Несовершенные

      Я проснулась оттого, что за окном щебетали птицы.       Этот звук я знала с рождения — каждое утро одно и то же. Сначала просыпаются воробьи, они самые шумные, начинают чирикать ещё затемно. Потом, когда солнце поднимается выше, вступают синицы, а где-то вдалеке, в саду, всегда кукует кукушка. Я лежала с закрытыми глазами и слушала этот привычный утренний хор, не спеша просыпаться.       Постепенно в голову начали пробиваться другие звуки. Мама гремела посудой на кухне — я слышала, как звякнула сковородка, как булькнула вода, наливаясь в чайник, как зашуршало что-то, видимо, мешок с крупой. Иногда она напевала, тихо, почти без слов, просто мелодию. Я любила эти звуки. Они значили, что всё хорошо, что я дома, что утро начинается правильно.       Комната была залита солнцем. Оно пробивалось сквозь тонкие занавески, которые мама сама сшила прошлой зимой, и рисовало на полу золотистые полосы. В одной из полос танцевали пылинки — кружились, переливались, поднимались и опускались в невидимых токах воздуха. Я любила смотреть на них, когда просыпалась.       Потолок надо мной был белым, чистым, с одной маленькой трещинкой в углу. Я знала каждую половицу в своей комнате, каждый сучок на двери, каждый цветочек на вышивке, что висела над кроватью. Эту вышивку мама сделала ещё до моего рождения, говорила, что это её приданое.       Кровать была тёплой и мягкой. Простыни пахли мылом и сухими травами — мама всегда клала лаванду в шкаф, чтобы вещи пахли хорошо. Я лежала, укутавшись одеялом, и смотрела в потолок, слушая, как за стеной мама готовит завтрак.       Всё было как всегда. Всё было правильно. Всё было на своих местах.       Кроме одного.       Я не помню, когда впервые почувствовала это. Может, год назад. Может, два. Но с каждым днём внутри меня росла странная пустота. Будто в этом доме, где всё должно быть идеально, где всё так хорошо и правильно, не хватало кого-то важного. Будто наша семья, которая состояла из меня и мамы, была... неполной.       Я часто ловила себя на том, что смотрю на пустой стул за обеденным столом и думаю: а кто мог бы тут сидеть? Иногда, когда мама рассказывала мне сказки на ночь, мне казалось, что я слышу ещё дыхание рядом. Иногда во сне я видела чью-то руку, тянущуюся ко мне, но просыпалась, и никого не было.       Я перевела взгляд на свои руки. Тонкие, с обломанными ногтями, в мелких царапинах от игр. Обычные детские руки. Потом потрогала волосы, заплетённые в две косички. Светлые, почти белые на концах. Мама всегда заплетала их с вечера, чтобы утром не возиться.       Иногда, очень редко, мне снился сон: я видела мальчика с такими же светлыми волосами. Он тянул ко мне руки и улыбался.       Я не знала, кто он.       — Люмин! — голос мамы выдернул меня из мыслей. — Завтракать! Вставай, соня, а то каша остынет!       Я села в кровати, потянулась. За окном солнце поднялось уже высоко, значит, я проспала дольше обычного. Наверное, вчера поздно уснула, всё думала о том мальчике из сна.       Я накинула платье, сунула ноги в сандалии и побежала на кухню.       На кухне пахло яичницей и свежим хлебом. Мама стояла у печи, переворачивая на сковороде яичницу лопаточкой. Она была в своём старом домашнем платье, волосы убраны под косынку. Увидев меня, улыбнулась:       — Ну наконец-то, а то я уж думала, ты до обеда проспишь. Садись.       Я забралась на лавку, поджала под себя ноги, как любила. На столе уже дымились две тарелки с кашей, лежал нарезанный хлеб, в маслёнке желтело масло, рядышком стояли кружки с травяным чаем. Всё как всегда.       Я взяла ложку, начала есть. Каша была вкусной, с молоком и маленьким кусочком масла, который таял и растекался жёлтыми разводами. Я макала хлеб в кашу и жевала, глядя в окно.       За окном соседская девочка гоняла палкой жестянку. Она была старше меня, но иногда мы играли вместе. Сейчас она бегала по пыльной дороге, поднимая облачка пыли, и громко кричала, изображая то ли лошадь, то ли ещё кого-то. Я смотрела на неё и думала: а у неё есть сестра? Кажется, есть, маленькая, она иногда сидит на крыльце и смотрит, как старшая играет.       А у меня никого нет.       Мысль пришла неожиданно. Я перестала жевать, уставилась в одну точку.       — Что с тобой? — спросила мама, садясь напротив. — Плохо спала?       Я покачала головой. Посмотрела на неё. Мама была красивая, даже когда уставшая после работы. У неё были тёмные волосы, которые она собирала в пучок, и добрые глаза, которые умели и радоваться, и печалиться.       Я молчала, собираясь с духом. Я не знала, как спросить. Боялась. Вдруг она рассердится? Вдруг я вспомнила то, чего не было?       Но вопрос сам вырвался наружу, будто всё это время и только ждал момента:       — Мам, а у меня был брат? Или сестра?       Мама замерла. Ложка, которую она поднесла ко рту, так и осталась в воздухе. Она смотрела на меня, и лицо её... я не знаю, как описать. Оно стало другим. Печальным. Глаза ушли куда-то глубоко, в такие далёкие воспоминания, куда я не могла заглянуть.       Она молчала долго. Очень долго. Так долго, что я уже пожалела, что спросила. Я уже открыла рот, чтобы сказать: «Ничего, не отвечай», но она заговорила.       — Был, — сказала она тихо. — У тебя есть брат. Близнец. Его звали Итер.       Я перестала дышать.       Мама смотрела куда-то в сторону, в окно, но я знала, что она не видит ни соседскую девочку, ни пыльную дорогу. Она была где-то там, в прошлом.       — Когда вы родились, — продолжала она, и голос её звучал глухо, — денег не хватало. Отец сказал, что не потянет двоих. Сказал, что заберёт одного, а второго оставит мне. Я не хотела, но выбора не было.       Она замолчала, сглотнула. Я видела, как дрогнули её губы.       — Он забрал Итера. А ты осталась со мной.       Я слушала, и внутри у меня всё холодело. Брат. У меня есть брат. Я повторяла это имя про себя. Итер... Итер.       Тот мальчик из снов. Светлые волосы, тянущиеся ко мне руки. Это был он.       — А где он сейчас? — спросила я, — Где отец? Можно их найти?       Мама перевела на меня взгляд.       И в этот момент я увидела то, что запомнила на всю жизнь.       Её лицо изменилось. Печаль ушла, исчезла, сменившись чем-то другим. Чем-то страшным. Она побледнела так резко, будто из неё выкачали всю кровь. Глаза расширились, зрачки стали огромными, чёрными. Губы побелели, и на них выступила мелкая дрожь.       Это длилось одну секунду. Одну короткую секунду. Но я увидела. И запомнила.       Потом она взяла себя в руки. Лицо стало спокойным, почти каменным. Ни одной эмоции. Ни страха, ни печали — ничего. Пустота.       Она сказала тихо, но так твёрдо, что у меня мурашки побежали по спине:       — Не спрашивай об этом больше. Слышишь? Никогда.       Она встала из-за стола, аккуратно поставила ложку, развернулась и ушла в свою комнату. Дверь закрылась тихо, но я вздрогнула, будто она хлопнула изо всех сил.       Я осталась одна.       Смотрела на остывающую кашу, на хлеб, на кружку с чаем. Всё было на месте. Всё было как всегда. Но теперь я знала. У меня есть брат. Итер. И мама боится отца. Так сильно, что даже говорить о нём не может.       Я не знала, что делать с этим знанием. Но внутри меня что-то изменилось — я нашла брата. Хотя бы узнала о нём. Теперь осталось найти его по-настоящему.       Весь день я ходила сама не своя. Помогала маме по хозяйству, мыла посуду, вытирала пыль. Делала всё как обычно, но мысли мои были далеко. Я думала об Итере.       Какой он? Похож ли на меня? Где он живёт? Есть ли у него своя комната? Своя кровать? Свои игрушки? Он знает, что у него есть сестра? Помнит ли он меня? Или мы были слишком маленькими, когда нас разлучили?       День продолжался — мы делали свои дела, перебрасывались короткими фразами, но ни одна из нас не возвращалась к утреннему разговору, как будто его и не было. Вечером я легла спать, но сон не шёл.       Я лежала в своей тёплой кровати, укутанная одеялом, и смотрела в потолок. Луна светила в окно, рисовала на полу бледные полосы. Где-то за окном ухала сова, шуршали мыши, ветер шевелил листву в саду.       Я думала.       Если у меня есть брат, значит, я не одна. Значит, где-то там, в этом огромном мире, есть человек, с которым у нас одна кровь. Который, может быть, тоже чувствует пустоту внутри. Который тоже ждёт.       Я ворочалась с боку на бок, комкала одеяло, но не спалось. Часы тянулись бесконечно. Я считала про себя, потом сбивалась, начинала заново.       Под утро, когда за окном начало светать, когда птицы запели свои первые робкие песни, я наконец уснула.       И увидела его.       Мы были маленькие. Совсем крошечные, ещё ползаем по полу. В комнате тепло, пахнет деревом и молоком. Я сижу на полу, а напротив — мальчик с такими же светлыми волосами, как у меня. Он тянет ко мне руки, улыбается беззубым ртом, и я смеюсь в ответ. Мы играем, перекатываемся по полу, и мне так хорошо, так спокойно. Я чувствую его тепло. Я чувствую его дыхание. Я чувствую, что мы — одно целое.       Потом он начинает отдаляться.       Я не понимаю, что происходит. Он всё дальше и дальше, плывёт куда-то, тает, как лёд на солнце. Я тяну к нему руки, хочу закричать, но голоса нет. Он исчезает, оставляя после себя только пустоту. Холодную, звенящую пустоту.       Я проснулась.       Лицо было мокрым от слёз. Я лежала и смотрела в потолок, а слёзы текли сами, капали на подушку, на одеяло. Сердце колотилось так сильно, что казалось сейчас выпрыгнет из груди.       Я села в кровати, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в окно на серый рассвет. За окном просыпался новый день, птицы пели, солнце поднималось. Обычное утро.       Внутри меня всё решилось.       Я не знала как. Не знала когда. Не знала, сколько времени это займёт. Но я знала точно: я найду его.       Я найду Итера.       Три дня я ходила как обычно, помогала маме, улыбалась, разговаривала. Три дня я ждала подходящего момента. Мама уходила на рынок каждую неделю, по четвергам. Она брала корзину и уходила с утра, возвращалась только к обеду.       В этот четверг я была готова.       Я дождалась, когда за ней закрылась дверь. Подождала ещё немного, на всякий случай. Потом встала и пошла собираться.       Вещей у меня было немного. Я взяла краюху хлеба, два яблока, горсть сухарей в тряпице. Тёплую кофту — вдруг ночи будут холодными. Сменные носки. И нож.       Нож я выменяла у мальчишек на рынке ещё полгода назад. Они сидели в подворотне, играли в кости и пинали пустую жестянку. У одного из них был нож — самодельный, с деревянной рукояткой, обмотанной тряпкой. Он крутил его в руках, хвастался.       Я подошла, спросила, где взял. Он сказал: сам сделал. Я спросила, продаст ли. Он засмеялся: а что у тебя есть?       У меня был камушек. Красивый, гладкий, с синими прожилками. Я нашла его у ручья, когда мы с мамой ходили стирать бельё. Он мне очень нравился, я хранила его в коробочке с другими красивыми штучками.       Я принесла камушек, показала. Мальчишка посмотрел, хмыкнул, сказал: «Дура, взяла и сокровище за безделушку отдала». Но нож отдал.       С тех пор я точила его каждый вечер. Просто так, на всякий случай. Об камень у колодца, о кирпичи, о подоконник. Лезвие стало острее.       Ну теперь он пригодится.       Я взяла огрызок карандаша и клочок бумаги. Села за стол, где мы завтракали с мамой, и написала. Буквы выходили корявые, кривые, я не очень хорошо умела писать, но старалась:       «Я ушла искать брата. Прости. Не ищи меня. Я вернусь, когда найду его. Люблю. Люмин.»       Я перечитала записку три раза. Вроде понятно. Ну, я старалась. Положила её на стол, придавила кружкой, чтобы не улетела. Посмотрела на кухню, где столько лет завтракала, обедала, ужинала. На вышивку на стене, на цветы на подоконнике, на свою кровать, виднеющуюся из приоткрытой двери.       Потом вышла и закрыла за собой дверь.       Я не плакала. Я просто шла.       