Несовершенные

      Я бежала через узкие улочки, и ветер свистел в ушах. Ноги несли меня сами, перепрыгивая через выбоины, огибая мусорные кучи, проскальзывая между покосившимися заборами. Я знала этот путь наизусть — каждый камень, каждую кочку, каждую собаку, что вечно лаяла из подворотни.       Влетела в дом, метнулась к тумбочке, схватила флягу с водой — полная. Проверила нож в кармане — на месте. Больше ничего не нужно ведь? Хлеб? Сухари? Тёплая кофта? Нет, это всё лишний груз. Я молилась, что назад мы вернёмся вместе, так что каждая лишняя вещь будет тянуть к земле. Только вода. Только нож.       Я выбежала обратно, на секунду замерла на пороге, втянула носом вечерний воздух. Солнце уже коснулось края горизонта, разливая по небу оранжевое зарево, и первые тени начали удлиняться, выползая из-под кустов. У меня есть меньше часа, пока не стемнеет совсем. Надо успеть до темноты, чтобы увидеть, чтобы понять, чтобы…       Я не додумала. Просто побежала дальше.       Город встретил привычным гомоном — люди спешили домой, телеги грохотали по камням, торговцы сворачивали лотки и перекрикивались. Я проскочила между ними, как иголка сквозь ткань, лавируя, ныряя, просачиваясь сквозь толпу, и вылетела за ворота, даже не запыхавшись — адреналин кипел в крови, гнал вперёд.       За воротами дорога сразу стала другой — пыльная, мягкая, уходящая в бесконечность, теряющаяся в полях. Я побежала по ней, не сбавляя темпа, только теперь ритм шагов изменился — длиннее, размашистее, потому что впереди не было людей, не нужно было лавировать.       Сначала я считала шаги. Раз, два, три, четыре… Потом сбилась на сотне. Потом перестала считать и просто бежала, глядя перед собой и молясь всем богам, которых не знала, всем силам, в которые не верила, только чтобы успеть, чтобы не опоздать, чтобы он был там.       Поля по сторонам слились в одно сплошное пятно — золотое, зелёное, тёмное. Воздух пах травой, полынью и свободой — тем особенным запахом, который бывает только за городом, когда ветер несёт с собой дыхание леса и далёких холмов. Но я не замечала. Я только бежала, сердце колотилось, мысли путались.       Минут через двадцать, когда дыхание сбилось, а ноги начали наливаться тяжёлым свинцом, я увидела её.       Мельница.       Она стояла на пригорке, чуть в стороне от дороги — старая, чёрная, с обломанными крыльями, похожая на скелет какой-то древней птицы, что упала здесь и сгнила заживо. Одно крыло валялось рядом на земле, поросшее бурьяном, другое торчало под странным углом, готовое рухнуть в любую минуту. Я замерла на мгновение, вглядываясь, переводя дух. Грузчики сказали: «Дойдёшь до мельницы — значит, почти пришла».       Я перевела дух, вытерла пот со лба грязной рукой и пошла дальше, уже медленнее, осторожнее, стараясь ступать бесшумно. Дорога вильнула влево, огибая холм, и впереди, среди деревьев, показалась усадьба.       Я сразу нырнула в придорожные кусты, притаилась. Сердце колотилось, заглушая все звуки, но я заставила себя дышать ровно, успокоиться, взять себя в руки. И только я немного высунула голову из-за веток, как впилась взглядом в открывшуюся картину.       Четыре фигуры. Двое взрослых, двое детей. Они шли медленно, со стороны мельницы, направляясь прямо к усадьбе. Один мужчина нёс на спине мальчика.       Мальчик висел безвольно, как тряпичная кукла, как мешок с тряпьём. Голова болталась в такт шагам, руки свисали. Я не видела лица — только светлые волосы, разметавшиеся по плечу мужчины. Они были заплетены в косички.       Те же косички, что и у меня.       Дыхание остановилось. На мгновение мир исчез — остались только эти светлые волосы, эти косички, этот мальчик. В голове звенела пустота.       Итер.       Это был он. Я нашла его. Живого.       Рядом с ними шла девочка. Парень тащил её за руку, дёргал, когда она спотыкалась, а она упиралась, всхлипывала, и даже отсюда, через десятки шагов, я слышала её плач — жалобный, безнадёжный, какой бывает только у детей, которые поняли, что никто не придёт на помощь.       — Не ной, — неуверенно промямлил парень, тот, что тащил девочку, и еле дёрнул её за руку. — Сказано — будет хорошо. Потерпи.       