Несовершенные

      Ночь обступала со всех сторон, и дорога передо мной казалась бесконечной — серой, пыльной, уходящей куда-то в темноту, где не было ни огней, ни надежды дойти. Итер висел на моей спине, и я чувствовала его дыхание — слабое, но ровное, — и ту странную пульсацию под его рёбрами.       Ноги подкашивались с каждым шагом, но я не могла остановиться. Если я упаду сейчас, то уже не встану. Я знала это так же точно, как знала, что небо над головой чёрное, а на нем есть звёзды. Я переставляла ноги одну за другой, как заводная кукла, у которой вот-вот кончится пружина, и в голове моей всё путалось, наслаивалось, теряло смысл. Иногда мне казалось, что я иду уже вечность, что эта дорога никогда не кончится, что я так и буду тащить его на себе, пока не рассыплюсь в пыль.       Я пыталась напевать песенку, ту самую, которую пела мама в другой жизни. Но голос не слушался — тогда я просто шептала, обращаясь то ли к нему, то ли к себе: «Мы идём, мы уже почти пришли, ещё немного…» — потому что если замолчать, можно провалиться в ту чёрную, тягучую тишину, из которой уже не выбраться.       В какой-то момент мне почудились шаги. Тяжёлые, быстрые, неумолимые. Я замерла, прислушалась, затаив дыхание, готовая бежать, хотя сил на бег уже не было. Но шаги не приближались. И я поняла: это ветер. Просто ветер, который гонит пыль по дороге и шумит в придорожных кустах. Я выдохнула, чувствуя, как дрожат колени и силы мои кончились на этом.       В какой-то момент ноги перестали держать, и я опустилась на колени прямо на обочине, осторожно, чтобы не уронить Итера, и положила его на траву. Сама упала рядом, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится в груди, а перед глазами темнеет.       Я проверила повязку. Ткань пропиталась кровью, но новой крови не было — остановилось. Хорошо.       Я достала флягу, отвинтила крышку дрожащими пальцами — вода была тёплой и показалась сладкой, как мёд.       Так и сидела, держа его голову на коленях, и смотрела на звёзды. Они были такими яркими и равнодушными. Когда-то раньше я смотрела на них с мамой, и она мне называла каждую из них и рассказывала много интересного.       Глупая.       Теперь мой дом был не там, где тёплое одеяло и чистые простыни, где сытный завтрак и материнское тепло, а здесь, где я держала на коленях брата, которого едва успела вытащить из того проклятого подвала.       Я встала, пошатываясь, чувствуя, как кружится голова. Снова взвалила его на спину и пошла дальше. Потому что останавливаться было нельзя.       Городские ворота возникли передо мной неожиданно — чёрные, массивные, намертво закрытые. Я и не подумала о том, что ворота запирают на ночь. И теперь они стояли передо мной стеной, за которой — свобода, дом, безопасность. А здесь, с этой стороны, были только я и Итер, и подступающий рассвет, который вот-вот раскрасит небо, сделав нас заметными для всех.       Я прислонилась к стене неподалёку, чувствуя, как холод камня пробирает сквозь одежду. Лихорадочно искала взглядом хоть какую-то лазейку. И вдруг заметила маленькую калитку рядом с воротами — для стражников, для тех, кому нужно войти после заката. Моё сердце замерло, когда я увидела, что один из стражников, дежуривших у ворот, отошёл в сторону, в кусты, оставив калитку без присмотра.       Я не стала ждать, не раздумывая, не сомневаясь – просто бросилась вперёд, проскользнула в узкий проём, прижимая к себе Итера, задела плечом косяк, чуть не упала, но удержалась. И оказалась внутри.       Сейчас раздастся крик, топот, меня заметят, схватят… Но тишина не нарушалась. Только ветер шуршал по мостовой, да где-то далеко лаяла собака. Пронесло.       Я шла по пустым улицам, прижимаясь к стенам, стараясь обходить светлые пятна. Город спал, и в этой темноте он казался чужим, враждебным, хотя я знала его как свои пять пальцев — каждый переулок, каждый поворот, каждую лавку. Тени прыгали и шевелились, каждый шорох заставлял меня вздрагивать. Я не останавливалась ни на секунду, пока не вышла на рыночную площадь, где стояли пустые лотки и брошенные ящики. Здесь я наконец позволила себе замедлиться.       И вдруг я почувствовала — у самого уха лёгкое, едва уловимое движение. Я замерла, боясь поверить, что это не просто игра уставшего сознания. Итер шевелился. Он пытался что-то сказать.       Я повернула голову, чтобы видеть его лицо. Глаза его были закрыты, веки подрагивали, но не открывались. А губы шевелились, и из горла вырывался тихий, сиплый звук — не слово, не мычание, просто попытка, хрип, в котором было столько боли и усилия, что у меня сердце разрывалось.       Я прижалась щекой к его голове, к спутанным, окровавленным косичкам. Слёзы навернулись на глаза, и я зашептала, задыхаясь:       — Я здесь, Итер. Ты слышишь? Я тебя здесь не оставлю!       Он услышал. Он знал теперь, что не один. Это дало мне силы идти дальше, хотя ноги уже почти не слушались.       Так я дошла до заброшенного квартала, небо на востоке начало светлеть. Серый, бледный рассвет разгонял темноту, делая тени длиннее и призрачнее. Я свернула на привычную тропу — ту, по которой ходила всегда, чтобы никто не знал, где я живу, — но перед густыми, колючими зарослями остановилась.       С Итером на спине я не пройду. Ветки будут хлестать его по лицу, по ранам, я могу упасть, и тогда всё будет зря. Да вообще вряд ли я смогу пройти с ним. Я стояла, смотрела на кусты и чувствовала, как внутри всё опускается, как отчаяние сжимает горло. Но потом я вспомнила его хрип у своего уха, его попытку что-то сказать. И поняла: я не имею права сдаваться. Никакой риск не сравнится с тем, чтобы потерять его сейчас, когда он так близко, когда он пытался говорить, когда он знает, что я рядом.       Я развернулась и пошла к главному входу.       Со стороны улицы мой дом казался чужим и незащищённым. Около входа росло буквально пару кустов, но они были совсем не пышные, половины листвы опало — настолько плоха тут земля. Но выбора не оставалось, я подошла к двери, оглянулась — никого, только туман стелится по земле. Открыла замок, толкнула плечом, зашла и задвинула защёлку. И только тогда позволила себе опустить Итера на пол в прихожей. Сама упала рядом, тяжело дыша.       Я лежала на полу, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце постепенно успокаивается, как дыхание выравнивается, как усталость наваливается тяжёлой, неодолимой волной. Но я не могла позволить себе уснуть. Не прежде, чем смогу убедиться, что он в безопасности.       Я встала, пошатываясь, и начала тащить его в комнату. Это было недалеко — из прихожей за ширму. Но каждый шаг давался с трудом. Я тянула его под мышки, пятясь, и он волочился по полу, оставляя на старых досках тёмный след. Я кое-как затащила его, развернула и уложила на кровать. На свою кровать, где спала все эти месяцы.       Поправила подушку, выпрямила руки, накрыла его обоими одеялами, сверху набросила свою куртку — единственную тёплую вещь. Проверила повязку — держится.       Я зажгла свечу, стоящую на тумбочке, села на пол рядом с кроватью. Маленький жёлтый огонёк разогнал темноту, осветил его лицо, спутанные, окровавленные волосы, закрытые глаза. Я взяла его руку в свою — холодную, тонкую — и сжала её, пытаясь согреть.       — Ты дома, — сказала я беззвучно, одними губами. — Ты в безопасности. Я никуда не уйду. Я буду здесь, рядом, всегда.       Я протянула руку и осторожно коснулась его волос. Распутывала их, прядь за прядью, стараясь не дёргать, и заплетала в косичку — такую же, как у меня. Теперь все увидят, что мы брат и сестра.       Я положила голову на край кровати, рядом с его рукой, и провалилась в сон.       