Город оказался огромным.       Я думала, что знаю его — мы с мамой ходили на рынок, иногда гуляли по праздникам. Но одно дело ходить с мамой за руку, и совсем другое — оказаться одной.       Улицы петляли, перекрёстки сбивали с толку. Люди толкались, спешили, не обращали на меня внимания. Кричали торговцы, грохотали телеги, где-то лаяли собаки. Я шла, сжимая в кармане кулаки и вертела головой во все стороны.       Я искала.       Смотрела на каждого мальчика со светлыми волосами. Заглядывала в лица прохожим, пыталась разглядеть в них черты, похожие на мои. Я обошла рынок, потом прилегающие улочки, потом вышла к какой-то площади с фонтаном, потом забрела в жилые кварталы.       К вечеру ноги гудели, глаза слипались, а внутри росло отчаяние. Город был слишком большим. Как я найду его здесь?       Солнце село, стемнело. Я поняла, что надо искать ночлег. Не на улице же ночевать.       Я спросила у прохожего, где можно переночевать. Мужик посмотрел на меня странно, махнул рукой куда-то в сторону: «Иди домой девчонка, тебя нечего ночью по улицам шляться».       Я поплелась дальше.       Окраина встретила меня тишиной и запахом сырости.       Здесь дома были ниже, беднее, многие стояли покосившиеся, с заколоченными окнами. Заборы повалены, дороги разбиты, в воздухе пахло гнилью и кострами.       У входа в этот квартал стояли двое мужиков, курили, переговаривались. Я прошла мимо, стараясь не привлекать внимания, и услышала обрывок разговора:       — ... туда не суйся, гиблое место. Только нищие да беспризорники там живут. Нормальные люди обходят стороной.       Гиблое место. Хорошо, там меня искать точно не будут.       Я пошла вдоль домов, заглядывая в окна. В некоторые было страшно заходить — оттуда несло гнилью, там кто-то шевелился в темноте. В одном доме спал пьяный, в другом сидели какие-то тёмные фигуры у костра, в третьем крыша упала до самого первого этажа.       Я шла дальше, пока не увидела его.       Дом стоял чуть на отшибе, двухэтажный, с виду крепче других. Окна целые, стены ровные. Я быстро прокралась к главной двери, толкнула — заперто.       Поразмыслив, я обошла с обратной стороны — через задний двор. Там разрослись кусты и деревья, пришлось продираться сквозь ветки, которые хлестали по лицу. За домом нашлась ещё одна дверь — чёрный ход. Я толкнула — наконец то, тут открыто.       Внутри пахло сыростью и старой пылью, но чистотой — не было запаха гнилья. Видимо, здесь давно никто не жил.       Прихожая, за ней большая комната, отделённая старой ширмой. В комнате — кровать, старая, но целая, с матрасом. Тумбочка, стул. У входа шкаф — разваливающийся, с покосившейся дверцей.       Я села на кровать. Пружины скрипнули, но выдержали.       Теперь это будет мой дом.       Первые дни я обустраивалась.       На рынке я стащила веник — просто взяла, пока торговка отвлеклась, и быстро ушла. Дома вымела весь мусор. Его оказалось много — листья, пыль, какой-то тряпки, дохлая мышь в углу. Мышь я выкинула в кусты, тряпки сожгла.       На заднем дворе, прямо под окнами, я расчистила площадку для костра. Там было укромно — кусты закрывали со всех сторон. Нашла старый ковшик, погнутый, с отбитой ручкой, но целый. Отмыла его — теперь будет в чём готовить.       Воду я принесла с собой в небольшой фляге, но она кончалась быстро. Я знала, что где-то в районе есть колодец — видела, когда проходила. Но идти туда боялась.       Однажды я пошла в богатый квартал. Просто посмотреть, как там живут люди. Тем более там было хорошо поискать что-нибудь полезное. Богатеи часто выкидывали пригодные для использования вещи из-за какой-нибудь мелочи, даже если просто цвет не понравился.       Мне повезло — на помойке за большими домами я нашла настоящие сокровища.       Старая рубаха, серая, с длинными рукавами. Штаны — огородные, с заплатками на коленях, но целые. И куртка — тёмная, с прожжённым угольком рукавом, но тёплая.       Всё было грязное, но не воняло, так что я забрала.       Я отнесла их к ручью за районом, долго стирала, тёрла песком, полоскала. Потом разложила на кустах сушиться. Два дня они сохли на солнце, я ходила проверять, чтобы никто не утащил.       Когда одежда высохла, я надела её. Рубаха была велика, пришлось подворачивать рукава. Штаны тоже болтались, но я подпоясалась верёвкой. Куртка оказалась почти впору.       Своё платье, единственное приличное, я продала на рынке. Подошла к старухе, торгующей тряпьём, показала. Она долго крутила, рассматривала, потом назвала цену. Я поторговалась, выпросила чуть больше. В таком районе, где я теперь жила, в платье только лишнее внимание привлекать.       На вырученные деньги я купила разные крупы и спички. Немного оставила про запас, вдруг что случится.       Пришла домой, развела уже костёр и хотела поставить кипятиться воду, но ее больше не оказалось. Вода кончилась окончательно. Прям вообще — ни капли больше.       Делать нечего — взяла рядом стоящее ведро и пошла к колодцу. Сердце колотилось, руки дрожали. Я знала, точно знана — у колодца всегда кто-то есть — это единственное место, где все встречаются.       Я подошла и увидела старика.       Он стоял у колодца, набирал воду в ржавое ведро. Грязный, в лохмотьях, с палкой в руке. Лицо тёмное, обветренное, глаза глубоко запали, нос сломан, на щеке шрам. Он выглядел страшно. Как разбойник из сказок, которых я боялась в детстве. Ха, в детстве, я все ещё ребёнок, что я за бред несу...       Пока я беспечно рассуждала, он, кажется, заметил меня. Я замерла за углом, не зная, что делать. Потом медленно попятилась, собираясь убежать.       — Эй, мелочь, — раздался скрипучий голос. — Воды набрать пришла? Чего прячешься?       Я застыла. Старик повернулся и смотрел прямо на меня.       — Иди сюда. — сказал он, и голос его неожиданно оказался добрым. Усталым, хриплым, но добрым. — Тут все по воду ходят. Это не твой колодец, не мой — общий.       Я сделала шаг, потом другой. Одной рукой я держала ведро, другую же сунула в карман и схватила свой ножик. Подошла к колодцу, держась на расстоянии нескольких шагов — не дай Бог что-то случится, я буду готова защититься. Старик усмехнулся беззубым ртом.       — Ты не бойся, — сказал он. — Тут хоть и живут отвратительные люди, но даже животные на водопое не убивают друг друга. Вода есть вода — без неё никто не сможет жить. Запомни это.       Я кивнула, взяла ведро и пошла обратно. Оглянулась — он всё стоял и смотрел на меня. Потом махнул рукой и пошёл в другую сторону.       С тех пор я ходила к колодцу без страха. Но всегда была осторожна. Смотрела по сторонам, не подходила близко к тем, кто казался опасным, быстро набирала воду и уходила.       Старика я больше никогда не видела. Но слова его запомнила навсегда: «Вода есть вода — без неё никто не сможет жить».

