Нейтральная зона

Она прилетела. Олимпийскую деревню в Милане построили с размахом, достойным мировой столицы дизайна. Стекло и бетон, минимализм и функциональность — здесь хотелось не только жить, но и фотографировать каждый угол. Но для фигуристов, заселившихся в корпуса с видом на взлетающие самолеты аэропорта Линате, главным был не интерьер. Главным было соседство. В столовой, стилизованной под модный миланский ресторан, за соседними столиками завтракали японские одиночники, обсуждая предстоящие прокаты, и американские танцоры, репетирующие поддержки прямо с подносами в руках. Здесь, в этой деревне, сплелись деловая эстетика Милана и нервная энергия Игр. Вечерами, когда солнце садилось за миланские шпили, атлеты выходили на общую террасу. Кто-то пил настоящий итальянский кофе, кто-то, рискуя допинг-контролем, отщипывал кусочек пиццы, принесенной местными волонтерами. А в углу, укутавшись в форму нейтральной сборной, сидела Есения и смотрела куда-то вдаль, туда, где за огнями города начинались горы. Там, в Кортине, через несколько дней решалась ее судьба. Олимпийская деревня в Милане стала местом, где хай-тек встречался с человечностью, где гламурная обложка Игр скрывала под собой те же слезы, те же надежды и ту же бессонницу, что и в любой другой олимпийской деревне мира. Есения на удивление жила напротив фигуристки из сборной США. Ее это не напрягало, а даже подстегивала. Фигуристка из Team USA, первый номер сборный и прямо напротив ее. Было отчасти смешно. Она не особо следила, что происходило на международной арене за время их отсутствия, но эту девушку она знала. В ней не было ничего от идеально выточенной, стерильной куклы, которых так любят судьи. Эмбер Гленн была живой. До мурашек, до дрожи, до той самой нервной пульсации, которая заставляет зрителя забыть о дыхании. Посмотрите на неё: пепельные волосы, собранные в тугой пучок, который норовит рассыпаться во время вращения, острый, цепкий взгляд серо-голубых глаз, в которых плещется то ли шторм, то ли вдохновение. В её лице есть что-то от героинь американского Юга — породистое, нервное, готовое в любую секунду сорваться либо в смех, либо в истерику. Но главное — это её тело. Оно не просто двигается под музыку, оно становится музыкой. Гленн катается так, будто каждое её движение — это признание в любви и одновременно прощание. В ней есть та редкая магия, когда спорт перестаёт быть спортом и превращается в чистое искусство. Она рискует, падает, встаёт и снова летит — и в этой её отчаянной смелости скрыта тайна, которую хочется разгадывать бесконечно. Судьи не всегда понимают её. Зрители — всегда. Потому что Эмбер Гленн — это не просто фигуристка. Это женщина, которая танцует на льду свою единственную, неповторимую жизнь. Она быстро нашла ее тик ток и почему-то стала его просматривать. Себе она говорила «чтобы изучить соперника», внутри же была другое чувство, чувство любопытства.  Перед отлетом она поссорилась со своим парнем, с Марком Кондратюком. В последнее время из отношения проживали не самый приятный этап. Их любовь была похожа на дом, в котором выбили все стёкла. Сквозняки гуляли по комнатам, задували под одеяло, заставляли жаться друг к другу в поисках тепла. Но близость приносила не столько тепло, сколько новые раны — осколки, оставшиеся в рамах, резали при каждом неосторожном движении. Ссоры были штормами. Они налетали внезапно, сшибая с ног, заставляя хвататься за воздух руками. Во время этих штормов они кричали друг на друга так громко, что, казалось, стены вибрировали. А после — наступала тишина. Та особенная, звенящая тишина, в которой слышно, как бьётся сердце и как падает снег за окном. Ревность стала их постоянным гостем, который приходил без приглашения и садился за стол, требуя угощения. Они кормили его своими страхами, своими сомнениями, своими самыми тёмными фантазиями. И он рос, этот гость, заполняя собой всё пространство, пока в доме не осталось места для доверия. А по ночам, когда шторм стихал и гость уходил, они лежали рядом, чувствуя тепло друг друга, и молчали. Потому что слова кончились. Осталось только одно, самое главное, которое они боялись произнести вслух: "Я боюсь тебя потерять". Это был этап. Самый трудный. Тот, который либо убивает