Она не перестала плакать. Наоборот — зашлась в новом приступе, захлёбываясь слезами, но звук стал тише, будто она давила его в себе, боясь разозлить первого ещё больше.       Я сидела в кустах, вцепившись в острые ветки до боли в пальцах. Они проходили мимо — так близко, что я могла бы коснуться их, если бы высунула руку. Я видела лицо мужчины, который нёс Итера — усталое, измождённое, сосредоточенное, но не злое. Он просто нёс свою ношу, механически переставляя ноги. Его лицо было растерянное, с поджатыми губами и бегающими глазами. Видела девочку — её заплаканные глаза, дрожащие плечи, тёмные волосы, растрёпанные и спутанные.       И Итера. Его бледное лицо, закрытые глаза, безжизненно свисающие руки, его грудь — она вздымалась? Да, кажется, чуть-чуть, едва заметно. Он дышал.       Я хотела выскочить. Хотела закричать, броситься к нему, схватить, вырвать из этих рук, утащить прочь. Ноги уже напряглись, готовые рвануть, рот открылся, чтобы позвать его по имени, чтобы закричать: «Итер! Итер, это я!»       И вдруг что-то меня остановило.       Я не знаю, что это было. Инстинкт? Страх? Разум, наконец включившийся после шока? Может, просто холодный ветерок, пробежавший по спине, или ночная птица, крикнувшая в лесу? Но я замерла. Заставила себя сидеть тихо, смотреть, ждать.       Я посмотрела на девочку. Она плакала. Её тащили силой. Мальчик был без сознания. Взрослые были злыми, грубыми. Что-то здесь было не так. Явно не так.       Я заставила себя замереть.       Они прошли мимо, даже не взглянув в мою сторону. Свернули с дороги, пошли по тропинке, ведущей к дому. Я видела, как они вошли в усадьбу — дверь открылась со скрипом, проглотила их одного за другим, и захлопнулась, распугав сидящих на крыше птиц.       Я выждала несколько минут, прислушиваясь. В доме было тихо. Тогда я вылезла из своего укрытия и, крадучись, пригибаясь к земле, двинулась следом.       Усадьба оказалась старой, облезлой, с облупившейся краской и заколоченными окнами на первом этаже. Но на втором светилось одно окно — тусклым, жёлтым светом, дрожащим и неверным. Из-под двери тоже пробивалась тонкая полоска света — значит, внутри кто-то есть.       Я подобралась ближе, к самым кустам, что росли около входа. Спряталась в сирени, села на землю, поджала ноги, обхватила колени руками и приготовилась ждать.       Солнце село.       Сначала небо на западе ещё горело оранжевым и розовым, разливая по краю горизонта последнее тепло. Потом краски поблёкли, стали серыми, потом стемнело совсем. Летняя ночь обступила меня со всех сторон — тёплая, душная, наполненная стрекотом сверчков и далёким уханьем совы. Ветер шелестел листвой, и каждый шорох заставлял меня вздрагивать и вглядываться в темноту.       Я сидела и смотрела на дверь.       Время тянулось бесконечно. Я думала об Итере. Где он там? Что с ним делают? Почему так долго? Вспоминала его лицо — то, что успела разглядеть. Бледное, безжизненное, но живое. Он дышал. Я видела, как вздымалась его грудь. Значит, жив. Значит, есть надежда.       Мысли роились в голове, как потревоженные осы, жалили, не давали покоя. Я гоняла их, пыталась успокоиться, но они возвращались снова и снова, кружили, зудели.       Что я буду делать, когда они выйдут? Выбегу? Закричу? Нападу? У меня только нож, а их двое взрослых мужиков. Они меня убьют, даже не заметят, раздавят как муху. Но я не могла уйти. Не могла бросить его там.       Прошёл час. Может, больше. Луна поднялась над лесом, заливая всё серебристым, призрачным светом. И вдруг я услышала.       Сначала звук был такой тихий, что я подумала — показалось. Мало ли что мерещится в ночном лесу, когда сидишь одна в кустах и нервы на пределе. Но звук повторился. И ещё раз.       Это был крик. Детский крик.       Он шёл из-под земли. Я поняла это сразу — звук был приглушённым, глухим, будто пробивался сквозь толщу камня и почвы. Я прижалась ухом к земле и замерла.       Крик доносился оттуда, из-под дома, из глубины. Тоненький, жалобный, отчаянный — он рвал душу на части, заставлял сердце сжиматься в ледяной комок. Я зажала уши руками, чтобы не слышать, но это не помогло. Крик проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости. Он отдавался в голове, в груди, в каждой клеточке тела.       