Toward the Brasil

      Во сне Сонхва снова взлетел. Его сильные металлические крылья разрезали воздух на пути к голубому простору над его головой. Обгоняя ветер и пронзая облака, он мчится ввысь с непреодолимым чувством свободы.       На этот раз ангел его снов нашел его раньше, чем обычно. Как и всегда, он, окутанный золотой вуалью и облачным туманом, прикрывающими его беззазорную наготу, выглядит так маняще и притягательно, но никогда вульгарно. Словно произведение искусства эпохи ренессанса (что это такое? видел ли Сонхва хоть раз хоть одну картину? существовала ли эта эпоха на самом деле?), воспевающее красоту и величие человека, он не мог смутить или ввести в искушение. Только провозглашать собой бесконечную мечту о прекрасном.       — Сонхва~       Сонхва устремился в сторону своего прекрасного видения, сметая сгустки облаков на своем пути.       — Сонхва, разве ты не видишь~       Томно призывает его недостижимый ангел. Конечно же он видит! Как можно усомниться в том, что он видит перед собой — свое прекрасное видение, и небо, и солнце, и облака… Чего же он может не видеть сейчас?       — Сонхва, ты знаешь, что никто в этом мире не видит звезды, потому что не смотрит вверх?       Неожиданно заявляет ангел его мечты, мечтательная улыбка не сходит с его губ, но тон становится будто бы немного серьезнее. Сонхва чувствует себя словно ребенок, которому простым языком пытаются объяснить сложные вещи. Он ускоряет свой полет в надежде приблизиться наконец к своему прекрасному видению.       — Сонхва, как же ты не замечаешь? ~       Он останавливается, оглядываясь по сторонам. О каких звездах идет речь, ведь сейчас день и на небе сияет яркое полуденное солнце? Он смотрит вниз, лишь чтобы обнаружить стремительно приближающийся ландшафт города.       Сонхва проснулся от оглушительного грохота. Заржавевший ото сна мозг испуганно зарегистрировал неприятный звук как еще один теракт, посылая в его тело нервные сигналы. Он подскочил в сидячее положение.       Вместо осколков штукатурки и разбросанных по полу конечностей, он увидел перед собой куда более ужасающее зрелище. Его квартира, обычно вычищенная до блеска, превратилась в склад беспорядочно разбросанных предметов, половину из которых он даже не может припомнить, что бы приобретал. Одежда и другие вещи лежали на всех горизонтальных поверхностях, будто их растащили дикие звери в приступе безумства. Как будто в качестве издевательства все вокруг было усыпано шерстью и комками земли. Сонхва продолжал в неверии оглядывать пространство вокруг себя. Чем больше становилось комьев земли, тем сильнее через них проступали черепки разбитого керамического изделия, а в самом скоплении этого безобразия оказался клочок зелени — должно быть цветок, стоявший в горшке который постигла чудовищная участь быть сброшенным с выступа на подоконнике.       Рядом с этим безобразием, особенно большой комок черной шерсти вдруг пришел в движение. Затем встал на четыре лапы и бесстыдно отряхнулся, будто бы это досадное событие не имеет к нему никакого отношения.       — Вы, два шерстяных засранца! — воскликнул знакомый голос у двери. Все еще сонный Сонхва инстинктивно повернулся в сторону звука. В дверях показался Уен в домашнем халате и с выражением возмущенного недоумения на лице. — Оставил вас на пять минут!       Шерстяной комок, на деле оказавшийся маленьким черным котом, изобразил наконец на своей мордочке подобающую виновнику происшествия мину и рванул прочь от источника праведного гнева. Тут же обнаружился и второй зачинщик — под комодом у стены нервно зашевелилась пушистая тень отливающая лиловым цветом. Сандоки.       Сонхва поморщился, голова была словно набита ватой, рот пересох. А очевидного объяснения происходящему не находилось. Он был уверен в одном — в его квартире никогда не было трех вещей — бардака, котов и Уена в халате. Последний же в эту минуту тщетно пытался выкурить кота с верхней полки шкафа, где тот нашел свое укрытие от неизбежно настигающих его последствий бурной ночи.       Сонхва в растерянности смотрел на то, как домашний тапок его ассистента давил один за другим черепки разбившегося горшка, разводя еще больший беспорядок. Точно, беспорядок. Он должно быть решил переночевать у него, после всего случившегося за день.       — Как много мы вчера выпили? — поинтересовался Сонхва.       — Достаточно, чтобы решить, что познакомить двух пушистых поганцев — будет хорошей идеей, — отозвался Уен откуда-то из шкафа. — Теперь у меня больше нет моей бегонии, зато есть две проблемы.       Голова Сонхва немного кружилась, свет, проникающий сквозь автоматические жалюзи, ранил его заспанные глаза. Он малодушно подумал, что похмелье на фоне пережитого стресса могло бы стать официальной причиной для опоздания на работу. Или даже прогула. Единственный нюанс в этом плане состоял только в том, что стресс не мог быть ключевой точкой ни в чем официальном, особенно если говорить о работе в министерстве. Ни один переживающий за свою должность сотрудник министерства не стал бы признаваться, что испытывает стресс. Стресс — это серьёзная эмоция, влияющая на работоспособность и продуктивность, а значит, эффективный сотрудник не может её испытывать. Сонхва никогда за все время работы в министерстве не подвергал сомнению свою эффективность и не давал повода усомниться в ней другим — в этом случае ему на руку сыграли безупречная статистика и отсутствие штрафов и санкций на его счету.       Сегодня он обнаружил себя в ситуации, в которой не был с момента… возможно, своего рождения. Сегодня он впервые почувствовал, что не способен сделать то, что от него требуется… нет, не так. Он не хочет делать то, что от него требуется. Это даже в его голове звучало неестественно: хотеть или не хотеть идти на работу — какой бред. В случае с его повышением, он убеждал себя, дело обстояло совершенно иначе — проблема заключалась не в том, чего хочет или чего не хочет Сонхва, а в том, что будет для него безопасно. Этим утром он отчетливо почувствовал себя капризным ребёнком (каким сам никогда не был, даже в глубоком детстве), желания которого были настолько сильны, что диктовали его действия. Опасное и неправильное чувство.       В тот же момент Сонхва заставил себя встать с дивана. Минуя раздраженного Уена с котом подмышкой, уничтоженный горшок с цветком и Сана, мучительно приходящего в себя в соседней комнате, он начал собираться на работу. Как и требуется от эффективного, работоспособного сотрудника.       Рабочие будни тянулись как вязкая серая масса. Сонхва работал, он выполнял свои обязанности, возвращался домой, видел во сне свою недостижимую мечту, затем просыпался и снова возвращается к работе, ощущая бесконечную нехватку ветра, скользящего по лицу, пока сквозь ясное небо его несли могучие железные крылья.       Он старательно игнорировал то, что реальность значительно изменилась с того судьбоносного дня, когда отвратительный, богомерзкий документ появился на его столе. Теперь гадкая бумажка была надёжно спрятана в нижний ящик его стола. Однако, несмотря на то что её не было на виду, мысль о проклятой подписи мистера Z будто жгла его изнутри.       Не помогало ему сохранять спокойствие еще и то, что коллеги и подчиненные теперь косились на него с плохо скрываемым интересом. Конечно, это возможно из-за того, что слухи о повышении просочились сквозь бетонные стены его офиса, как вода сквозь сито, но Сонхва подозревал, дело было в другом. Вероятно, остальным трудно было не заметить, как Сонхва прибыл на работу на десять минут позже своего обычного времени вместе с Уеном, причем оба они выглядели, будто их пожевал и выплюнул кракен. В лучшем случае местные министерские сплетники предположили то, что и так является правдой — двое коллег решили напиться после одного чертовски хренового дня. В худшем… трудно представить. И это Сонхва умудрился настолько эффектно появиться в офисе меньше, чем через сутки после того, как его почти прямым текстом предупредили, что Уен мозолит глаза Отделу Поиска Информации. И ведь до этого Сонхва считал себя очень разумным человеком.       