На дне

Он заявился в Омут глубоко ночью. Бакалавр не спал — остервенело вглядывался в микроскоп. На одном глазу остался след от окуляра, второй так долго жмурился, что замылился. Замыленным взглядом посмотрел на Влада. Страх был Владу не к лицу. — Пу́стите, Данковский? Голос дерганый, гласные прыгали. Даниил впустил. Он понимал, чем рискует, но слишком устал, чтобы всерьез волноваться. Мысли заняты другим. Бурахом и панацеей. Лилич и Многогранником. Кровь за кровь. Отдать Влада на расправу степнякам было бы… Справедливо? Для кого? Для Уклада? Для города? Если убить убийцу, количество убийц не изменится. Девочка-волшебница обивала пороги и предлагала людям смириться со своей злодейской сущностью. Принести себя в жертву. Отбирала отъявленных негодяев и вознамерилась скормить судьбе-людоедке. Почему выбор пал на Стаха, Грифа, Анну, Сабуровых?.. Мало ли нынче душегубов в городе на Горхоне? У каждого на руках кровь соседа. Прямо или косвенно, все участвуют в этом геноциде. Даниил тоже. Он — в первых рядах. Эта мысль посещала его не единожды, но впервые явственно оформилась, когда он расхристанный вернулся из логова Браги. Гриф очень хорошо скрывал свой страх. Но Даниил его всё равно приметил, и страх был Грифу не к лицу. В револьвере оставались патроны. Что ему мешало расправиться с остальными бандитами? Довершить кровавое правосудие, очистить город от скверны. Да только вот он сам — скверна. Дом был пуст — Аян покинула его несколько дней назад. Оставила записку: ушла в степь — боится смерти. Бежит от смерти туда, откуда эта смерть, вероятно, и могла пожаловать. А Влад, наоборот, от страха смерти пришел. На чьей стороне правда? Влад первое время жмется к стенам. Хочет занимать как можно меньше места — так ему кажется, что он невидим. Что его не найдут. Истерзанное паникой сознание рисует фантасмагорические картины: Бурах с оголенным ножом идет к Омуту; толпа мясников прочесывает кварталы, заглядывает в окна; на столбах — объявления о розыске; отец запрещает Капелле говорить о брате. У Данковского ему не нравится, в пристанище доктора парадоксально болезненная атмосфера. Но это лучше, чем где-либо еще. Влад отчего-то думает, что даже если бакалавр решится с ним расправиться, он это сделает быстро и безболезненно. Но скорее надеется на то, что убережет. Влад — его приближенный. Так сказала маска, и бакалавр отмахнулся. Он не религиозен и не суеверен. Подобные пустяки — удел людей ограниченных. Он смотрит шире, он — утопист. Он считает, что сможет спасти всех. Как бы широко не смотрел, кровь на собственных руках не видел. Не хотел? Не спасет приближенных — проиграет. По-прежнему не хочется в это верить. Но в ослабший, изнуренный причудами этого нарушающего все законы логики города разум бакалавра, истово сопротивляющийся любым сомнениям, всё же прокралось проклятое наваждение. Он должен защитить Влада. На всякий случай. Как будто так больше шансов на победу. Или это лишь оправдание, призванное скрыть сантименты? Бакалавр не считает себя сентиментальным человеком. Но не может перестать привязываться к людям. Деньги — мерило всего. Влад это знал с пеленок. С тех самых пор, как его нарекли могучим именем отца. Влад мог назвать цену всего в городе. Он величал Данковского «добрым товарищем», а карту доброму товарищу продавал за тысячу золотых. Каждый день. Без исключений. Ты мне, я тебе. Такова суть вещей. Она не изменилась с тех пор, как Влад стал persona non grata. Сколько же он должен Данковскому за оказанную помощь? Он знал — без труда подсчитал в уме. Сколько он может дать? Он знал — ничего. В товарно-денежном обмене, на котором зиждилось мироощущение Влада, поучаствовать не получалось. За душой у него ни гроша. Влад уже не забивался в угол, не прикидывался прозрачным. А Данковский, напротив, перестал его замечать. Всё время проводил либо на ногах, либо в своих мыслях. Иногда спал. Мало. Либо беспокойно, либо как убитый. Влад не единожды заставал его уронившем голову на стол. Уровнившем тело