***

      Первый день поисков я запомнила навсегда.       Я проснулась затемно, когда за окном ещё было серо и птицы только начинали просыпаться. В убежище было холодно — я так и не научилась как следует разжигать костёр, чтобы тепло держалось до утра. Лежала, укутавшись в свою куртку и два тощих одеяла, и смотрела, как бледный свет потихоньку заползает в окно. Дышать было холодно, пар вырывался изо рта, и я куталась сильнее, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Одеяла кололись, пахли сыростью, но другого у меня не было.       Мысль о том, что где-то там, в этом огромном городе, есть Итер, гнала меня вперёд быстрее любого утреннего петуха. Я представила его лицо — каким оно могло быть? Похож ли он на меня? У него тоже светлые волосы, мама сказала — близнецы, значит, мы должны быть очень похожи. Может, у него такие же глаза, такой же нос, такие же руки?       Я встала, натянула штаны, рубаху, куртку. Рубаха тоже болталась, рукава пришлось закатать в три слоя, чтобы не мешали. Куртка грела, хотя в одном рукаве была дыра, и ветер задувал внутрь, заставляя поёживаться.       Умылась холодной водой из ведра — лицо обожгло, зато сон как рукой сняло. Плеснула воду на шею, на руки, растёрла до красноты. Кожа горела после ледяной воды, но это было даже приятно — чувствовать, что живая. Проверила нож — на месте, в кармане, рукоятка привычно упирается в бок. Я провела пальцем по лезвию — острое. Я точила его вчера вечером, долго водила по камню, пока рука не устала.       Съела полкраюхи хлеба, запила водой. Хлеб крошился, но я жевала медленно, стараясь растянуть удовольствие. Каждая крошка таяла во рту, и я злилась, что хлеба так мало. Потом спрятала остатки в мешок, завязала покрепче, повесила мешок на плечо и вышла.       Утро встретило меня сыростью и туманом. Низкий серый туман стелился по земле, прятал ноги, делал дома призрачными. Я пошла по знакомой дороге через заброшенный квартал, стараясь ступать тихо, чтобы не привлекать внимание. Вокруг ещё спали — те, кто здесь жил, не любили раннее утро. Из одного дома доносился храп, из другого — кашель, где-то плакал ребёнок. Я шла быстро, опустив голову, стараясь ни на кого не наткнуться.       Город я знала плохо. Только по тем редким прогулкам с мамой, когда мы ходили на рынок или в лавки. Но теперь всё выглядело иначе. Без мамы улицы казались чужими, враждебными. Дома выше, дороги шире, людей больше. И все они куда-то спешили, толкались, кричали, и никто не обращал на меня внимания.       Я вышла к центральной площади, когда солнце уже поднялось и туман начал рассеиваться. Площадь была полна народу — торговцы раскладывали товар, крестьяне тащили корзины с овощами, женщины в пёстрых платках торговались, дети бегали между ног. Шум стоял невообразимый: крики, мычание коров, скрип телег, лай собак. Запахи смешались в одну густую кашу — свежий хлеб, навоз, пот, рыба, цветы.       Я замерла на краю площади. Огромный мир кишел передо мной, и где-то в нём был Итер. Где-то среди этих тысяч людей, среди этих домов, улиц, переулков.       Первые минуты меня просто несло потоком людей. Меня толкали, пихали, кто-то наступил на ногу, кто-то обругал. Я пыталась смотреть по сторонам, но головы мелькали так быстро, что глаза уставали. Тогда я прижалась к стене дома, перевела дух и придумала план.       Нужно искать не просто так, а методично. Смотреть на всех мальчиков, у которых светлые волосы. Встать так, чтобы видеть всю площадь, и медленно обводить взглядом.       Я выбрала место у колодца, откуда было видно почти всё. Встала на цоколь, приподнялась на цыпочки и начала смотреть.       Сначала я просто скользила взглядом по толпе, но быстро поняла, что так ничего не увижу. Тогда я начала делить площадь на сектора. Вот левый ряд — там торгуют горшками. Вот правый — мясные ряды. В центре — телеги с сеном. Я медленно вела взгляд, останавливаясь на каждом светловолосом человеке.       Старики, женщины, дети. Мальчики.       Я увидела одного. Светловолосый мальчик лет десяти стоял у лотка с пирожками. Сердце ёкнуло, я спрыгнула с цоколя и побежала.       — Итер! — крикнула я, продираясь сквозь толпу. Меня толкали, я толкала в ответ, не обращая внимания. — Итер!       Я подбежала к нему, схватила за плечо, развернула к себе.       Чужое лицо. Чужие глаза. Мальчик смотрел на меня испуганно, вырвался и убежал. Его мать, дородная тётка, замахнулась на меня корзиной:       — А ну пошла прочь, беспризорница!       Я отскочила, прижалась к стене. Это был не он.       Я пошла дальше.       Через час я увидела ещё одного. Светлая макушка мелькнула в толпе у входа в переулок. Я рванула туда, расталкивая людей, чуть не сбив старуху с корзиной яиц. Она заорала, яйца покатились по земле, но я уже вбежала в переулок.       Пусто. Только хвост кота мелькнул за углом.       Я прислонилась к стене, тяжело дыша. Ноги гудели, в боку кололо так, что хотелось согнуться пополам. Пот тёк по лицу, смешиваясь с пылью.       Но я не могла останавливаться.       