Конечно же, по мнению Сонхва, Уена было совершенно не в чем подозревать. Худшее, за чем его можно было застать на рабочем месте — это за игрой с непонятной безделушкой, подаренной мамой Сонхва ему тем пренеприятным вечером. Однажды он застал своего ассистента за тем, что тот собрал неизвестную штуковину в нечто наподобие судового радиотелеграфа и отбивал ей какой-то одному ему известный ритм. При виде своего непосредственного начальника, тот сначала замер, как олень в свете фар мчащегося во всю скорость по ночной дороге автомобиля (как будто он думал, что Сонхва имел еще какие-то надежды, что кто-то кроме него в этом отделе все-таки занимается работой), а затем натянул на лицо виноватую улыбку и осторожно переместил конструкцию неизвестного назначения на соседний стол.       И за этим человеком, думал Сонхва, всерьез следит Экспедиторский Отдел. Единственное в чем мог бы быть виноват Чон Уен — это его непомерная болтливость и отсутствие фильтра в выражениях, однако, Сонхва практически не заставал того за разговором ни с кем кроме сотрудников отдела, а значит, эту информацию распространяет кто-то из прямых коллег. Или Отдел Поиска Информации следит за каждым их шагом каким-то неведомым магическим образом, обходят стены и расстояния.       Не то чтобы Сонхва мог предъявлять кому-то претензии за отсутствие интереса к рабочему процессу, когда его собственные мысли были направлены куда угодно, но не на профессиональные обязанности. Проклятая бумажка с подписью, внимание со всех сторон и навязчивые (хоть и такие приятные) сны не давали ему сосредоточиться. И вот в очередной раз он покинул рабочее место, оставив на столе наполовину составленный отчет с каракулями на полях. С одной стороны листа был он — облаченный в сияющие доспехи рядом со своим ангелом снов. С другой — Кан Есан, в своём идеально выглаженном черном костюме (и кожаных перчатках!), неодобрительно наблюдающий за ними из кустов через маленький складной бинокль.       После своих не выдающихся попыток сойти за эффективного и работоспособного сотрудника, он как и сотни раз до этого, вернулся в своё скромное жилище, на двести восемьдесят шестом этаже, считая от площади-платформы, находящейся на сорок первом. Идеально убранные, оформленные в минималистичном стиле и даже слегка аскетичные апартаменты, рассчитанные ровно на одного Сонхва, в единственном экземпляре. Серьезно, в его убежище не нашлось бы место даже для комнатного растения, про питомца или даже партнёра не могло идти и речи. Большую часть своей взрослой самостоятельной жизни он провел здесь, в этом небольшом пространстве идеально смодулированном (по словам Отдела Обеспечения Комфорта граждан, по крайней мере) для размещения таких как он — холостых мужчин, только переехавших из родительского дома и не желающих пока завязывать серьезные отношения или, не дай боже, размножаться. Этой квартиры действительно было немного, но Сонхва гордился тем, что заработал на неё сам, не пользуясь поддержкой своей именитой семьи. Он никогда не хотел большего. Не просил о высокой должности и собственном пентхаусе в небоскребе и личном дирижабле. Не мечтал об уютном доме с любящей женой и маленькими спиногрызами, собакой и деревом во дворе. Сонхва всегда был в порядке сам по себе, этого у него отнять никто не мог.       Единственное по чему иногда тосковала его неприхотливая душа — это несбыточные, недостижимые мечты о полете, о свободе и о любви, преследующие его во снах с тех пор как… Сонхва не помнил толком, когда это началось. Эти грезы он всегда относил к инфантильной части себя, которую сам же бесконечно оправдывал перед собственной совестью.       Как и каждый день в череде своих серых будней, Сонхва сообразил себе суп из порошка в машине для быстрого приготовления под приглушенное бурчание телевизора. Дурацкий механизм все время норовил расплескать воду мимо тарелки и залить всю остальную утварь. Как бы он не гордился своей собственной квартирой, идеальной она никогда не была. Особенно с тех пор, как вся техника и механика поочередно начала сходить с ума. Началось все с неисправности будильника, затем все остальные приборы из современных полиматериалов, заменяющих металл, начали устраивать саботаж на каждом шагу. Умный душ, который должен согласно рекламе самостоятельно подстраиваться под температурные ожидания хозяина, то и дело устраивал ему закаливания холодом. Кофеварка могла издавать утробные урчания битый час, прежде чем пролить содержимое не из того отверстия, превращая завтрак Сонхва в бодрящую кофейную кашицу с отчетливым привкусом машинного масла. Электрический нож застревал на середине сэндвича, предварительно выдавив из него самые трудно отмываемые от столешницы ингредиенты. И сегодняшний день не оказался исключением.       