на кровать — одно неосторожное движение, и свалится на пол. Снимал с Даниила ботинки, жилет, накрывал одеялом. Больше ничего сделать не мог. Это его тяготило. Нечего было дать взамен. Неравноценная сделка. «Нет ничего хуже неравноценной сделки» — один из постулатов семьи Ольгимских. По утрам у Влада в сторожке они смотрели на город сверху вниз. Самонадеянный столичный щеголь и циничный провинциальный интеллектуал — спелись на раз два. Остальные им не ровня. Сверху вниз смотрели вглубь колодца. Строили теории, что же там такого может быть под землей, отчего трогать ее воспрещается? Перечисляли варианты — один остроумнее другого. — Нефть. — Природный газ. — Древние захоронения. — Система катакомб, соединяющая дома всех правящих семей. — С какой целью? — С самой что ни на есть прозаической, голубчик! Адюльтер-с! — Помилуйте, Ольгимский! Хотелось сострить, высоко задрать нос, ухмыльнуться. Чума пока не так пугала. Ее было легко презирать — как измазанного в собственных нечистотах нищего. Знаешь, что может напасть, если близко подойти, но ноги у него так заплетаются, что и шага сделать не может. Ныне болезнь встала, гордо выпрямила спину и стремительно двинулась по улицам. Рисование карт — вершина контроля. Влад был тем, кто показывал, что из себя представляет город. Он был ему абсолютно понятен. Влад видел опасность, смотрел прямо на нее и делал штрихи красным карандашом поверх квадратиков домов. Постепенно карты стали напоминать сплошное красно-черное месиво. И каждый штрих давался с трудом. Карандаш теперь водил Владовой рукой, а не она им. Но вручать карту Даниилу было приятно. Что бы он без него делал? — С вас тысяча золотых. — Может скидочку сделаете постоянному покупателю? — А я и так делаю вам весьма выгодное предложение. Тысяча в данном случае — ничто по сравнению с тем, сколько пришлось бы заплатить, не будь у вас карты. Прошу заметить, цена крепка и не колеблется по прихоти вышестоящих. Я с вами честен. Так что прошу в меркантильности не подозревать. Мы все делаем одно дело. Все платят свою цену. — Бог с вами! Тогда хоть папироской угостите. — Не могу не заметить — курение, доктор, вредит вашему здоровью! — Все платят свою цену. Влад маялся. Не скучал — безделье лишь угнетало. Незаполненное делами время заполнялось мыслями. Он только и делал, что размышлял. Взвешивал «за» и «против». Прогнозировал риски и убытки. Переложить предпринимательство на свою жизнь — в нынешних ее обстоятельствах — не получалось. Влад не впадал в уныние и панику — дал слабину лишь в тот день, когда оказался у Данковского под дверью и, трясясь, сливался со стенами. Самообладание вернулось ожидаемо быстро. Бессилие душило и одновременно не давало опускать руки. Как минимум, не давало их на себя наложить. Но что он мог сделать? — Что я могу сделать для вас? Они ужинали при одной-единственной свече, из окна лился свет пожарища — огнеметчики выжигали на улицах заразу. На ужин: сухари, лимон и водка. — Не выходите из дома, ни с кем не вступайте в контакт, поддерживайте иммунитет. Заученная скороговорка. — Нет, именно для вас. — Остановите эту проклятую болезнь. Данковский не был настроен на разговор. Он был расстроен и опустошен. Чем больше узнавал о язве и городе, тем сильнее удалялся от решения загадки. Перед ним открывалось множество путей, и в какую сторону он бы ни ринулся, везде натыкался на видимые и невидимые преграды. — Не серчайте, Даниил. Лучше дайте задачку попроще. — Вы же играете? Он указал на рояль. Ева, бывало, бренчала на нем какие-то пошленькие мотивчики. Клавиши покрылись пылью. Пыль переливалась в красно-оранжевых отблесках огня. — Сыграйте что-нибудь. Жизнеутверждающее. Влад затянул Шопена. Не жизнеутверждающе, но до одури пронзительно и красиво. Даниил любовался — бликами в граненом стакане, пламенем за окном, Владом и его игрой. Бакалавр не решился танцевать. Иначе вышел бы макабр. Налил твирина, осушил стакан. На сердце стало чуточку легче. Влад был красив. Несмотря на пережитое, не