любовь, либо делает её вечной. Она хотела отвлечься от всей этой рутины здесь. Получить настоящее удовольствие от этих игр, в которых она надеяться почувствовать себя счастливой. Пока она смотрела тик ток, который играл уже 10 раз подряд. Видео, где Гленн показывала свою форму: свой бицепс, спину и самое привлекательное - пресс. В ее комнату кто-то постучал. Она нехотя встала и стала открывать дверь. Когда дверь распахнулась, Есения увидела ее. Как будто только что вылезла из ее телефона. На пороге стояла Эмбер. Удивительно, зачем она пришла к спортсмену с нейтральным флагом. Их уже давно стали сталкивать лбами, задолго до приезда в Милан. -Hi, I wanted to know who my neighbor is. You are Yesenia, aren't you? Isn't it? Would you like to chat, get acquainted? It's kind of boring here. All mine went for a walk, and I'm a little out of mood…(Привет, хотела узнать кто мой сосед. Ты ведь Есения? Не так ли? Не хотела бы пообщаться, познакомиться? А то как-то скучно здесь. Все мои ушли гулять, а я чуть-чуть не в настроении)-было видно как Эмбер волнуется, будто ее сейчас выгонят и отчитают как щенка. Кто знает, что в голове у этих русских. Но она решила рискнуть. Да и плюсом все знают, что Гленн по девушкам, и Есения была как раз в ее вкусе. -Wow, hi. Yes, I'm Yesenia Ilyinskaya. Why such curiosity? You could have gone to someone else (Воу, привет. Да, я Есения Ильинская. С чего такое любопытство? Ты же могла к кому-то другому пойти)-с недоверием спрашивала российская спортсменка, оглядывая девушку с ног до головы. -Well, you are my neighbor. So we'll have to see each other often. If you don't want to... I can leave. (Ну ты моя соседка. Значит нам придется часто видеться. Если ты не хочешь…я могу и уйти)-было видно что Эмбер взгрустнула. Видимо ей и правда стало интересно пообщаться с Есенией. Зеленоглазой стало немного стыдно и тогда, она просто отошла от двери, как бы пришлая Гленн войти в ее комнату. Оргкомитет Милана постарался создать идеальные условия для атлетов. Дизайнеры продумали всё: эргономичные кровати с ортопедическими матрасами, систему климат-контроля с бесшумной работой, шторы блэкаут, которые не пропускали ни лучика света. В комнате было красиво. Стильно. Функционально. На столе — стопка бумаг: расписание тренировок, пропуск в столовую, памятка по допинг-контролю на итальянском и английском. На подоконнике — коньки, которые она каждый вечер протирает мягкой тряпочкой, словно это единственное, что связывает её с реальностью. На идеально заправленной кровати лежит ее талисман в виде плюшевой акулы. За что Есению и прозвали «Акуленок». Рядом на полке лежат наушники, включенный телефон, на котором до сих пор производится тик ток с девушкой, которую она только что впустило в свое пространство.  В углу стоит открытый чемодан. Вещи разложены по пакетам — тренировочные, парадные, повседневные. Порядок, за который её дразнили ещё в детстве. Но сейчас этот порядок — единственное, что она может контролировать. Всё остальное — оценки судей, реакция зрителей, политические решения, которые сделали её «нейтральной», — не поддаётся никакой систематизации. И ее это изрядно настораживает. Заметив видео на телефоне Эмбер удивляется и вскидывает брови вверх. -Do you really follow my tik tok? (Неужели следишь за моим тик током?)-с усмешкой спрашивает она. На что Ильинская только выключает телефон и приглашает гостью сесть на диван.-Cool shark (Прикольная акула) -Yes, I know. You wanted to talk. Start (Да, я знаю. Ты хотела пообщаться. Начинай)-Есения поднимает свой фирменный взгляд на Гленн, и та даже теряется. -Oh my God, what is THIS? (О Господи, что ЭТО?)-Русская фигуристка улыбнулась — впервые за день. Эмбер вызывала в ней это желание улыбнуться. Невозможно было оставаться серьёзной, когда рядом эта сумасшедшая американка с её энергией и искренностью. -It's A Shark (Это Акула). -I see a shark. But why is she so cool? And why is she lying on your bed? And can I touch it? Я вижу, что акула. (Но почему она такая крутая? И почему она лежит на твоей кровати? И можно я её потрогаю?)-столько вопросов и такие горящие глаза Эмбер, за этим было весело наблюдать. Есению это позабавило -You can. Just be careful. She bites. (Можно. Только осторожно. Она кусается.)