Когда Сонхва обнаружил, что его маленький складной телевизор, который крепится возле кухонного острова прямо под уродливым щупальцем воздуховодной трубы, отказывался переключаться на какие-либо каналы кроме государственного, он отчетливо почувствовал, как его серые будни начинают отдавать оттенком чего-то коричневого.       На государственном канале же как и в любой другой день показывали запись обращения мистера Z. Тот давал очередной комментарий о недавнем теракте, может быть, даже о том же, свидетелем которого был сам Сонхва. Отработанным снисходительным тоном величественный и непринужденный как всегда, глава всего министерства и, соответственно, страны, мягко, но настойчиво рекомендовал всем слушающим гражданам не беспокоиться о террористических атаках слишком сильно. Не тратить нервные клетки на вопрос, который уже по сути решён. Рассказывал о том, что министерство уже практически поймало виновных и вот-вот объявит их имена всему народу (уже который раз это обещание остается не выполненным). Объяснял, что испытывать стресс или страх в такой ситуации не нужно, это ведь именно то, чего и хотят добиться террористы — чтобы все разумные, здравомыслящие и трудоспособные граждане отвлеклись от работы и снизили общую эффективность. Предлагал сосредоточиться на повседневных задачах и не отвлекаться на эти детские игры.       Сонхва против своей воли зацепился за это выражение. Он замер с ложкой порошкового супа у губ, не в силах отправить его внутрь, что-то в этой фразе будит в нем неприятные воспоминания. Оглушительный звук взрыва, штукатурка на волосах его матери, окровавленная ушная раковина на плече Сана. Чьи-то родственники и друзья, возможно, чьи-то дети были стерты с лица земли одним мгновением. Детские игры. Эти воспоминания снова пробуждали в нем нечто. Ощущения снова заклубились в нем, грозясь разнести все стены и преграды, что он возвел вокруг своих эмоций, как и ожидается от взрослого, эффективного и уважаемого сотрудника министерства, которым он и являлся. В такие моменты Сонхва уже и не знал, кто он есть на самом деле: то ли герой в сияющих доспехах, жаждущий справедливости, то ли маленький ребенок, чье единственное желание это сбежать, закрыться от враждебного мира на семь замков и плакать, пока мама не найдет его и не пожалеет. Единственное, что он знал в такие моменты, это то, что если он даст волю этим ощущениям, то они уничтожат его. Если его защита даст трещину хоть на миг, они вырвутся из его нутра и разорвут в клочья само его существо, прорываясь наружу неостановимым ураганом.       А потому Сонхва продолжил есть свой суп. Он уже не слышал вкрадчивый голос главы министерства, он слушал только свои беспокойные мысли. Детские игры. Так к этому следует относиться? Ведь образцовый гражданин и сотрудник министерства, допустим Кан Есан, никогда бы не стал тратить время и драгоценные нервы на такие глупости, как какой-то взрыв. Если, конечно, в нем бы не пострадало, например, его имущество. И тогда он все равно сохранял бы свое фирменное спокойствие и потратил бы время только на то, чтобы добиться надлежащей компенсации, ведь так и должны действовать люди в подобных ситуациях — не переживать по пустякам.       Часто Сонхва задавался вопросом о том, как бы выглядела его жизнь, веди он её по-другому. Если бы он отпустил ту непокорную часть себя, что постоянно рвётся в небо, требует чего-то недостижимого вместо реальных целей и заставляет его раз за разом возвращаться в мир грёз, оставляя унылую реальность позади. Что, если бы он, например, как Есан, устремился бы вверх по карьерной лестнице, ступая по головам своих коллег и подчинённых, не жалея себя и других. Что, если бы он, как тот бедолага Чхве Чонхо, выбрал бы не претенциозную, но уважаемую во всех сферах общества профессию учителя. Был бы он счастливее, чем сейчас? Ответ, конечно же, лежал на поверхности, и, к великому ужасу Сонхва, к этому ответу он пришел не логически, а скорее через ощущения. Где-то в глубине души он знал, что, если он отпустит все свои инфантильные мечты, его и без того пропитанная серостью донельзя тусклая жизнь окончательно опустится в беспросветный мрак.       