И вдруг я поняла странную и пугающую до дрожи вещь — я не просто слышала этот крик. Я чувствовала его. Чувствовала каждым нервом, каждой жилкой, будто этот крик рождался не там, в подвале, а где-то внутри меня. Будто чужая боль проходила сквозь меня, как ток по проводам, заставляя отзываться. Я не понимала, что это, но надолго запомнила это чувство.       Крики то стихали, то усиливались. Иногда наступала тишина на несколько минут — и тогда я замирала, боясь, что всё кончено. Но потом крик возобновлялся, и я выдыхала.       Я сидела, вцепившись в ветки сирени до крови, и слушала, и плакала беззвучно, зажимая рот рукой, чтобы не закричать самой.       Казалось, это могло продолжаться всю ночь напролёт, но только у меня возникла эта мысль, как крики снова оборвались.       Тишина после криков длилась всего несколько секунд.       И вдруг дверь распахнулась.       Она ударилась о стену с такой силой, что, наверное, чуть не слетела с петель. Звук удара прозвучал как выстрел, разорвал ночную тишину, и я подскочила на месте, благо я заранее зажала рот рукой, так что не закричала.       Из дома вылетел человек.       Я узнала его сразу — тот самый, что нёс Итера. Отец. Он был весь в крови. Не просто в пятнах — в крови с головы до ног. Лицо залито, волосы слиплись, борода стала чёрной и мокрой. Руки по локоть красные, одежда пропитана насквозь, тёмные разводы на груди, на животе, на штанах. Кровь капала с него на землю, оставляя за ним чёрный след.       Но страшнее всего было лицо.       Перекошенное, искажённое гримасой такого ужаса, какого я никогда не видела. Глаза выпучены, бегают безумно. Рот открыт в беззвучном крике — или крик был, но я не слышала, потому что в ушах шумело. Щёки тряслись, губы дрожали, по лицу текли слёзы — или это тоже кровь?       Но эта мысль уже меня не так волновала, ведь он побежал прямо на меня.       Я вжалась в кусты, замерла, задержала дыхание. Он приближался, огромный, страшный. В голове билась одна мысль: если он заметит меня, если схватит — он убьёт. Он убьёт меня, как убил ту девочку.       Пронесло, он пробежал мимо в двух шагах.       Я слышала его дыхание — хриплое, рваное, с всхлипами и стонами. Слышала, как топают его сапоги по земле, как чавкает грязь под ногами. Он бежал не разбирая дороги. Спотыкался, падал на колени, вскакивал и снова бежал, размахивая руками, хрипя, задыхаясь.       Луна светила ярко, и я видела каждую деталь — как он поскользнулся на мокрой траве, как рухнул лицом вниз, как вскочил, даже не пытаясь отряхнуться, и побежал дальше. Прямо в сторону города. Я слышала, как удаляются его шаги, как он спотыкается и падает, как вскакивает и бежит дальше, пока звук не затих совсем.       Я осталась в кустах, дрожа всем телом. Сердце колотилось, зубы стучали, руки тряслись, по лицу текли слёзы — я даже не заметила, когда начала плакать.       Что там произошло? Почему он весь в крови? Где Итер? Где та девочка?       Я смотрела на открытую дверь. Чёрный проём зиял пустотой, оттуда тянуло холодом и тем же сладковатым запахом. Изнутри не доносилось ни звука.       Я ждала. Боялась, но ждала. Нельзя идти, ведь так остался ещё второй и его намеренья не были ясны.       Прошла минута. Может, две. Я уже думала, что всё кончено, что Итер...       И вдруг дверь снова распахнулась. Не так громко, как в первый раз, но я снова подскочила от этого звука.       Из дома выскочил второй. Молодой, тот, что тащил девочку. Он тоже был в крови — на руках, на груди, но не так обильно, как первый. Красные отпечатки пальцев на рубахе, размазанные полосы на рукавах.       Он выбежал и замер на крыльце, как вкопанный. Заметался на месте, озираясь по сторонам. Лицо у него было белое — не бледное, а именно белое, как мел. Даже в темноте это было видно. Глаза бегали, руки тряслись мелкой дрожью.       Он сделал шаг назад, к двери. Потом шаг вперёд, к дороге. Замер. Снова шаг назад.       Я видела, как он борется сам с собой. Как его трясёт. Как он сжимает и разжимает кулаки, пытается выбрать что ему делать.       — Нет... — услышала я его шёпот — Нет... Я не могу... Я не...       Он посмотрел на свои руки. Поднёс их к лицу, уставился на них. Руки были в крови. Он смотрел на них, не веря, тряс ими, будто пытался стряхнуть, будто это не его руки.       