобное должно с ними случиться. Преследующая тревога обрела форму. Однако он не мог понять причины. Оставалось лишь чувство вины, лишённое ясности. Рубин решил ждать, следя за пульсом Равель, держа её запястье так, словно это могло удержать её — и его — от падения в пропасть. Иногда стук сердца сливался с ходом часов, и он вспоминал, как мало спал все эти дни. В этом болезненном бодрствовании, напоминавшем подобие посмертия, Станислав боялся увидеть то, чего не было — призраки, рождённые усталостью. Он сходил в ванную комнату, чтобы омыть лицо холодной водой. Когда вернулся, на мгновение оцепенел: Лара открыла глаза. Окно было приоткрыто, и в комнату вместе с холодным воздухом проникал мертвенно‑бледный свет старого уличного фонаря. Пятно этого света падало прямо на постель, выхватывая из темноты девушку — оживший образ из степных сказаний: зачарованная дева, которой патриарх злой общины не сулил счастливого финала. Влажные, неестественно расширенные глаза блестели в полумраке. Рассыпанные по подушке волосы из‑за игры теней казались окутанными чёрной дымкой. Глядя в пустоту, Равель проговорила что‑то об «убитом человеке в Управе» и «казни на Карстовых Бродах». Стах смутно помнил это название. Оно звучало в военных сводках. Отец Лары — военный, но Рубин не помнил, чтобы она произносила что‑то подобное раньше. Он осторожно взял её лицо в ладони, пытаясь поймать взгляд, вернуть в реальность. Переспрашивал снова и снова, но, чувствуя под пальцами тепло её плеча, решил — это было каким‑то подобием лунатизма. Лара не видела его. Она говорила отрывисто, путано, будто пересказывала то, что проживала под толщей глубокого сна, который не отпускал её. Рубину хотелось, чтобы всё имело незамысловатую природу. Его пробивал озноб при мысли о «последней подлости» степи или отголосках людоедских изобретений Каиных. Стах понимал: если даст слабину, то провалит сбор анамнеза. Сцепив зубы, он взял образец крови Лары и подробно, пунктирно зафиксировал всё, что произошло с ней за этот бесконечный день. Записи завершались чередой вопросов и просьбой, которая по форме больше походила на требование. Рубин передал бумаги и пробирку одному из своих подмастерьев — молчаливому парню, покинувшему Уклад ради знаний. — Беги через Степь, в «Омут». Гляди в оба. Потребуй личной встречи с гостем хозяйки дома. Назови моё имя и скажи: дело срочное, промедление — смерть. После того как посыльный скрылся в ночной сырости, Стах опустился на стул. Остатки самообладания покидали его. Он посмотрел на свои руки — большие, загрубевшие, впитавшие запах дезинфекции, — и вдруг почувствовал, как вокруг него снова сжимается невидимое кольцо. Старое, знакомое ощущение: так смыкалось вражеское окружение на фронте, так давила ненависть горожан, видевших в нём убийцу. Слишком долго Рубин был один. Ему приходилось прокладывать путь силой и злым упрямством — и сейчас, глядя на профиль Лары в свете фонаря, он вдруг осознал свою совершенную потерянность. Без неё этот город превращался в могильник. Без неё его борьба за жизни становилась глупым бегом по кругу. Станислав был готов сражаться с чумой, с Укладом, даже со Смертью… но оказался бессилен перед этой гнетущей тишиной и неестественным, ледяным сном, окутавшим её. Он боялся даже подумать, что Лара уходит так бессмысленно — и удушающее одиночество сдавливало горло Рубина. Он ждал Даниила Данковского как спасителя. Потому что Стах, со всеми своими знаниями и опытом, не мог понять, что происходило с его подругой и возлюбленной. Долго не спавший Рубин задремал — в действительности на час, в ощущениях — на целую вечность. Данковский вошёл бесшумно, словно тень, и поразительно спокойно