К полудню я обошла всю центральную площадь, все прилегающие улочки. Я видела десятки светловолосых мальчиков. Белокурых, русых, рыжих, почти белых. Я подбегала к каждому, хватала за руку, заглядывала в лицо — и каждый раз отступала.       Не он. Не он. Не он.       Один раз я увидела макушку с такими светлыми волосами, что у меня перехватило дыхание. Такие же, как у меня. Точно такие же. Они мелькнули в толпе у поворота, и я побежала.       «Неужели он?» — отозвалось в голове. Сердце забилось где-то в ушах.       Я бежала, не разбирая дороги, расталкивая людей локтями, плечами, всем телом. Мешок на боку бил по ногам, нож в кармане впивался в бок, но я не останавливалась. Кто-то кричал вслед, кто-то ругался, но я не слышала. Я видела только эти светлые волосы, которые то исчезали, то появлялись снова.       — Посторонись! — крикнула я, врезавшись в какого-то мужика. Он отшатнулся, выронил свёрток, заорал, но я уже была дальше.       Я догнала. Схватила за плечо, развернула к себе.       Мальчик испуганно уставился на меня. Чуть старше меня, светлые волосы заплетены в косичку, но лицо... лицо было чужим. Другие глаза, другой нос, другие губы. Ничего общего со мной.       — Ты чего? — спросил он, вырываясь.       — Извини, — выдохнула я, отпуская. — Ошиблась.       Он убежал, оглядываясь и что-то бормоча. А я стояла посреди улицы, и в глазах щипало. Не от слёз — от усталости. От безнадёжности. От того, как сильно я хочу найти его и как далеко это желание от реальности.       Я опустилась на корточки прямо посреди улицы, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Люди проходили мимо, кто-то толкнул, кто-то обозвал, но мне было всё равно.       Солнце клонилось к закату, когда я выбралась на окраину. Ноги подкашивались, в горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу, живот подвело от голода. Я присела на камень у дороги, достала остатки хлеба, отломила маленький кусочек. Жевала медленно, стараясь растянуть удовольствие, глядя на закат. Небо горело оранжевым и розовым, где-то пели птицы, а я сидела и жевала чёрствый хлеб.       Первый день поисков закончился ничем.       Я вернулась в убежище, когда уже стемнело. Упала на кровать. Тело гудело, глаза болели от напряжения, в голове шумело. Я смотрела в потолок и думала: завтра будет новый день. Завтра я найду его.       Слёзы потекли сами. Я не замечала их, пока не почувствовала солёный вкус на губах. Вытерла рукавом, перевернулась на бок и закрыла глаза.       На второй день я пошла в другую часть города. На третий — в третью. Я обходила квартал за кварталом, улицу за улицей. Я знала уже, где какие рынки, где собираются беспризорники, где стоят нищие, где торгуют грузчики. Я научилась быть незаметной — грязное лицо, старая одежда, потупленный взгляд. Никто не обращал на меня внимания.       Иногда я видела светловолосых мальчиков и бежала за ними. Каждый раз сердце замирало, каждый раз я надеялась. И каждый раз разочарование было горьким, как полынь. Я возвращалась в убежище, падала на кровать и долго лежала, глядя в потолок. А утром вставала и шла снова.       На четвёртый день я поняла: так больше нельзя.       Но я снова увидела светлую макушку. Она мелькнула в толпе на рынке, и у меня внутри всё оборвалось. Ноги сами рванули вперёд. Я бежала, не видя ничего вокруг. Люди расступались, кто-то кричал, кто-то толкался в ответ, но я не замечала. Я продиралась сквозь толпу, как рыба против течения, расталкивая локтями, плечами, всем телом. Мешок на боку бил по ногам, нож в кармане впивался в бок, но я не останавливалась.       Я догнала его у входа в булочную. Схватила за руку, дёрнула на себя.       Мальчик обернулся. Лет восьми, светлые кудряшки обрамляют круглое лицо, голубые глаза смотрят испуганно.       Чужой. Совершенно чужой.       — Отпусти! — запищал он, вырываясь. — Мама! Мама!       Из булочной выскочила женщина, замахнулась на меня свёртком. Я отпустила мальчика и побежала прочь, петляя между людьми. За спиной слышались крики, но я не оглядывалась.       Я бежала, пока не кончились силы. Остановилась в каком-то тупике, прижалась к стене и сползла на землю. Сидела, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Они дрожали.       Я так устала. Так сильно устала.       Но встала и пошла дальше.       Только шла теперь не к толпе, а к старому дому на краю рынка. Я заметила его ещё вчера — двухэтажный, с плоской крышей, на которую можно залезть по водосточной трубе. Я подошла, ухватилась за трубу, подтянулась. Труба шаталась, ржавчина осыпалась на руки, но я лезла. Один раз чуть не сорвалась, сердце ушло в пятки, но я удержалась. Вскарабкалась на крышу, перевалилась через край и долго лежала, глядя в небо и пытаясь отдышаться.       Потом села, свесила ноги и стала смотреть.       С высоты толпа выглядела иначе. Люди казались маленькими муравьями, снующими туда-сюда. Я могла видеть всю площадь, все прилегающие улочки, все проходы между домами. И я могла следить за каждым светловолосым человеком, не привлекая внимания, не бегая за ним, не рискуя быть пойманной.       Я сидела там часами. Солнце пекло голову, и я чувствовала, как кожа на лице начинает гореть. Ветер трепал волосы, задувал за воротник, приносил запахи с рынка — жареного мяса, свежего хлеба, дыма. Очень приятные запахи, но я не отвлекалась и смотрела.       Сначала просто училась различать людей в толпе. Потом начала замечать закономерности: кто куда идёт, кто с кем встречается, кто где торгует. Вот женщина с корзиной всегда приходит в одно и то же время. Вот грузчики обедают у одной и той же телеги. Вот мальчишки играют в одних и тех же местах.       Светловолосых мальчиков, как оказалось на самом деле, было много. Очень много. Я видела их каждый день, смотрела, как они ходят по рынку, как помогают родителям, как играют с друзьями, как дерутся, как плачут, как смеются. Я изучала их лица, запоминала, кто где живёт, кто куда ходит, с кем дружит.       Я больше не бежала к ним сломя голову. Я ждала.       