утратил очарования. Встречают по одежке, как поговаривали в столице. Даниил за свою одежку очень пекся — надо было, чтобы встречали его с достоинством. Почитанием. Обожанием. Благоговением. Влад же и в запыленной рабочей одежде, и, наверняка, в деловом костюме (Данковский Влада таким не видел, но вполне мог представить) выглядел одинаково хорошо. И в рубашке бакалавра, которая была ему слегка мала. Превратности судьбы заострили черты его лица, но не лишили шарма. Даниил сжал его руку. Влад вздохнул и подвинулся ближе. Посмотрел слегка встревоженно, но без горечи. Погладил запястье бакалавра. — Поспите, право же, — тихо проговорил он. Даниил покачал головой, чуть приподнялся навстречу Владу. — Я больше не вижу снов. Вообще не замечаю, что сплю. Стоит глаза сомкнуть, и уже новый день настает. А новый день сейчас, как правило, не сулит ничего хорошего. Хочется отсрочить… Хоть на минуту… — Человеку не подвластен ход времени. — Говорите так, будто это благость. — Так и есть. Зачем тужить о том, что вне нашей власти? — Я всегда был не в ладах со временем. Хотел приручить, посадить на привязь. В итоге… в итоге меня на привязь посадили. Бакалавр сел на кровати, по-прежнему держался за Влада. — Вы свободный человек. Но человек всё же. Не забывайте об этом. Влад медленно поднес руку бакалавра к губам и аккуратно, почти целомудренно поцеловал тыльную сторону его ладони. Если бы не взгляд, который он бросил на Даниила, это выглядело бы как крайняя степень заботы. Но посмотрел он отнюдь не сочувственно. А неожиданно страстно. И оттого неловко — смутился собственного порыва. Данковский быстро, чтобы Влад не успел разувериться в себе, схватил его за грудки и поцеловал в губы. Он не спросил, бывал ли Влад раньше с мужчиной. Скорее всего, нет. Влад как-то избирательно цепенел от некоторых прикосновений бакалавра — терял уверенность, потом снова обретал, потом снова терял. Даниил сделал всё сам. Влад ушел к себе. Они не спали и не будут спать в одной кровати. Им там тесно вчетвером: Даниилу и его беспокойству, Владу и его совести. Совесть — качество несовместимое с родом занятий Влада. Совесть — это сомнения, потенциальные сожаления. Совесть мешает холодному расчету. Совесть заставляет оглядываться назад и отказываться от своих намерений. Тем не менее, ему совестно. Ему совестно за то, что он сотворил с Термитником. Совестно за махинации с панацеей. Совестно перед отцом и Капеллой. Совестно за то, что упивался вниманием Даниила с первого дня, как тот пришел к нему за картой. Совестно, что прекрасно понимал — это лишь игра в притворную светскую манерность, а столичный бакалавр, в отличие от него, мещанина, — грандмастер. Но Владу нравились их утренние кичливые разговоры, и он ничего не мог с собой поделать. Даниил стал окошком в то прекрасное далеко, куда ему не суждено попасть — можно только одним глазком заглянуть, а потом снова возвращаться к быкам и степнякам. Не в свою тарелку. Эпидемия меняла бакалавра. Меняла внешне — исказила настроение, походку и взгляд, — но до внутреннего стержня — его волевых убеждений — не добралась. Пока что. Он продолжал быть окошком, в которое Влад заглядывал. Но с каждым разом стекло мутнело. Влад боялся — неровен час, и он увидит в нем собственное отражение. И ему было за это совестно. Даниил лежал у Влада на груди. Он совсем не тяжелый. Он вообще ничего не весил. Его слова потеряли всякий вес, его поступки, решения — всё впустую. Нельзя больше сказать, что он ведет борьбу с болезнью — Данковский только и делал, что проигрывал. — Тебе не тошно меня таким видеть? Они перешли на ты. Еще бы. Влад любил женщин и любил их по-всякому. Что можно любить кого-то так, он и не догадывался. И что мужчина может позволить другому мужчине любить его так. Что Даниил может ему позволить… — Отчего же? Я не идеалист. Мы все люди — плоть и кровь. Ты и сам это понимать должен, ты же врач. — Я идеалист. — До сих пор? — Бо́льшую часть времени. Влад рассеянно гладил его живот. Скользнул ниже — под брюки. Даниил задышал чаще. Влад сдвинул руку чуть в сторону и наткнулся на бинт. Даниил застонал. — Извини. На пальцах осталась кровь. — Всё нормально… Всё не так плохо… Ты продолжай… Даниил вернул его руку на место. Влад аккуратно продолжил. Когда закончил, несмотря на вялые сопротивления Данковского, осмотрел рану. Он ничего не смыслил в медицине, и на его взгляд всё выглядело очень плохо. Влад жил от идеи к идее. Они овладевали им, занимали все мысли, лишая еды и сна. С энтузиазмом мальчишки-натуралиста, вглядывающегося в пестрые крылья бабочек, он изучал причудливые обычаи одонгов. С рвением археолога-неофита копал запретный колодец. Ему был важен сам процесс. Достижение результата лишь мешало — означало, что придется выдумывать новую идею. Нет ничего хуже этого. Отсутствия идеи. Мучительного формирования новой. Отворив дверь, Данковский застал Влада в компании Клары. Чуть ли не ногами вытолкал ее за дверь. А она всё щебетала свои бессвязные бесовские выдумки. Влад задумчиво глядел на то место, где стояла девочка. Обдумывал ее слова. У Влада начала зарождаться идея. Она пожирала его изнутри. — Ты знаешь, я не засыпал колодец. Слова сами слетели с языка. — Как это не засыпал? — Досками дыру накрыл и земли сверху накидал. Влад подошел к Даниилу и повесил ему на шею ключ от своей лачуги. — Забирай, он мне больше не нужен. Это всё уже больше не имеет значения. — Зачем? Зачем ты это сделал? Не злился — слишком был поражен. — Бурах приходил. Допытывался, хотел спуститься и посмотреть, что там на дне. — И что там на дне? Влад не ответил. Даниил уже злился. — Я знаю, что они сделали с отцом. Даниил ему не рассказал. Малодушно ждал несуществующего подходящего момента. Сейчас же не оставалось ничего, кроме как жалобно извиниться. Влад пропустил его реплику мимо ушей и сменил тему: — Бурах не должен победить. Теперь ведь так обстоят дела, да? Он или ты. Многогранник или город. Рубин отказал Кларе, она не сотворит своего чуда. На доске осталось лишь две фигуры. Даниил сгорал от стыда и злости. — Я не думаю, что правда на его стороне. Нет, теперь я знаю, что правда не на его стороне. Даниил… Даня… Влад опустил руки ему на плечи. — Сделаем так, чтобы Лилич и Блок тебе поверили, да? Я помогу. Мы сохраним Многогранник… — Что на дне колодца? — …его не придется сносить… — Что… Влад прервал его поцелуем. Даниил размяк. Влад бегло целовал его в щеки, шею, лоб. — Прости меня… прости… Я — последний человек… Но всё еще можно исправить… еще можно всех спасти. Давай всех спасем? Даниил всмотрелся в темные глаза Влада. Но не нашел там ничего, о чем следовало бы волноваться. Только привычная непоколебимость. Показалось?.. Клара рассказала ему только о смерти отца? Или о чем-то еще? Что на дне колодца? Истина откроется вам тогда, когда она ворвется в ваши спальни с ножами мясника. Истина о других? О себе? О мироустройстве? Даниил сам стал тем, кто врывается и кромсает. Потрошителей нынче — пруд пруди. Взять того же Бураха. Рано или поздно кто-то из них ворвется к другому с ножом. И истина восторжествует. Они назначили дуэль. Поздно? Рано? Обоим показалось, что вовремя. К счастью для бакалавра, Бурах согласился стреляться. В кулачном бою против Артемия он никак не выстоял бы. Для формальности позвали секундантов: Андрея и Стаха. Никому происходящее не нравилось. Но иначе никак. Лучше решить всё сразу, чем плести интриги, оттягивая неизбежное в ущерб измученным жителям города. Так было честнее. Все настрадались с лихвой. Бакалавр сардонически ухмыльнулся, оглядывая Бураха. Здоровый. В него попасть легче, чем в миниатюрного Даниила. В кое-то веке преимущество на его стороне! Степь пела, но Данковский не слышал. Артемий слышал? Наверняка. О чем она ему поет? Подсказывает? Отвлекает? Призывает решить всё мирным путем? Вот секунданты никого примирить не пытались, хотя должны были. Напряженно зарядили револьверы, раздали, произнесли пару плохо заученных фраз. Стаматин хлопнул Даниила по спине: «Не смей