-ответила с прищуром Ильинская Эмбер с благоговейным трепетом прикоснулась к плюшевому плавнику. Пальцы утонули в мягком ворсе, и на лице американки отразилось такое блаженство, будто она прикоснулась к чему-то священному. -It's soft! (Она мягкая!)-объявила она тоном первооткрывателя.-God, it's so soft. I want one. Where did you get it? (Боже, какая же она мягкая. Я хочу такую. Где ты её взяла?) -It was given to me by Zhenya Medvedeva, my friend, a top-level figure skater. She said for luck (Мне ее подарила Женя Медведева, моя подруга, фигуриста высшего уровня. Сказала на удачу)-улыбнувшись, сказала зеленоглазая, вспоминая этот момент -Принесла удачу?-Еся задумалась. Погладила акулу по голове, и та согласно качнулась под её рукой. -I don't know. I haven't finished my career yet, I'll let you know when I finish. (Не знаю. Я еще карьеру не закончила, как закончу, обязательно сообщу.-она подмигнула)-But with her... calmer. She's listening. She's the only one who never asks unnecessary questions. (Но с ней... спокойнее. Она слушает. Она единственная, кто никогда не задаёт лишних вопросов.) За окном Милан перемигивался тысячами огней. Город не спал — гудел, жил своей ночной, взрослой жизнью, где-то там, за забором Олимпийской деревни, люди пили вино в маленьких уютных барах, целовались на тёмных улицах, смеялись, ссорились, мирились. Жили. А здесь, на седьмом этаже корпуса С, жизнь замерла. Застыла в желеобразном ожидании. И эта неделя до старта казалась океаном, который нужно переплыть на маленькой лодке, не имея ни вёсел, ни карты. -You don't even have a place to sit here (У тебя тут даже посидеть негде), — констатировала Эмбер, оглядывая комнату. — Nothing personal. Like in the hospital. Or in prison. Only a bed, a table and a window. Minimalism that brings to the handle. (Ничего личного. Как в больнице. Или в тюрьме. Только кровать, стол и окно. Минимализм, который доводит до ручки.) — Neutral status. Neutral room. Neutral life (Нейтральный статус. Нейтральная комната. Нейтральная жизнь), — ответила зеленоглазая с лёгкой горечью. Есения сняла толстовку, открывая тонкие ключицы и старую растянутую майку без опознавательных знаков. Без флага. Без страны. Без ничего. Какое-то время они молчали. В комнате было слышно, как работает кондиционер — ровный, убаюкивающий гул, и где-то далеко, за стенами, смеялись другие спортсмены. У них была своя жизнь. Свой флаг. Своя радость. Эмбер подняла глаза — серо-голубые, с той особенной глубиной, которая появляется только тогда, когда человек перестаёт играть роль, снимает маску "звезды", "лидера сборной", "любимицы публики" и становится просто собой. Уставшей девушкой с мешками под глазами и дрожащими пальцами. —You have... empty here (У тебя здесь... пусто), — вдруг сказала Эмбер, ещё раз оглядывая комнату. — It's completely empty. No flag, no photos... (Совсем пусто. Ни флага, ни фотографий…)-Она не договорила. В комнате действительно не было ничего личного.-Not allowed? (Не разрешается?) — осторожно спросила Эмбер. — Allowed (Разрешается), — ответила та тихо. — Everything is allowed. Except for the flag. (Всё разрешается. Кроме флага.) — You know, if I hang a flag... even a small one, even in a room, even where no one will see... it will hurt me. Because it's not on my chest. Because when I go out on the ice, they don't raise the tricolor over me. Because I'm neutral. Draw. No one needs her except herself. Although I know that everyone loves and appreciates me. Beyond all this. They know me. (Понимаешь, если я повешу флаг... даже маленький, даже в комнате, даже там, где никто не увидит... мне станет больно. Потому что на груди его нет. Потому что когда я выхожу на лёд, надо мной не поднимают триколор. Потому что я — нейтральная. Ничья. Никому не нужная, кроме себя самой. Хотя я знаю, что все меня любят и ценят. Там за пределами всего этого. Меня знают).-Она перевела дыхание. Эмбер молчала, боясь пошевелиться.