Теперь, когда я замечала такого, я не бросалась к нему сразу,а наблюдала. Куда он идёт? Один или с кем-то? Быстро или медленно? Я заранее спускалась с крыши. Аккуратно, стараясь не шуметь, сползала по трубе, приземлялась на землю и занимала позицию где-нибудь за углом дома. Сидела там, прижимаясь спиной к холодной стене, и ждала, когда он подойдёт. Сердце колотилось, ладони потели, но я ждала. Потом выглядывала осторожно, из-за угла, и рассматривала его лицо.       Чужой. Не он. Я отступала обратно в тень, прижималась к стене и ждала, пока пройдёт. Потом уходила, смотрела по сторонам и лезла обратно. Ждать следующего.       Иногда я пряталась за витринами магазинов. Выбирала лавку с большим окном, становилась так, чтобы меня не было видно с улицы, и делала вид, что рассматриваю товары. Стекла были грязными, пыльными, но сквозь них можно было разглядеть прохожих. Я стояла там по несколько минут, разглядывая глиняные горшки, тряпичные куклы, связки сушёных трав, и косила глазом на каждого светловолосого мальчика, проходящего мимо. Иногда продавцы замечали меня и прогоняли. Я уходила, находила другое окно, другую лавку.       Я научилась быть невидимой. Сливаться с тенями, с крышами, с грязными стенами, с толпой. Я научилась ждать. Это было самое трудное — ждать, когда внутри всё горит, когда хочется бежать, искать, кричать. Но я ждала.       Однажды я увидела мальчика, который шёл по рынку с корзиной. У него были светлые волосы, заплетённые в косичку — почти как у меня. Почти. Я замерла на крыше, провожая его взглядом. Он шёл не спеша, останавливался у лотков, что-то покупал, разговаривал с продавцами. Я следила за ним полчаса, пока он не скрылся в переулке. Потом спустилась, стараясь не шуметь, и пошла за ним, держась на расстоянии. Я шла за ним через переулки, через дворы, через какие-то проходные сараи. Он зашёл в дом. Я запомнила это место, но подходить не стала. Просто добавила ещё один крестик на свою карту, когда вернулась домой.       В другой раз я заметила мальчика, который тоже был очень похож на меня. Такие же светлые волосы, такой же разрез глаз, даже нос похожий. У меня сердце ушло в пятки. Я замерла на крыше, вцепившись руками в край, и смотрела на него, боясь дышать. Он шёл по рынку, останавливался, смотрел по сторонам. Я следила за ним, не отрываясь, пока он не скрылся за рядом торговых палаток. Тогда я спустилась с крыши так быстро, что чуть не сорвалась, затаилась за углом булочной и стала ждать.       Он подходил всё ближе. Я выглядывала по чуть-чуть, боясь дышать, боясь моргнуть. Вот он уже рядом, вот сейчас я увижу его лицо, вот сейчас... совсем немного...       Чужой. Совсем чужой. Другие глаза, другие скулы, другой рот. Ничего общего.       Я отступила в тень, прижалась к стене и долго сидела там, приходя в себя. Сердце колотилось, руки дрожали. Я сидела и смотрела на свои ладони, на грязь под ногтями, на царапины от постоянного лазанья по крышам.       Потом встала и полезла обратно. Снова ждать следующего, ничего другого не оставалось делать.       Так и прошла неделя и я поняла, что просто бродить по улицам и даже сидеть на крыше недостаточно. Город слишком большой, людей слишком много, память слишком плохая. Я забывала лица, забывала улицы, забывала, где уже была, а где нет. Нужно было записывать.       Я вспомнила про коробку на втором этаже.       Подняться туда было страшно — лестница скрипела, перила шатались, а в потолке зияла чёрная дыра, откуда тянуло холодом и сыростью. Я долго стояла внизу, слушая, как ветер гуляет в провале, как что-то шуршит там, наверху. Потом пересилила страх, поднялась на цыпочках, стараясь ступать как можно тише. Каждая ступень скрипела под ногой, сердце замирало, но я лезла выше. Так и оказалось — крыша обвалилась, но только частично — обломки завалили около половины этажа.       Я забралась и на удивление пол ощущался гораздо увереннее, чем ступеньки. Тут и там валялись старые тряпки, разбросаны по углам коробки, обёрнуты в газеты целая гора железок. В дальнем углу, за завалом, поблёскивали два длинных, плоских и в меру широких предмета — не то кочерги, не то мечи. В мыслях появилась надежда со временем разобрать этот завал, починить крышу и добраться до туда. Но это все потом, а сейчас надо понять что в коробках. Я открыла первую попавшуюся и ахнула.       Внутри лежали карандаши. Нет, не цветные, совсем обычные, — простые, разной длины — от длинных, почти новых, до коротких огрызков, которые еле умещались в пальцах. А ещё — точилка и стопка бумаги. Бумага была плохая, серая, шершавая, местами пожелтевшая, видно, что плохого качества, но для меня это было сокровище.       Забыв об остальном, я спустилась вниз, бережно неся коробку, прижимая её к груди, как самую дорогую вещь в мире. Поставила на тумбочку, долго перебирала карандаши, гладила бумагу. Потом села и достала один карандаш — самый длинный, почти не стёртый. Заточила его аккуратно, сдувая стружку.       Теперь я могла записывать.       Каждый вечер я доставала карандаш и листок и записывала всё, что узнала за день. Какие улицы обошла, каких людей встретила, какие слухи услышала. Я даже нарисовала карту — корявую, с кривыми линиями вместо улиц, с крестиками вместо домов, но для меня она была понятной. Я отмечала места, где уже искала, чтобы не ходить по кругу. Ставила вопросительные знаки там, куда боялась сунуться. Зачёркивала те места, где жил точно не он.       Листков становилось всё больше. Я складывала их в стопку. Иногда перечитывала их по ночам, водила пальцем по буквам, вспоминала лица тех, кого видела. Светловолосых мальчиков. Но все равно не его.       С записями все пошло куда лучше, и оказывается, я за все это время не обошла и четверти города. Казалось бы, где я только не побывала, где меня только не пинали ногами, не прогоняли, но город такой большой. Надежда найти Итера разгорелась с новой силой, я стала чаще задерживаться на крышах и рисовать новые куски карты.