помирать». Стах с Бурахом соприкоснулись лбами. Что-то шепнули друг другу. На прощание. Условились об одном выстреле. Не потому, что надеялись на ничью. Врачи так преуспели в убийствах, что больше попыток им просто не понадобилось бы. Разошлись на двадцать шагов. Развернулись. Подняли орудия. Ждали команды. Как долго, оказывается, могут длиться секунды! Временной парадокс. За эти суетные дни они едва успевали сделать самые важные дела: кто-то стер несколько черточек с циферблата. А сегодня, напротив, новых добавил. Потому что меньше чем за минуту бакалавр и Бурах успели обдумать всю свою жизнь. На что будет похожа его смерть, пронеслось в голове бакалавра. На подвиг? На безрассудство? На не… — Не стреляйте! К Андрею в ноги упал запыхавшийся ребенок. Был поднят за шкирку и расспрошен. Дуэлянты опустили револьверы. — Невозможно! У нее не могло получиться, я же отказался! Ошарашенный Стах помахал руками, призывая Артемия и Даниила подойти. — Другой нашелся. — Кто другой? Для чего нашелся? Артемий знал ответ на вторую часть своего вопроса. И знание это содрагало его тяжелый голос. — Клара — не чума. Она — чудо! Она исцелила нас! Песчанка повержена. В траву упало два револьвера. За ними на колени упал Артемий. Бакалавр в шоке смотрел то на город, то на Многогранник. Город будет стоять. Многогранник будет стоять. Это чудо. А цена чуду — всего несколько человеческих жизней. Вот так просто? Череда убийств завершилась… еще несколькими смертями… И тут Данковского осенило. Он нашарил на груди ключ, сжал его и упал рядом с Артемием. — Нам легче управлять людьми, чем помешать им управлять нами. — Я здесь не для того, чтобы управлять. Мое дело — борьба с эпидемией, помощь заболевшим. — Управление — основа человеческих отношений. Вы управляете жизнями. Моей в том числе. Не противьтесь этой роли, вы выбрали ее добровольно, когда давали свою врачебную клятву. — У меня нет власти над вами. — Есть и еще какая. Над всеми нами. И ваша власть, как бы это ни было прискорбно, равна вашему бессилию. — Что-то я совсем запутался — я управляю или спасаю, властвую или бездействую? — По-моему? — По-вашему. — По-моему, вам следует купить карту. На ней добавилось черных пятен. Ключ к двери сторожки подошел. Незасыпанный колодец зиял черным ртом земли, ко рту вела вереница следов. Первым вниз полез Бурах. — Ну же, что там? — Проход… Грязь, камни, корни… — Бурах, не молчите! — Спускайтесь. Данковский не без труда сполз по шаткой веревочной лестнице. Отыскал чуть поодаль от спуска свет керосинки Артемия. Он водил ей вдоль стены. Туда-сюда. Туда-сюда… Лампа освещала ряд тел, опутанных паутинкой тонких корней. Они сидели, точно забытые на чердаке игрушки давно повзрослевшего ребенка, прислоненные к земляной стене тоннеля. Смиренники. Артемий поставил керосинку напротив друзей детства. Поправил Грифу шейный платок. Отодвинул Ларе волосы с лица. Живее от этого они не стали. На месте Стаха сидел Влад. Даниил не держал зла на Стаха. Какая теперь разница? Зачем тужить о том, что вне нашей власти? Бакалавр и гаруспик верили — именно в их руках власть над судьбами жителей города. От их решений зависит исход катастрофы. Они взвалили на себя это непосильное бремя и несли его, движимые непреложной убежденностью: только они способны переменить ход событий. Ход событий был переменен. Город, за который сражался Артемий, и Многогранник, который оберегал Даниил, спасены. Люди спасены. Цель достигнута. На дне этого колодца их цель была достигнута чужими руками. Самым чудовищным из всех возможных способов. Они пролили свои первые с начала эпидемии слезы. Слезы были им не к лицу. — Надо засыпать колодец. Артемий утер глаза перчаткой. Даниил кивнул. — Я не думаю, что смогу подняться обратно… На штанах проступило кровавое пятно. Зря он растревожил незажившую рану. — Поднимитесь. Неспеша. Спешить больше некуда. Он пропустил бакалавра вперед, чтобы подстраховать при случае. Они медленно карабкались наружу. Больше им здесь — на дне — делать нечего.