-And if I don't hang the flag, I can pretend that I don't care. That it's just a room. It's just the Olympics. Just another start. That nothing has changed. (А если я не вешаю флаг, я могу делать вид, что мне всё равно. Что это просто комната. Просто Олимпиада. Просто очередной старт. Что ничего не изменилось.) — You know (Знаешь), — вдруг начала Эмбер, глядя куда-то в стену, — I also sometimes feel like... a draw. Despite the fact that I have a flag, I have a country, there is all this American support machine. But when the judges put points lower than I deserve, when they say that I'm unstable, that I'm psychologically weak, that I'll never get together at the right time... I feel like a stranger on this holiday. It's like I'm being tolerated. As if I'm a mistake in the perfect table (я тоже иногда чувствую себя... ничьей. При том что у меня есть флаг, есть страна, есть вся эта американская машина поддержки. Но когда судьи ставят баллы ниже, чем я заслуживаю, когда говорят, что я нестабильная, что я психологически слабая, что я никогда не соберусь в нужный момент... я чувствую себя чужой на этом празднике. Будто меня терпят. Будто я — ошибка в идеальной таблице).-Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.-My coach says: "Amber, you have a talent from God. But God forgot to give you iron nerves." And I'm thinking: maybe it's not nerves? Maybe it's just fear. Fear that you won't be understood. They won't accept. De-out (Мой тренер говорит: "Эмбер, у тебя талант от Бога. Но Бог забыл дать тебе железные нервы". А я думаю: может, это не нервы? Может, это просто страх. Страх, что тебя не поймут. Не примут. Вычеркнут).-Она повернулась и посмотрела прямо в глаза Есении.-You and I are similar, you know? You hide the flag so it doesn't hurt. I hide my real self so as not to disappoint. And as a result, we both find ourselves in spacesuits. (Мы с тобой похожи, знаешь? Ты прячешь флаг, чтобы не было больно. Я прячу себя настоящую, чтобы не разочаровать. И в результате обе оказываемся в скафандрах). -In spacesuits? (В скафандрах?)-с усмешкой спросила Есеня -Well, yes. You said it yourself. Glass between you and the world. I also live in this way. Only my glass is transparent, with American stars. But it's there. And it's suffocating. (Ну да. Ты же сама говорила. Стекло между тобой и миром. Я тоже в таком живу. Только у меня стекло прозрачное, с американскими звёздами. Но оно есть. И оно душит.) Есения смотрела на неё и видела то, чего не замечала раньше. За этой улыбчивой, открытой, немного сумасшедшей американкой с репутацией "нестабильной гении" пряталась такая же ранимая душа, как у неё самой. Такая же одинокая. Такая же запертая в клетке собственных ожиданий и чужих оценок. -You're amazing (Ты удивительная), — сказала русская просто.-Эмбер рассмеялась — искренне, удивлённо. -Me? Am I amazing? You're confusing me with someone. I'm the one who falls on a flat place. Who cries after the rentals, even when they win. Who doesn't know how to be comfortable. (Я? Я — удивительная? Ты меня с кем-то путаешь. Я та, кто падает на ровном месте. Кто плачет после прокатов, даже когда выигрывает. Кто не умеет быть удобной.) -That's why. (Именно поэтому). Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто разговор двух спортсменок в олимпийской деревне. Было узнавание. Было родство душ, которое не нуждается в флагах и гимнах. -Can I ask you? (Можно тебя спросить?)— вдруг сказала Эмбер. -Ask (Спроси) -Do you miss home? (Ты скучаешь по дому?)-Вопрос повис в воздухе. Простой. Человечный. Такой, какой могут задать, когда спадают все маски. -Every day (Каждый день), — ответила зеленоглазая тихо. — Every minute. But I learned not to think about it. You can't do otherwise. Otherwise you'll break down. (Каждую минуту. Но я научилась не думать об этом. Иначе нельзя. Иначе сломаешься.) -And I can't stop thinking. I think all the time. About the house, about mom, about the dog, about what will happen if I fail again. Thoughts are eating me from the inside. That's why I run away at night. In order not to go crazy completely. (А я не умею не думать. Я думаю постоянно. О доме, о маме, о собаке, о том, что будет, если я опять провалюсь. Мысли жрут меня изнутри. Поэтому я сбегаю по ночам. Чтобы не сойти с ума окончательно.) -Does it help? (Помогает?)-с недоверием посмотрела Ильинская -I don't know. But at least don't sit in four walls (Не знаю. Но хотя бы не сидеть в четырёх стенах).