***

      Следующее утро я встретила на полу, прижавшись щекой к его ладони. Свеча давно погасла, в комнату пробивался серый свет, и я долго не могла понять, где нахожусь, пока не услышала его дыхание.       Я села, чувствуя, как затекли спина и шея. Итер лежал неподвижно, всё так же бледный, с закрытыми глазами. Я приложила ладонь к его лбу — горячий, видимо заболел.       Нужны были травы: ромашка, календула, ивовая кора. Всё это можно было купить у торговки, которая иногда работала на рынке даже в ранние часы.       Я надеялась, что мне повезёт и вышла на улицу — уже было светло, но заброшенный квартал ещё спал. Я шла быстро, держась теней, и думала о том, что теперь, когда меня видели у главного входа, каждая моя вылазка становится игрой со смертью. Но я не могла позволить ему умереть от лихорадки после всего, через что мы прошли.       Старушка уже разложила свои мешочки, когда я подошла. Она подняла голову, узнала меня, кивнула, не спрашивая лишнего. Я назвала травы, протянула несколько монет.        Она завернула пучки в серую бумагу и добавила ещё горсть сушёной мяты: «Для жара, девонька. Заваривай покрепче». Я поблагодарила и пошла обратно.       Первым делом поставила воду на огонь, заварила отвар из коры и ромашки. Пока он настаивался, я сняла с Итера его рваную, пропитанную кровью рубаху. Она прилипла к телу, пришлось отмачивать. Я стирала её в холодной воде, выжимала, полоскала снова, пока вода не стала прозрачной. Потом развесила сушить на заднем дворе под солнцем.       Он даже не пошевелился, когда я меняла повязку. Я смачивала новую ткань в отваре, прикладывала к ране. Свет под рёбрами вспыхивал ярче, когда я касалась его, а потом снова затихал.       После я взяла веник и подмела пол, вымыла миску, в которой варила отвар. Сложила свои пожитки в шкаф, чтобы в комнате было меньше беспорядка. Потом села рядом с кроватью и долго смотрела на него.       Как он мог быть моим братом? Мы были так похожи, и всё же я не помнила его лица. Только сны, только этот странный свет, который пульсировал в его груди, и голос, который я услышала тогда, когда думала, что уже никогда не найду его.       Я вспомнила маму. Её испуг, когда я спросила об отце. Её дрожащие губы. Она тоже боялась потерять, но выбрала забыть. Я не хотела забывать. Я не могла.       — Ты мой, — шепнула я ему, придвигаясь ближе. — Ты мой брат и я теперь твоя семья. Я не знаю, что с нами будет, но я не отпущу тебя.       Он лежал неподвижно, но я знала — он слышит. Где-то там, глубоко, он слышит.       Вечер опускался быстро. Я зажгла новую свечу, поставила её на тумбочку. Усталость навалилась снова, но теперь это была спокойная, тягучая усталость человека, который сделал всё, что мог.       Я смотрела на его заплетённую косичку, на чистую повязку, на бледное лицо, которое казалось почти спокойным. И впервые за этот год, за все эти месяцы отчаяния и надежды, я почувствовала, что мы дома.       Я натянула на плечи старую куртку, опустилась на пол рядом с кроватью. Она была ещё влажной после стирки, но мне было не холодно. Я положила голову на край кровати, рядом с его рукой, и закрыла глаза.       — Ты здесь, — прошептала я. — Теперь мы вместе.