Он сделал ещё один шаг к двери, уже было снова вошёл в неё, но остановился на пороге. Он стоял там, глядя внутрь, и я поняла: он хочет вернуться. Хочет, но боится.       Всего мгновение, он развернулся и побежал.       Не в город, куда убежал первый. В поле. В лес. Прочь от всего этого. Бежал так, будто от этого зависела его жизнь. Луна освещала его фигуру, пока она не стала маленькой, потом крошечной, потом исчезла за деревьями.       Дверь осталась открытой.       Чёрный проём зиял передо мной. Оттуда всё так же тянуло холодом. Внутри было тихо.       Я не ждала. Только он отбежал на несколько десятков шагов, так рванула к двери.       В доме было тихо — стояла мёртвая тишина, от которой закладывало уши.       Я думала о том, что видела. Отец, весь в крови, бегущий как безумец. Второй, мечущийся, плачущий, убегающий куда глаза глядят. Они оба были в крови. Они оба убегали оттуда.       А Итер не выходил.       Что на самом деле там происходило? Что, если он ранен? Что, если он умирает? Что, если он уже...       Я не дала себе додумать эту мысль.       Страх сжал сердце ледяными пальцами. Не тот страх, который парализует, а другой — который толкает вперёд, который заставляет действовать, несмотря ни на что.       Я влетела внутрь и замерла.       В доме было темно. Тусклый свет пробивался откуда-то снизу, из-под пола, и этого света хватало ровно на то, чтобы разглядеть очертания. Прихожая, вешалка у стены, старая мебель, покрытая пылью.       Я огляделась. В углу лестница, уходящая вниз. Оттуда шёл тот самый тусклый жёлтый свет. И оттуда тянуло холодом — сырым, подвальным холодом, смешанным с тем страшным запахом.       Я подошла к лестнице. Ступени были каменными, старыми, стёртыми посередине — по ним много ходили. Я поставила ногу на первую ступеньку — камень был холодным. Даже сквозь подошву я чувствовала этот холод — он поднимался откуда-то из-под земли, пробирал до костей.       Я замерла и прислушалась. Показалось?       Тишина. Только гул и моё дыхание.       Второй шаг. Третий. Вроде никого, но это пугало ещё больше. Я спускалась медленно, держась одной рукой за стену. Стена была холодной, каменной, покрытой какой-то слизью или плесенью. Пальцы скользили, но я не отпускала. Боялась, что если отпущу — упаду.       Я увидела подвал.       Лампа горела в углу — одна единственная, тусклая, старая масляная лампа, дающая ровно столько света, чтобы разглядеть очертания. Остальные лампы были разбиты — стекло валялось на полу, осколки хрустели под ногами. Свет дрожал, плясал, и тени от него метались по стенам, как живые.       Два длинных стола, обитых тёмной кожей. Кожа была старой, потёртой, в тёмных пятнах — я не хотела думать, что это за пятна. На столах лежали ремни — широкие, кожаные, с тяжёлыми металлическими пряжками. Они свисали со столов, змеились по полу, и от них пахло потом и ещё чем-то — чем-то, чему я не знала названия, но от чего по коже побежали мурашки.       Полки — высокие, до самого потолка, уставленные банками. Много банок. Разного размера, разной формы. В каждой что-то плавало. Я не хотела смотреть, но глаза сами цеплялись — тёмные сгустки, какие-то формы, очертания, от которых кровь стыла в жилах. Я заставила себя отвести взгляд, но перед глазами всё равно стояли эти образы.       Я увидела агрегат в углу.       Огромный, медный, с трубками, циферблатами и рычагами. Он тихо гудел — горела одна единственная лампа. Из него что-то капало на пол, и лужица под ним темнела, поблескивала в свете лампы. Оттуда пахло кислым, химическим.       Я подняла голову выше, реши оглядеться и увидела девочку. Ох, лучше бы я не видела такого.       Она лежала на одном из столов.       Я смотрела на неё и не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Не могла дышать.       Девочка была явно мертва. Она лежала в неестественной позе — руки вывернуты, пальцы торчали в разные стороны, кожа на руках и лице была тёмной, глаза открыты и смотрят в никуда.       Я могла бы еще долго стоять в оцепенении, так и смотря на бедную девочка, как краем взгляда заметила те самые, родные золотые косички. Я узнала их сразу. Такие же, как у меня, разметались по столу. Они были перепачканы кровью, спутаны, но это были они — те самые светлые волосы, которые я искала целый год.       