Здесь он все же иногда добавлял толику логики в свои рассуждения, возможно, лишь из малодушного желания самооправдаться. Как если бы он действительно сидел на месте тихо, исключительно из соображений безопасности. Ведь несчастного Чхве Чонхо по досадной ошибке пригласили на допрос в Отдел Сбора Информации и, вероятнее всего, этим делом занимается кто-то вроде Кан Есана. Сонхва ни за что в жизни не хотел бы оказаться на месте любого из них.       Но, если бы он был чуть более честен с собой, то рассмотрел бы и то, что всерьёз переживающий за свою безопасность человек давно избавился бы от Чон Уена на своем рабочем месте. Ведь ему, как и кому угодно способному на последовательное мышление, было очевидно, что совершенно не важно, действительно был ли в чем-то замешан тот или иной сотрудник, если к нему присматривается министерство, то просто так с их крючка он же никогда не слезет. Однако он также на непростительно интуитивном уровне понимает, что вместе с его взбалмошным ассистентом уйдёт и один из немногочисленных источников света в его мрачной повседневности.       Как будто отозвавшийся на бурный поток его мыслей, у стенки возле рабочего стола заскрежетал домашний телетайп*. Затрещали шестеренки из полиматериалов и зашевелился ролл с полибумагой пока печатный механизм с трудом и скрипом отбивал на ней буквы послания. Сонхва в очередной раз подумал, что ещё один прибор в его якобы современных и высокотехничных апартаментах можно отправлять на свалку.       Тем временем медленно появляющееся послание таило в себе весьма нетривиальное приглашение выпить. Сонхва понял, от кого исходит это неожиданное предложение, задолго до того, как подпись его ассистента отпечаталась на листе. К моменту когда механизм, закончив передавать информацию, уже должен был перестать двигаться, он вдруг снова издал натужный звук и зашевелился, двигаясь будто против вложенной в него программы. Несчастный прибор кряхтел и пыхтел, пытаясь выполнить поставленную перед ним отправителем послания задачу, явно не заложенную в его изначальный набор функций. Сонхва мог даже поклясться, что видел небольшую струйку пара, исходящую из механизма, пока тот медленно и через видимую боль выводил на полибумаге маленький рисунок изображающих двух, довольно улыбающихся котов. Значит, Сан тоже приглашен, заключил Сонхва.       И снова, прекрасно понимая на всех уровнях, включая и логический и интуитивный, что ему не следует проводить этот вечер в сомнительной компании, он все же нашел для себя несколько оправданий. Этого оказывается достаточно, чтобы принять приглашение.       К месту встречи он направился пешком — слишком легко было бы вычислить личный мономобиль по идентификационному номеру. Одет Сонхва скромно, в длинный скрывающий фигуру плащ поверх обычного костюма, который можно было бы увидеть на любом офисном трудяге министерства, завершая образ такой же бетонно серой, как и его настроение широкополой шляпой. Это довольно жалкая попытка остаться незамеченным, но не принять хотя бы этих мер было бы совершенно глупо.       Сонхва шел по серым улицам Города быстро, проскальзывая мимо прохожих, стараясь лишний раз не поднимать взгляд от земли. Сонхва думал, что это, наверное, очень комично, он всего лишь рядовой работник министерства, который как и тысячи других в этом городе собирался провести пятничный вечер в компании коллег за кружкой горячительного, а чувствовал и вел он себя так, будто совершает преступление против государства. Однако комичного в этой ситуации на самом деле совсем немного: Сонхва уверен, он никогда не забудет одну из пропагандистских речей Z, в которой он вкрадчиво растолковал гражданам, что чувство вины, которое ощущает преступник, есть самое прямое доказательство совершенного (или готовящегося к совершению) правонарушения.       