***

      В тот день я возвращалась позже обычного.       Солнце уже село, на улицах стемнело. Я шла по знакомой дороге к заброшенному кварталу, уставшая, голодная, с пустыми руками. Очередной день без результата. Мысли были заняты одним: скорее добраться до кровати и провалиться в сон.       Я уже почти дошла. Оставалось свернуть за угол, и там будет вход в район. Я завернула и...       — Э, мелочь, иди-ка сюды — со свистом раздалось из темноты.       Я замерла.       Из-за стены выступил мужик. Грязный, небритый, вонючий, в рваной рубахе, которая когда-то была белой, а теперь превратилась в серые лохмотья. От него разило перегаром так, что меня чуть не вывернуло. Глаза мутные, бегающие, руки трясутся. Он покачивался, и я поняла — пьяный в стельку.       Он шагнул ко мне, схватил за руку. Пальцы у него были липкие и толстые — я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко.       — Ах ты мелкая, — задышал он мне в лицо — Чего тут шастаешь? Чья будешь? Есть у тебя кто? А?       Я рванулась сильнее, вырвала руку, отскочила назад. Сердце колотилось, в глазах потемнело от страха. Но рука сама полезла в карман, нащупала нож. Холодная рукоятка успокоила, привела в чувство.       — Не подходи, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. Я достала нож, выставила перед собой.       Лезвие блеснуло в сумерках.       Мужик сначала опешил. Уставился на нож, потом на меня, потом снова на нож. И вдруг засмеялся — пьяным, хриплым смехом.       — Ах ты, с игрушкой вышла погулять? — он шагнул ближе с мерзкой улыбкой. — Да ты кто вообще? Дай сюда, мелочь, не балуй.       Он протянул руку, чтобы схватить меня за запястье. Я не думала. Тело сработало быстрее головы.       Нож прошёл по его предплечью, рассекая кожу. Неглубоко, но кровь хлынула сразу — тёмная, полилась по руке, закапала на землю. Я смотрела на эту кровь и не верила, что это сделала я.       Мужик заорал. Схватился за рану, отшатнулся, посмотрел на свои руки в крови, потом на меня. Глаза его стали бешеные, но в них уже появилось что-то другое. Страх? Неверие? Он смотрел на меня, на нож в моей руке, и, кажется, только сейчас понял, что происходит.       — Да ты... — начал он, но я стояла, сжимая нож, и в глазах у меня, наверное, было что-то такое, от чего он попятился.       — Сучка мелкая, чтоб ты в муках сдохла в этих трущобах — выругался он, развернулся и побежал прочь, зажимая раненую руку. Бежал, спотыкаясь, матерясь, и скрылся в темноте.       Я смотрела ему вслед, пока он не исчез. И только потом меня затрясло. Весь страх, который я сдерживала, навалился разом, накрыл с головой. Ноги подкосились, я опустилась на землю прямо там, у входа в район. Я сидела на коленях, дрожа, и плакала. Не от боли, не от страха — от злости. На себя, что оказалась такой слабой. На того мужика. На весь мир, где маленькой девочке приходится отбиваться ножом, чтобы выжить.       Я не знаю, сколько я так просидела. Может, минуту, может, час. Потом я вытерла лицо рукавом, спрятала нож в карман и пошла домой. Шла и оглядывалась на каждом шагу, вздрагивая от каждого шороха, от каждой тени.       В ту ночь я не зажигала свечу — боялась, что свет привлечёт внимание. Сидела в темноте, на кровати, сжимая нож в руке, и вздрагивала от каждого шороха. За окном ухала сова, где-то скрипела дверь, ветер шуршал листвой. Я не спала. Просто сидела и ждала утра.       