-перебирая край одеяла-Do you know what I'm most afraid of? (Знаешь, чего я боюсь больше всего?)— спросила Эмбер. -What? (Чего?)-голос стал тише, будто они с Эмбер стали в 10 раз ближе -That one day I'll go out on the ice and realize that I don't like it anymore. That fear has won. That there is no more enthusiasm. Only debt. Only a duty. Only other people's expectations (Что однажды я выйду на лёд и пойму, что больше не люблю это. Что страх победил. Что восторга больше нет. Только долг. Только обязанность. Только чужие ожидания).-Она говорила тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько боли, что русская фигуристка вдруг поняла: перед ней не просто соперница. Перед ней человек, который несёт тот же крест, что и она. Только под другим флагом. -And I'm afraid that after this Olympics I'll be wired out (А я боюсь, что после этой Олимпиады меня сотрут), — призналась Есения. — That neutral status will become a stigma. That I will return home as no one, that I will let down the federation, friends, people, coaches. I'll let myself down. That where they used to wait, now they will be silent. (Что нейтральный статус станет клеймом. Что домой я вернусь никем, что подведу федерацию, друзей, людей, тренеров. Подведу себя. Что там, где раньше ждали, теперь будут молчать). -Stupidity (Глупости), — Эмбер повернулась к ней. —You are a talent. You are one of the best. You can't erase it with any status. I watched your rentals this season, tried to study you. You're just flying on ice. Exquisite (Ты — талант. Ты — одна из лучших. Это не сотрёшь никаким статусом. Я смотрела прокаты твои в этом сезоне, пыталась изучить тебя. Ты просто летаешь на льду. Изыскано) -They will erase. They're already washing it. Injuries. I'm not number one. All bets on poor Adelia, for whom the Olympiad is for the first time. It's even scarier for her (Сотрут. Уже стирают. Травмы. Я не номер один. Все ставки на бедную Аделию, для которой олимпиада впервые. За нее еще страшнее)-они открываются друг другу. Несмотря на статусы. -Then spit. Let them wash the papers. You exist. (Тогда плюнь. Пусть стирают бумажки. Ты есть.) -Thank you (Спасибо), — сказала она хрипло. -You're not at all. It's true. (Не за что. Это правда.) Они сидели ещё долго. Говорили о всякой ерунде — о любимых фильмах, о кошмарах, которые снятся перед стартами, о том, что хуже: четверной или интервью после провала. Смеялись. Молчали. Дышали ночным Миланом. -Do you know what I realized today? (Знаешь, что я поняла сегодня?)-Эмбер пытается не сбить эту атмосферу их диалога -What? (Что?)-с интересом спросила Есения -That the flag is not the main thing. The main thing is who you are inside. And what do you feel when you go out on the ice. You are Russian. I'm an American. But we are sisters. On the ice. For pain. For love. And no one will take it away (Что флаг — это не главное. Главное — это кто ты внутри. И что ты чувствуешь, когда выходишь на лёд. Ты — русская. Я — американка. Но мы — сёстры. По льду. По боли. По любви. И это никто не отнимет).-Она улыбнулась — своей сумасшедшей, тёплой улыбкой  Солнце пробивалось сквозь жалюзи тонкими полосами, ложилось на пол параллельными линиями, разрезало комнату на свет и тень. Миланский день за окном шумел — где-то внизу, во дворе Олимпийской деревни, смеялись волонтёры, перекрикивались атлеты, играла музыка из динамиков. Жизнь кипела, бурлила, пульсировала в предвкушении Игр. Они сидели ещё долго. Говорили о всякой ерунде — о том, какие смешные итальянские волонтёры, о том, что в столовой сегодня давали пасту, которая была похожа на резиновую, о том, что бразильцы, кажется, не спят вообще никогда. Акула лежала у них на коленях и слушала. Иногда ей казалось, что это и есть самый важный разговор в её жизни. Не о прыжках и баллах. А о том, как два одиноких человека нашли друг друга посреди олимпийского безумия. Когда Эмбер ушла — пообещав вернуться завтра, — Есения подошла к окну. Милан шумел, жил, дышал. Акула осталась на кровати, глядя на неё чёрными глазами-бусинками. — Ну что, — спросила она у акулы. — Выживем? Акула молчала. Но молчание её было правильным. За окном садилось солнце. До короткой программы оставалась неделя. И впервые за долгое время ей не хотелось, чтобы эта неделя заканчивалась.