Посреди дороги Сонхва остановился, все же оглядываясь по сторонам, будто чтобы доказать себе, что не делает ничего сомнительного. Его взгляд на секунду задержался на невысокой фигуре прохожего, целеустремленно шагавшего куда-то вдаль. Незнакомец, человек с короткими каштановыми волосами, одетый в простой рабочий комбинезон шел по своим несомненно важным делам, ни на секунду не задерживаясь, чтобы пропустить впереди идущего, и не опуская взгляд при встрече с другими прохожими. Сонхва нашел его удалявшуюся фигуру как будто слегка знакомой, будто силуэт незнакомца вызывал в нем сильную ассоциацию на подсознательном уровне, но конкретное воспоминание неумолимо ускользало от него. Он мысленно прошелся по лицам рабочих, водителей и курьеров, судя по одежде незнакомца, припоминая, где он мог видеть эту причёску и телосложение, и в итоге заключил: ему скорее показалось, что он знает этого человека. Возможно, это щекочущее ощущение, которое вызвал у него силуэт незнакомца не что иное, как обычная зависть. Должно быть, представителю рабочего класса не приходится иметь дело с нежеланным повышением и навязчивым вниманием. Конечно же, Сонхва прекрасно понимал, что любой человек, включённый в их систему, едва ли может позволить себе жить без забот, и завидовать нет смысла никому, однако, то как уверенно куда-то направлялся этот человек, вызывало в нем чувство, неизвестно на основе чего зародившейся тоски.       Своего подчиненного на пару с новообретенным знакомым он встретил в баре на четыреста двадцать восьмом этаже и неожиданно обнаружил в себе облегчение, когда увидел, что место они выбрали укромное, подальше от других столов и ярких источников света. Сонхва присоединился к разговору и сделал все возможное, чтобы расслабиться или хотя бы казаться расслабленным, каким и должен быть офисный работник, пришедший в бар отметить начало выходных в хорошей компании. Как выяснилось по ходу вечера, стараться в целом было не обязательно — парочка, которая, по скромному мнению Сонхва, слишком быстро подружилась друг с дружкой, не особо стремилась обращать на него внимание. В какой-то момент он даже подумал, не стоит ли ему сбежать под шумок и оставить их наедине.       Например, после пары шотов Сан, чьи щеки слегка раскраснелись, а глаза начали подозрительно поблескивать, торжественно сообщил, что по его ощущениям он как будто знаком с Уеном уже тысячу лет, в ста разных жизнях в ста разных вселенных.       На что, к большому удивлению Сонхва, Уен совершенно серьезно ответил ему, что по его собственным внутренним часам он как будто знает его два года и четыре месяца ровно.       Так что, Сонхва думал о побеге. Возможно, ему стоило бы ускользнуть от них на третьем кругу напитков, по крайней мере до того момента, как стало ясно, что Сану придётся помогать добираться до дома. Вместо этого он опрокинул ещё один шот со вкусом малинозаменителя.       — …Это самая интересная часть — тройная засада. Так вот: один отряд поджидает у входной двери, и еще один заходит через окно на противоположной стороне, это… смотря, какая планировка здания. Преступник обычно догадывается, что если зашли через окно, значит у входа тоже будет засада, если у него есть хоть какие-то мозги, так что в этот момент он будет пытаться спрятаться в доме, но! И тут мы и появляемся сверху! — торжественно сообщает Сан, который после четырех псевдо клубничных шотов без остановки выбалтывал им протоколы проведения захвата особо опасных объектов. — Через дыру в полу следующего этажа! Вот здесь-то все их планы и сыпятся!       — Да ты практически Санта-Клаус! — как-то больно радостно отозвался Уен. — Даже трубу сам проделать можешь! Сонхва слушал эти тирады с настороженностью, борясь с волнением, от того, что возможно невольно узнал секретную информацию.       — Все в порядке? Что-нибудь интересное случилось вечером? — поинтересовался Сан очень вежливо, несмотря на то что сам едва держал глаза открытыми. Он почти лежал на столе, подпирая голову одной рукой.       — Ты очень нервный сегодня, — совсем не так деликатно констатировал Уен, когда его внимание все же настигло Сонхва. Тот совершенно не выглядел пьяным, хотя Сонхва и знал, что это только фасад — его ассистент будет выглядеть самым трезвым человеком за столом до последнего, а затем ему придется добираться домой на четвереньках. — Все еще думаешь о повышении? Все-таки решил от нас сбежать и строить карьеру?       — Не напоминай об этом проклятом событии, — пробормотал Сонхва, борясь с желанием закатить глаза. — Мой день можно назвать сносным, только если я не думаю об этом каждый час. Тем более, ты же знаешь мой ответ.       Сонхва не просто отказался от повышения, он даже заполнил форму 18С (со всеми этими чертовыми таблицами и сносками) и написал образцовое заявление с просьбой оставить его на прежней должности, хотя достаточно было бы более простого бланка отказа. Однако он хотел сделать все как следует, чтобы у тех людей, кто бы они ни были, которые имеют на него какие-либо планы, не осталось бы лазейки. Правда, Отдел Кадров, как правило, рассматривает заявки от одного месяца до нескольких столетий, в зависимости от загруженности и фазы луны, а потому кроме него о заполненной форме, скорее всего, знает только робот-сортировщик.       — Столько новых форм для отчётов приходится вводить в базу. Отдел Оптимизации в ударе в последнее время, — выдохнул, наконец, Сонхва, медленно поворачивая по кругу последний нетронутый шот. Жалобы на работу — ожидаемая и естественная тема для разговора коллег, собравшихся в питейном заведении после рабочей недели, а потому Сонхва решил развивать её. Об этом куда проще говорить, чем о страхе за свою репутацию или о тоске по несбыточным мечтам. — Все путаются, столько всего приходится исправлять. С нововведениями так всегда.       — Как думаешь, что стало с тем учителем? — отстраненно спросил Уен так, будто и не слышал слабые оправдания, которые пролепетал Сонхва только что.       — С кем?       — Чхве… Чонхо. Тот, которому предъявили бумаги на арест вместо другого парня… как там его… — протянул Уен будто бы разговаривая сам с собой.       — Ах, это, — Сонхва снова задумчиво покрутил все ещё полный шот в руке. — Наверняка собирает гору бумаг на подачу апелляции. Бегает по ведомствам и кабинетам, выпрашивает печати и подписи. Никто ведь всерьез не станет даже рассматривать прошение о пересмотре без оригинала справки из Отдела Регистрации по Рождению, а там очереди как лавина из людей…       Не смотря на свой ответ, Сонхва остался в полном недоумении относительно того, почему Уен вдруг поднял эту тему. В Отдел Поиска приглашали туеву кучу людей по совершенно разным причинам, неудивительно, что в одном из отчетов проскользнула такая ошибка. Сонхва видел фото в базе данных, эти Чонхо и Юнхо даже выглядят будто бы немного похоже. Более того, это не первый раз, когда Отдел Регистрации подмечает подобный беспорядок в документации, и даже не второй.       Что еще более непонятно в этой ситуации, так это то, что вышло изо рта Сонхва при ответе на вопрос, ведь, конечно же, оба они знают, что этот Чонхо не отделается от Экспедиторского Отдела простой беготней с бумажками. Принудительный визит в Отдел Поиска мог быть чреват куда более неприятными последствиями, чем возня с документацией. Они оба видели эти современные аналоги наручникам, на самом деле являющиеся целым комплектом из обездвиживающих деталей, сделанных из полипластика, покрывающий все тело приглашенного на допрос. Бедолагу, вероятно, нарядили в это бравые сотрудники Отдела Обеспечения Безопасности прямо у него дома, может, даже на глазах у семьи, прежде чем отвести его на нижние уровни министерства.       Один из таких ребят из Отдела Безопасности мирно отошел ко сну на столе прямо напротив него. Несмотря на то, что Сонхва игнорировал его попытки завести знакомство ровно столько, сколько его мать общается с миссис Чхве, они удивительно быстро сошлись характерами. Насколько он смог выяснить за две встречи, Сан был в меру активный и веселый человек, иногда удивительно легкий на подъем. В его манере общаться прослеживалась некоторая прямолинейность, которая однако легко смягчалась одновременно присутствующей чуткостью. Однако эта информация была применима лишь к его социальном лицу, ведь Сонхва, как и все, кто так или иначе имел дело с винтиками системы министерской машины, знал, что каждый его коллега обладает второй стороной, которая полностью раскрывается только во время выполнения рабочих заданий. В одну минуту вы мило общаетесь с человеком за ужином с его семьёй или друзьями, а в другую — он надевает на тебя пять кило пуленепробиваемого полипластика и выдаёт твоей семье квитанцию за арест.       