***

             Постепенно я научилась не только искать, но и выживать.       Я обходила заброшенные дома, заглядывала в подворотни, шарилась по помойкам. Всё, что могло пригодиться, я тащила в своё убежище. Руки были в постоянных царапинах, ноги в синяках, но я тащила.       В шкафу у входа скопились настоящие сокровища.       Топор. Тяжёлый, ржавый, с топорищем, которое нужно было перемотать тряпкой, чтобы не натирало мозоли. Я нашла его в подвале сгоревшего дома. Там пахло гарью и пеплом, стены были чёрные, а топор лежал в углу, никем не замеченный. Я долго тащила его до дома, отдыхая каждые десять минут, перекладывая из руки в руку. Зачем мне топор? Не знаю. Но вдруг пригодится. Если кто-то ещё придёт, я встречу его не только ножом.       Спички. Полкоробка, найденные на рынке. Кто-то обронил, я подобрала, пока никто не видел. Теперь я могла разводить костёр, не мучаясь с огнивом, которого у меня не было. Я спрятала их в самое сухое место, завёрнутыми в тряпку, чтобы не отсырели.       Штопор. Зачем? Не представляю. Но железный, блестящий, просто лежал на дороге. Я подобрала — вдруг пригодится.       Подковы. Две штуки. Валялись у старой кузницы, которая давно не работала. Тяжёлые однако. Металл всегда может пригодиться.       Можно прибить куда-нибудь, можно использовать как груз, можно продать, если совсем будет туго.       Железки разной формы. Гвозди, болты, какие-то пластины, куски проволоки. Я собирала всё. Вдруг что-то понадобится починить, прибить, связать. Проволокой, например, можно ремни починить, если порвутся.       Ещё у меня была коробочка с мелочами — пуговицы, бусины, цветные стёклышки, красивый камушек, похожий на тот, что я отдала за нож. Это были не полезные вещи. Просто красивые. Они напоминали мне, что я не просто зверёк, который выживает, а девочка, которая умеет видеть красивое. Иногда я доставала их, перебирала, смотрела на свет. Стёклышки переливались, бусины блестели, и на душе становилось чуть теплее.       Прошло много времени. Сколько именно, я сбилась со счёта. На косяке двери было уже столько зарубок, что они сливались в сплошную полосу, и я перестала их считать. Я просто жила. День за днём. Утро — поиски, вечер — убежище, ночь — сон, если удавалось уснуть.       И вот снова был мой очередной день поисков— я сидела на невысокой крыше продуктового магазинчика у рынка, грелась на солнышке и делала вид, что дремлю. На самом деле я слушала. Всегда слушала. Любой разговор мог дать нужную информацию. За такое время я научилась вычленять из общего шума голоса, которые говорили что-то важное, отсеивать пустую болтовню.       Рядом двое грузчиков разгружали телегу с мешками. Здоровые, потные, в промасленных фартуках, которые блестели на солнце. Они переговаривались громко, не обращая на меня внимания — я была для них просто девочкой-беспризорницей.       — Слышал, старик-алхимик опять за городом химичит? — сказал один, сбрасывая мешок на землю. Мешок глухо ударился, подняв облачко пыли. — Поговаривают, у него там лаборатория прямо в доме, в подвале.       — Да ладно? — удивился второй, вытирая пот со лба грязной тряпкой.       — Ага. Сына с собой таскает, помогает. Говорят, парнишка уже нехило так в алхимии шарит.       — А не боится? Запретили же алхимию давно как. Если чины узнают — мало не покажется.       — Так подмазан, где надо. И работает тихо, за городом. Туда никто не суётся. Да и кто донесёт? Местные молчат, им же платят, чтоб молчали.       — А парнишка-то хоть живой там? Мутное это дело, и помереть можно — хохотнул второй.       — Живой, куда он денется. Сынишка у него с золотыми косицами, как у девки. Смотришь на солнце — они так и блестят. Я видел раз, когда они в город приезжали за припасами. Чудной такой, молчаливый. Глаза грустные, будто всё время о чём-то думает.       У меня сердце на мгновение остановилось. Я перестала дышать. Перестала моргать. Боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот разговор, чтобы они не замолчали.       Золотые косички. Как у девки. Глаза грустные.       Это он. Это Итер. Клянусь, это не мог быть никто кроме него.       Я вскочила, будто меня ударило током. В голове шумело, в ушах стучала кровь.Наплевав на приличия, я соскочила с крыши и приземлилась прям перед ними, подняв клубы пыли.       — Дяденьки, — выпалила я, задыхаясь. — Дядьки, а где тот дом? Ну, где алхимик живёт? Где эта усадьба?       Грузчики переглянулись. Один, тот, что постарше, нахмурился, махнул рукой:       — Иди отсюда, мелкая, не до тебя. Видишь, работаем. Мешки таскать надо, а не болтать почём зря.       — Пожалуйста! — я схватила его за рукав, вцепилась мёртвой хваткой, умоляюще заглянула в глаза. — Пожалуйста, дядька, скажите! Это очень важно! Очень!       Он отдёрнул руку, но второй, тот, что помоложе, посмотрел на меня внимательнее. В его глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли любопытство.       — А тебе зачем? — спросил он, прищурившись.       Я замерла. Что сказать? Правду? Нельзя. Незнакомым нельзя говорить правду. Но и врать-то я не умела.       — Брат там, — выдохнула я, решил не таить. — У меня брат там. Я его ищу. Уже год ищу.       Грузчик посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Я стояла перед ним — маленькая, грязная, в рваной одежде, с руками в царапинах и безумными глазами. Наверное, я выглядела жалко.       Потом вздохнул, почесал затылок.       — За воротами, — сказал он. — На север. Там одинокая усадьба стоит, у самого леса. Дом старый, двухэтажный, с заколоченными окнами, но внутри, говорят, всё работает. Если дойдёшь до старой мельницы, значит, почти пришла. Мельница давно не работает, крылья обвалились, но её видно издалека.       Он помолчал, потом добавил тише:       — Но ты не суйся туда, малая. Там опасно.       Я кивнула, не слушая.       — Спасибо! — крикнула на бегу. — Спасибо, дяденька!       Он что-то крикнул вслед, но я уже не слышала.       Я бежала через рынок, расталкивая людей, перепрыгивая через корзины, чуть не сбив какую-то торговку с лотком. Потом свернула на узкие улочки — их я за этот год уже выучила наизусть — так будет быстрее добраться.       Я нашла. Я знаю, где он. Наконец-то есть шанс.       Я бежала к своему убежищу, чтобы собраться, чтобы подготовиться, чтобы идти. Прямо сейчас. Немедленно. Пока не стемнело.       Я нашла тебя, Итер. Я иду.