Он лежал неподвижно, как те куклы, которых я видела в богатых лавках — безжизненные и пустые.       Я упала на колени рядом и схватила его лицо обеими руками, прижалась пальцами к щекам.       Кожа была холодной. Не просто прохладной — ледяной, будто из него уже выкачали всю жизнь. Бледной до синевы. Губы посинели почти до черноты, слиплись. Под глазами легли тёмные круги — глубокие, провалившиеся, как у мертвецов, которых я видела однажды у городской стены. Щёки впали, скулы выступили.       Он выглядел так, будто уже несколько часов как мёртв.       — Не смей умирать, — сказала я. Голос мой охрип. — Ты слышишь? Я тебя здесь не оставлю!       Я не узнала свой голос. Он сорвался на крик, резкий и злой, больше похожий на приказ, чем на мольбу. Я не просила — я требовала. Он не имел права. Не после всего.       Паника накрыла меня холодной волной. Я прижала пальцы к его шее, пытаясь нащупать пульс, но руки дрожали так сильно, что я ничего не чувствовала. Я прижалась сильнее, но результат тот же. Я сдвинула руку, попробовала снова. Снова ничего. Нет, такого точно не могло произойти.       Слёзы уже текли по лицу. Я чувствовала их солёный вкус на губах, но даже не пыталась вытереть. Я вообще ничего не чувствовала, кроме этого ледяного ужаса, сжимающего сердце.       Безысходность уже, казалось, накрыла меня, как тут я заметила странную вещь. И нет, мне не показалось — под его рёбрами, чуть ниже сердца, что-то пульсировало. Слабый, мутный, белесый свет. Он бился медленно и неровно — раз... два, пауза. Снова раз... и... ничего. Но потом с новой силой старался держать жизнь Итера на грани от смерти. Я смотрела на этот свет и не верила своим глазам — его грудь едва заметно поднималась вместе с этим странным сиянием. Медленно. Тяжело. Но поднималась.       Я прижалась ухом к его груди. Сердце не билось — я не слышала привычного «тук-тук». Но свет пульсировал, и вместе с ним грудь Итера медленно, рвано, едва заметно, но вздымалась. Он дышал. Это выглядело очень странно, но если он ещё живой, то это мой шанс.       Я смотрела на этот свет, не веря своим глазам. Что это? Откуда? Я никогда не видела ничего подобного. Никогда даже не слышала, чтобы такое бывало. Это и есть та самая алхимия, про которую разговаривали грузчики в городе?       Но одно я поняла сразу: это что-то внутри него держит его живым. Не даёт умереть. Борется за него.       Я отстранилась, посмотрела на его лицо. Бледное, страшное, но живое. Живое!       — Ты жив, — прошептала я, и слёзы снова потекли по щекам, но теперь это были другие слёзы. — Ты жив. Ты жив.       Я встала, вытерла слёзы рукавом. Достала нож из кармана — лезвие блеснуло в тусклом свете. Посмотрела на ремни, которыми он был пристёгнут к столу. Широкие, кожаные, с тяжёлыми пряжками.       — Я вытащу тебя, — сказала я вслух, уже не ему, а себе. — Я вытащу тебя отсюда, чего бы мне это ни стоило.       Их было много. Широкие, тёмные, они охватывали его запястья, лодыжки, грудь. Кожаные полосы с тяжёлыми металлическими пряжками держали его тело, оставляя багровые следы. В тусклом свете лампы они казались змеями, которые обвили его и не отпускали.       Рука, сжимавшая нож, дрожала. Я смотрела на эту дрожь и не могла её унять. Пальцы прыгали, лезвие подрагивало, но я была уверена.       — Спокойно, — сказала я себе шёпотом. — Спокойно, Люмин. Ты должна. Ты сможешь.       — Сейчас, Итер, — сказала я громче, чтобы он слышал, чтобы голос долетел до него, где бы он ни был в своём забытьи. — Сейчас я тебя вытащу.       Я выбрала первый ремень — на левом запястье.       Он был тугим, старым, кожа потрескалась от времени. Я взялась за него левой рукой, приподняла, чтобы видеть, где резать. Пряжка была сбоку, металлическая, холодная. Лезвие приставила к коже ремня, туда, где она была тоньше всего.       — Я тебя везде искала, Итер, — заговорила я, начиная пилить. — В каждом квартале, на каждом рынке. Я обошла все улицы, какие только есть в этом городе. Я думала, что сойду с ума, и ведь почти сошла же.       Нож входил с трудом. Лезвие скользило, упиралось, резало медленно, миллиметр за миллиметром. Я давила изо всех сил.       — Первый раз, когда я увидела светлые волосы в толпе, — продолжала я, задыхаясь от усилия, — у меня чуть сердце не остановилось. Я побежала, расталкивая людей, кричала: «Итер! Итер!» А это был чужой мальчишка. Он испугался, убежал. А его мать чуть не прибила меня корзиной.       Ремень затрещал. Ещё немного. Я надавила сильнее.       — Сидела потом в подворотне и ревела, как дура. А наутро встала и снова пошла искать.       Ремень лопнул. Левая рука Итера безвольно упала, свесилась со стола.       Я выдохнула, вытерла пот со лба рукавом и перешла к правому запястью.       — А помнишь, когда мы были маленькие? — спросила я, снова заводя лезвие под ремень. — Не знаю как ты, но мне кажется, я помню. Мы ползали по полу, и ты смеялся. Ты всегда смеялся, Итер. У тебя был такой звонкий смех, я его до сих пор слышу во сне.       Я пилила, давя изо всех сил. Нож скользил по коже, и вдруг рука дрогнула от воспоминаний и лезвие сорвалось, чиркнув по внутренней части запястью.       Я замерла. Кровь выступила тонкой полоской, красной на бледной коже. Он даже не пошевелился.       — Прости, — выдохнула я, и слёзы брызнули из глаз. — Прости, прости, я не хотела. Я нечаянно.       Я вытерла слёзы рукавом, снова взялась за ремень. Теперь ещё осторожнее и медленнее.       Ремень лопнул. Правая рука свободна.       Я перевела дух и опустилась на колени, чтобы добраться до ремней на ногах.       Они были шире, крепче. Я взялась за первый, на левой ноге.       — Ты даже не представляешь, где я только не была за этот год, — заговорила я, пытаясь перекрыть пилящий звук собственным голосом. Ремень поддавался медленно. Я пилила, чувствуя, как немеют пальцы. — А один раз, когда я возвращалась домой, на меня напал пьяный. Прямо у входа в квартал. Схватил за руку, а я достала нож и полоснула его по руке. Вот этим самым ножом, Итер.       Ремень лопнул. Левая нога свободна.       Я переползла к правой.       — Он убежал, матерился, а я сидела потом в кустах и тряслась. Думала, что умру от страха. Но ты знаешь, я справилась. Я всегда справлялась. И ты справишься, слышишь?       Последний ремень на ноге затрещал и лопнул. Итер был свободен, кроме одного — ремня на груди.       Я поднялась на ноги, шатаясь от усталости, и посмотрела на последний ремень.       Он проходил прямо над раной, над пульсирующим светом. Широкий, толстый, туго затянутый. Пряжка была сбоку, но чтобы добраться до неё, нужно было просунуть руку под ремень, а это значило — прикасаться к ране, к этому живому, пульсирующему свету.       Я смотрела на этот ремень и боялась.       Руки дрожали. Пальцы прыгали.       — Самое главное, — сказала я вслух, чтобы успокоиться. — Самое главное, Люмин. Не спеши. Осторожно.       Я вытерла пот со лба, сжала и разжала пальцы, пытаясь унять дрожь. Потом взялась за ремень.       Я просунула руку под него. Пальцы коснулись его тела — я чувствовала пульсацию света — слабую, но живую. Она отдавалась в моих пальцах, передавалась по руке, билась где-то внутри меня.       — Сейчас, Итер, — прошептала я. — Самое главное. Только не дёргайся. Я тебя прошу, не дёргайся.       Я нащупала пряжку. Она была тугой, затянутой намертво. Я попыталась ослабить её пальцами — не поддавалась. Пришлось поддеть ножом, рискуя соскользнуть.       Лезвие вошло между язычком пряжки и ремнём. Я нажала. Язычок пряжки щёлкнул, ремень ослаб. Я выдохнула и начала пилить. Теперь, когда пряжка не держала, ремень поддавался легче. Но страх был сильнее.       — Я тебя не оставлю, Итер, — говорила я, пиля. — Я тебя никогда не оставлю. Мы будем вместе. Ты и я. Только открой глаза.       Ремень трещал. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.       — Я уже нашла дом, хороший дом. Там есть кровать, и шкаф, и даже второй этаж. Можно вдвоём отремонтировать и это будет полноценный дом. Ты будешь спать на кровати, а я буду рядом. Я буду тебя кормить и лечить. Только открой глаза, пожалуйста, открой...       Я отдёрнула руку и упала на колени рядом с ним.       Он был свободен. Весь. Руки, ноги, грудь. Ремни валялись на полу, а он лежал, бледный, но свободный.       Я опустила голову ему на грудь, прямо туда, где пульсировал свет. Прижалась щекой, слушая этот ритм. Слёзы потекли сами. Я не вытирала их. Пусть текут. Я имею право, ведь нашла его. Более того, я освободила его и он жив.       — Я здесь, — прошептала я ему на ухо. — Я тебя не оставлю. Мы пойдём домой. Сейчас. Сейчас пойдём. Впереди был самый трудный путь. Но теперь мы вместе.       Я перевела дух. Каждая секунда здесь, в этом подвале, пропитанном смертью, могла стоить ему жизни.       — Сейчас, — сказала я вслух, чтобы подбодрить себя. — Сейчас, не время раскисать, надо двигаться дальше.       Я присела под него на корточки, подсунула руки ему под мышки и навалила его на себя. Обхватила покрепче, чувствуя, какое он холодный. Напряглась, упёрлась ногами в пол и потянула к верху.       Мы поднялись, но какой же он был тяжёлым.       Я знала, что я сильная. Год лазанья по крышам, побегов от стражников, таскания тяжёлых вёдер с водой от колодца — всё это сделало меня крепче многих девчонок моего возраста. Но это всё равно не давало мне сил его тащить. Целый год недоедания, вечные поиски — я была на пределе.       Я выпрямилась, чувствуя, как позвоночник сгибается под тяжестью. Ноги дрогнули, но устояли. Я перехватила его поудобнее, прижимая к себе, чтобы не соскользнул. Голова его свесилась мне на плечо, косички щекотали шею, влажные от крови.       — Пошли, — прошептала я и сделала первый шаг.       К лестнице было всего несколько шагов. Я видела её — тёмный провал, уходящий вверх, к спасительному выходу. Ступени, которые я спускалась с таким страхом, теперь звали меня, обещали свободу.       Я дошла до лестницы. Остановилась перед первой ступенькой, собираясь с силами. Нужно было поднять ногу, шагнуть вверх, удерживая его на спине. Просто шагнуть.       И не знаю, что случилось — то ли нога соскользнула, то ли камень под ней был мокрым, то ли просто кончились силы, но мы рухнули.       Я полетела назад, ударилась спиной, локтями. Боль вспыхнула везде одновременно — острая, как облили кипятком. А следом на меня обрушился Итер.       Он упал сверху, всем телом и даже не вскрикнул. Только тихий стон вырвался, но не знаю, его или мой.       Я лежала, придавленная, потом вывернулась, скинула его с себя, села. Смотрела на него. Он лежал неподвижно, лицом вниз, в той же позе, в какой упал.       И тут в голове как что-то с щёлкнуло.       Поток мыслей, страха и переживаний, всё сразу. Весь прошедший день навалился разом.       Я вспомнила, как стояла у ворот, боясь шагнуть за них. Как пряталась в кустах и слушала крики, эти страшные, приглушённые крики из-под земли. Как выбежал отец — весь в крови, с безумными глазами. Как второй метался, плакал и убежал вдаль.       Как я спустилась в этот проклятый подвал. Как увидела ту девочку. Как я нашла его. Холодного, без пульса, с этим странным светом под рёбрами.       Весь ужас, который я сдерживала, заталкивала поглубже, чтобы действовать, чтобы не расклеиться, чтобы выжить, — он вырвался наружу. Как будто прорвало плотину и затопило меня с головой.       Меня затрясло. Крупной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. Перед глазами всё плыло, расплывалось, я перестала понимать, где я, что со мной. Какой-то дикий, животный страх захлестнул меня, лишил воли, разума, вообще всего.       Я закричала. Не знаю, что это было — крик, вой, хрип. Я бросилась к брату, схватила за плечи, приподняла и начала шлёпать его по щекам.       — Вставай! — орала я, захлёбываясь слезами. — Вставай, Итер! Ты не имеешь права! Ты не смеешь умирать! Слышишь?!       Удар. Ещё удар. Его голова моталась из стороны в сторону, но глаза не открывались.       — Я тебя год искала! — кричала я, и слёзы текли по лицу, капали на него. — Год! Каждый день! Каждую ночь! Сколько сил я потратила, и все зря?!Я била снова и снова. Руки уже не слушались, в голове была пустота, только звон и собственные рыдания, разрывающие грудь.       — Да встань ты уже! — последний удар пришёлся куда-то в плечо. И руки упали.       Я сидела над ним, тяжело дыша, и смотрела на свои ладони. Они были красные — от его крови? От моих ударов? Я не знала. Всё тело трясло. Я смотрела на него, на его лицо, на синяки, которые, наверное, оставят мои пощёчины, и ужас от того, что я наделала, начал пробиваться сквозь пелену истерики.       Я прижала ладони к его щекам. Гладила их, пытаясь загладить боль, которую причинила.       — Прости, — шептала я снова и снова. — Прости свою глупую сестру, я не хотела. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто испугалась. Так испугалась, что потеряю тебя снова.       Я сидела так, прижавшись к нему и что-то во мне изменилось. Отчаяние ушло, уступив место решительности.       — Ладно, — сказала я уже спокойнее. — Ладно, Итер. Мы справимся. Мы справимся, слышишь?       Я вытерла слёзы рукавом, глубоко вздохнула. Встала на колени.       — Я не сдамся. И ты не сдавайся. Мы выберемся отсюда. Вместе.       Я подошла к нему, присела, снова взяла под мышки. На этот раз не стала взваливать на спину сразу. Развернулась к лестнице спиной, обхватила его покрепче и начала волочить.       Теперь я не несла его — я тащила, пятясь вверх по ступеням. Так было легче: не надо было держать весь вес, только тащить, переставляя ноги и упираясь.       Первая ступенька.       Я упёрлась ногами, рванула его тело вверх. Глухой удар — его спина, ноги, бока встретились с острым краем каменной ступени. Звук был страшный — глухой стук костей о камень.       У меня сердце сжалось в комок. Но я не могла остановиться.       Вторая ступенька. Снова рывок, снова удар. Теперь ноги проехались по камню, царапая кожу.       Ноги дрожали от напряжения, подкашивались, но я переставляла их одну за другой. Руки онемели, я уже не чувствовала пальцев — только тупую боль в плечах, отдающую в спину и шею. Но я не останавливалась. Я не имела права.       — Мы выберемся, — шептала я, задыхаясь. — Мы выберемся, мы выберемся, мы выберемся...       Ступеньки кончились внезапно.       Я вывалилась из дверного проёма на траву, и мы оба рухнули. Я — плашмя, спиной, в холодную и мокрую от росы землю. Он — рядом, всё так же неподвижно.       Лежа я разглядывала травинки перед глазами. Они были зелёными, мокрыми, блестели в лунном свете. Где-то стрекотали сверчки.       Я не могла пошевелиться. Несколько секунд я просто лежала, чувствуя, как колотится сердце, как ноет каждая клеточка тела.       Потом перевернулась на бок, посмотрела на него.       Он лежал на животе, раскинув руки. Лицо бледное, страшное, всё в грязи и крови. Глаза закрыты. Но свет под рёбрами пульсировал — слабо, едва заметно, но ровно.       Я подползла к нему и перевернула на спину. Рана на груди кровоточила — повязки не было, я забыла перевязать его в подвале. Ткань его рубахи пропиталась кровью, тёмное пятно расползалось на глазах.       Надо было срочно останавливать кровь.       Я огляделась, но рядом ничего не было, а обратно возвращаться я желанием не горела. Взгляд остановился на своих же руках, вернее на рубахе — той самая, старой, которую я носила весь год. Другого не было.       Я схватила подол обеими руками, рванула. Полоса оторвалась — длинная, широкая, но целая.       Я приподняла его голову, положила себе на колени. Отодвинула обрывки его рубахи, обнажая рану. Вблизи она была ещё страшнее — глубокая, с рваными краями. Из глубины пульсировал свет — тот самый, что держал его живым.       Я прижала ткань к ране и начала заматывать вокруг его груди. Туго, виток за витком, чтобы остановить кровь. Если я сделаю слабее — он истечёт кровью, прямо здесь, у меня на руках.       Когда ткань кончилась, я завязала узел на боку. Проверила — держится. Кровь больше не текла, только пропитывала ткань, но медленно, не опасно.       Я сидела, держа его голову на коленях, и смотрела на него. В лунном свете он казался призраком — бледный, окровавленный, почти неживой.       Некогда было отдыхать. Я убрала его голову с коленей, осторожно опустила на траву. Встала, пошатываясь. Ноги гудели, руки дрожали, спина болела так, что хотелось лечь и не вставать. Но я встала.       Подошла к нему, присела. Снова взяла под мышки, взвалила на спину.       На ровной поверхности было легче нести его, чем поднимать по лестнице. Я выпрямилась, чувствуя, как ноет всё тело. Итер висел на мне, голова свесилась на плечо, руки болтались.       Я посмотрела вперёд. Там, вдалеке, виднелись огни города.       — Мы идём домой, — прошептала я ему. — Слышишь, Итер? Мы идём домой. Там будет тепло. Там будет сухо. Я уложу тебя на кровать, укутаю одеялом. Ты будешь спать, а я буду рядом. Я никуда не уйду.       Я шла. Медленно, тяжело, но шла. Вперёд, к городу. К нашей новой жизни.