Это естественно для сотрудников такого важного государственного органа, такое поведение считается образцом. От работника любого отдела, конечно же, требовалось ставить должностные обязанности превыше личных отношений, совершенно логично, что эмоциям и привязанностям не было места при исполнении. Такова была официальная позиция их государства — эффективность превыше всего. Соответственно, те, кто был призван на службу, чтобы обеспечивать функциональность общественных структур, несли особую ответственность перед обществом и страной — от того, насколько точно они следовали этому образцу поведения, настолько спокойно могли вести свои повседневные дела обычные граждане. Или, по крайней мере, так звучала официальная позиция мистера Z.       На деле же, ничто так не лишало Сонхва спокойствия, как мысль о том, что человек, уснувший напротив него, в любой момент может обернуться тем самым высокофункциональным винтиком системы, готовым в любой момент приступить к выполнению должностных обязанностей независимо от того, что и с кем ему нужно будет сделать. В полутьме бара, лицо его нового приятеля казалось таким безмятежным, как и должно быть у человека, который, наконец, получает заслуженный отдых от трудовой недели.       К ужасу для себя, Сонхва представил, как тот встает с места, маска дружелюбия отброшена, идеальные черты лица больше не подчеркиваются обезоруживающей улыбкой с нежными ямочками, глаза в миг становятся холодными и острыми, как лезвие ножа. Эта картина казалась такой четкой и реалистичной в его воображении, что он тут же поспешил прикончить наконец последний шот.       Неожиданно в голову Сонхва закралось пренеприятное предположение, от которого по спине поползли мурашки. Что, если Сан выполняет миссию под прикрытием прямо сейчас? Что, если он вовсе не так уж легко пьянеет? Что, если он вертелся возле Сонхва на этих дурацких приемах, пытаясь завязать разговор, потому что ему было поручено? Поручено присмотреть за странным типом, что отказывается от повышения и все держит при себе чрезмерно болтливого ассистента и…       — … Сонхва, ты чертовски бледный, — сообщил ему Уен. Только сейчас Сонхва понял, что тот все это время что-то говорил, но он так и не расслышал ни слова. Слишком громко метались мысли в его голове.       — Спасибо, плотный график и бетонные стены держат мою кожу в безопасности от солнца…       — Нет, ты чертовски сильно побледнел прямо сейчас, — отверг тот его шутку. — На моих глазах прям. Может, все-таки расскажешь что с тобой случилось?       Сонхва застыл в молчании. Разве может он объяснить вот так просто причину своих переживаний? Может ли он вообще произнести это вслух без последствий? Мгновенно, поддавшись сиюминутному позыву, взгляд Сонхва взметнулся к ближайшему воздуховоду над его головой. Одновременно, то же самое делает и Уен. Затем его взгляд вернулся к Сонхва, и тот воочию увидел, как поменялось выражение лица его ассистента.       — Уен, во имя всего святого, — процедил Сонхва, приближаясь к собеседнику, пока не оказался к нему лицом к лицу. — Почему ты так беспокоишься о других?       Они сидели друг напротив друга в темноте бара, вдали от посторонних, одни… ну конечно же, они не одни. Никто из них не идиот настолько, чтобы считать, что они могут остаться на едине в месте для отдыха, на улице, дома, в собственном душе. Эти мысли Сонхва практически попытался передать Уену телепатически, внедрить их ему в мозг и заколотить там, вбить хоть немного инстинкта самосохранения, страха перед системой. Но в глазах его собеседника не было страха, только решимость и сожаление.       — Бога ради, побеспокойся, пожалуйста, о себе, — заключил Сонхва и рывком встал из-за стола. Не в силах больше терпеть эти ощущения, он оставил на столе мятые купюры и ушел прочь, не оборачиваясь.