оглядел комнату. Он выглядел уставшим, был лишён своего привычного лоска, даже взъерошен. Стах поднялся ему навстречу, чувствуя, как затекшее тело протестует против каждого движения. Данковский без лишних предисловий поставил сумку с инструментами на стул и нервно снял перчатки. — Кажется, ты переборщил с дровами, Рубин. Тут жарче, чем нужно, — заметил он вместо приветствия, подходя к Ларе. — Спасибо, что пришёл. Даниил достал часы, проследовал пальцами по запястью пациентки. Пульс был ровным, температура приближалась к норме. Он провёл ладонью по её щекам, вглядываясь в лицо, будто искал нечто, недоступное глазу. — В анализах крови нет ничего экстраординарного. У Лары нет чумы. Кровь чиста. Позволь, я осмотрю её полностью. — Ты врач, — подчеркнуто сдержанно ответил Рубин, подняв лампу выше, зафиксировав её над кроватью. — Ещё один осмотр не повредит ей. Данковский осторожно отогнул край одеяла. Его пальцы двигались быстро и профессионально. Он осмотрел лимфоузлы, проверил отсутствие характерных петехий на коже груди и живота, прослушал лёгкие. Тело Лары казалось фарфоровым — хрупкое, маленькое, лишённое признаков заразы, но скованное каким‑то внутренним оцепенением. Закончив, Данковский озлобленно выдохнул и потёр глаза. — Можно воды? Или есть у тебя… — он замялся, выглядя потерянным. — Что‑то крепче воды? — Рубин стоял, скрестив руки на груди. — Есть настойка. — Подойдёт. Надо серьёзно поговорить. Данковский жадно глотнул спиртного и поставил стакан. — Я мог бы сослаться на нервное истощение. На общую изнурённость организма. Но твои записи… они перечёркивают всё. Скажи мне, Рубин: Лара ведь не помнит своего отца, так? — Она пережила его гибель и едва не отправилась следом, — ответил Рубин после небольшой паузы. — Её доставал с того света Исидор. Он объяснил, что её память похоронила целые пласты воспоминаний, защищаясь от травмы потери. Это всё, что я знаю. Данковский обмер, услышав это. — Лара обожала его, — глухо продолжил Стах. — Старик Равель был для неё не просто отцом — он был… Между ними была редкая связь. Когда он погиб на Карстовых Бродах, она почти сошла с ума. Её спас Исидор. В то время он был категоричен: он не допустил меня до неё. — Поверить не могу… — медленно проговорил Даниил, не отрывая взгляда от Равель. — Ты можешь наконец сказать, что ты об этом думаешь? — Рубин шагнул в круг света. — Тут не надо быть гением, чтобы понять: она начинает вспоминать то, что заставляет её страдать. Это её убивает. — Рубин… — Данковский наконец повернулся, и в его глазах блеснул холодный аналитический блеск. — Я не психиатр, но ни одна амнезия не действует таким образом. Обычно потеря такого значительного пласта памяти уродует человека, меняет личность, иногда даже превращая человека в растение. Но, насколько я могу судить, это не случай Лары. Она осталась собой, но внутри неё будто возвели плотину. Всё в этой ситуации обходит известные паттерны. Некая сила сломала логику болезни с грубостью невежественного ребёнка, который обрёл власть над жизнью, но не знает, что с ней делать. — Что ты имеешь в виду? Ты говоришь об Исидоре? — ощетинился Стах. — Нет. Исидор был лишь исполнителем, — Даниил подошёл к окну. — Я думаю, он был скован чужой волей. Ему даже не оставили выбора. — Кто не оставил выбора, Данковский? О ком ты говоришь? — О той твари… — Бакалавр почти выплюнул эти слова, и лицо его на мгновение исказилось от брезгливости. — О ком?! — Слушай меня, — Даниил резко обернулся, пресекая вопросы жестом. — Я всё расскажу тебе, но не сейчас. Обещаю. Думаю, Исидор всё же работал с материей, а не с духом… У него должны были остаться записи об этом «лечении». Копия его архива у меня, я перерою её до рассвета. Но слушай меня внимательно: ей нельзя ничего, абсолютно ничего вспоминать. — Но, может быть… — попытался прервать его Рубин. — Нет! — отрезал Данковский. — Если эта плотина прорвётся, она окажется на кладбище. Оставайся с ней. Наблюдай. Пробуй говорить, но не о прошлом. Только о настоящем. О том, что она здесь. Стах долго молчал, глядя на то, как Бакалавр нервно собирает свои инструменты. — Не то чтобы я был удивлён твоему рвению, Даниил. Ты многое сделал. Но всё же… почему? Почему тебе так важно спасти её? Данковский замер у двери, взявшись за ручку. Затем он повернулся, и в тусклом свете лампы его фигура казалась угрюмым, изломанным силуэтом большой птицы. — Я насмотрелся на бессмысленную смерть молодых женщин в этом городе, Станислав. Смерть сама по себе оскорбительна. Но иногда она особенно уродлива. — Он замолчал на мгновение, не находя слов. — Не знаю. Может быть, воспитание. Я не терплю, когда умирают такие. В первый же день моего приезда сюда сожгли несчастную степнячку. Ненавижу. — Знакомые обычаи, — зло сверкнул глазами Рубин. — Понимаю тебя. После ухода Данковского вновь воцарилась жуткая тишина. Стах какое‑то время стоял неподвижно в размышлении, глядя на Лару, и слова Бакалавра о «плотине» не давали покоя раздражающей болью в голове. Предрассветный час — самое холодное время, даже если комната щедро натоплена. Уличный фонарь за окном мигнул и погас, погрузив улицу в синие, туманные сумерки. Лицо Лары казалось лицом алебастровой куклы, пряди её волос прилипли ко лбу. Вдруг дыхание девушки изменилось. Оно стало прерывистым, поверхностным, словно Равель пыталась бежать, оставаясь прикованной к постели. Её губы, сухие и бледные, дрогнули. Рубин осторожно взял её за руку, сжал пальцы — мягко, боясь причинить боль. Он не заметил, как начал говорить. Слова получались грубыми, будто сколотыми топором, но необходимыми в предрассветное и по‑настоящему тёмное для него время. — Ты ведь помнишь, да? — начал он, нависнув над ней, почти касаясь её лица. — Вечера в степи. Нас четверо. Медведь вечно в какой‑то пыли, следящий за нами, точно наседка; балагур Гриф с ворованным ножом, ты — в своём голубом платье, похожая на испуганную птицу… и я. Угрюмый умник, готовый лезть в драку за каждого из вас. Он горько усмехнулся. — Мы выросли, и пути разошлись так, что диковиннее не придумаешь. Артемий уехал, потом стал костоправом по праву крови и по праву своего дара. Гриф… Гриф выбрал тьму и ножи подворотни. А я? Я стал только тенью Исидора, человеком… Стах сбился и в замешательстве отвёл взгляд. — Я любил тебя всегда. С тех самых пор, когда мы застряли на той древней лодке. Но я всегда чувствовал, что ты заслуживаешь лучшего. Ты — это что‑то про свет, милосердие и, не знаю… достоинство. А во мне только гнев. Я ненавижу этот город, Лара. Ненавижу его узость, его суеверия, его грязь. Эта ненависть въелась в меня, сделала меня озлобленным. Я был уверен, что счастье — это удел для других. Мясникам не полагается нежности. Он неловко запнулся, не сразу найдя слов, которые редко произносил. — Но когда ты провалилась в этот сон… когда я увидел, как ты пропадаешь, понял, что всё моё упрямство — ничего не стоит. Я готов быть каким угодно. Готов выдавливать из себя этот гнев по капле, если это поможет тебе выжить. Знаю, что нескладен, что со мной трудно, иногда невыносимо… Но если ты дашь мне шанс, я научусь любить этот город. Хотя бы за то, что он всё‑таки сохранил тебя. Я не обещаю, что стану другим за одну ночь. Но теперь нам, кажется, есть за что цепляться. Не хочу, чтобы ты пропала. Позволь мне быть рядом… Лара молчала, но её пальцы слабо дрогнули в его руке.