Нейтральная зона

Есения не спала. Это было не то состояние, когда лежишь и думаешь о чём-то конкретном, прокручиваешь в голове события дня или строишь планы на завтра. Это была пустота. Та самая выжженная пустыня внутри, когда мысли кончились, эмоции выгорели, а тело всё ещё отказывается отключаться, потому что за годы тренировок разучилось расслабляться по команде. Она лежала на спине, уставившись в потолок, который в темноте казался бесконечным. Шторы блэкаут делали своё дело — комната была погружена в абсолютную, непроницаемую черноту, где невозможно было понять, который час и существует ли вообще за окном мир. Только тихое гудение кондиционера напоминало, что она не провалилась в небытие. Есения перевернулась на правый бок — и тут же зашипела сквозь зубы, потому что колено отозвалось привычной, но от этого не менее противной болью. Не острой, нет. С острой она умела справляться. Это была тупая, ноющая, въевшаяся в кость боль, которая напоминала о себе при каждой смене положения. Боль, ставшая частью тела, как сердце или лёгкие. Она снова легла на спину. В висках стучало. Пульс был ровным, спокойным — тело отдыхало, даже когда мозг отказывался. Но в ушах стоял какой-то внутренний звон, будто где-то далеко, на самой границе слышимости, работал генератор. Или это просто кровь шумела. Или память о сегодняшнем дне. Прокаты. Крики трибун. Цифры на табло. Петя, который собрался после помарки. Малинин, прыгающий как Бог. Кагияма, улыбающийся сквозь боль. Эмбер. Особенно Эмбер. Есения зажмурилась в темноте, но это не помогло — серо-голубые глаза с россыпью веснушек всё равно проступали перед внутренним взором. Тёплая вода фонтана. Хохот на площади. «Ты хорошая. Помни это». И объятия — слишком короткие и слишком долгие одновременно. — Прекрати, — прошептала она в пустоту. Голос прозвучал глухо, чужо, будто не её. Но мысли не слушались. Она приподнялась и села на кровать, обхватив коленки руками. Мысли прыгали хаотично, как плохо выученная программа: Марк с его ревностью и «я люблю тебя»; Этери с её тёплыми сухими ладонями и пронзительным взглядом; комментарии в тиктоке — хорошие, плохие, шипперские, хейтерские; Ника с его объятиями, которые уже обсуждает весь интернет; и снова Эмбер, Эмбер, Эмбер. Тело требовало движения. Оно привыкло к нагрузкам, к 16-часовым тренировкам, к тому, что его выжимают как лимон, а потом оно падает и отключается. Сейчас же, в этой стерильной тишине олимпийского номера, оно не знало, что делать с непривычным покоем. Мышцы ныли от бездействия. Пальцы сжимались в кулаки сами собой, будто искали, за что ухватиться. Еся встала. Подошла к окну. Чуть-чуть раздвинула шторы — и в комнату ворвался Милан. Точнее, его бледное отражение: огни города, подсвечивающие низкие облака, далёкие фонари на улицах, силуэты зданий. Где-то там, за стеклом, город жил своей ночной жизнью. А здесь, на седьмом этаже корпуса С, время застыло. Есения прислонилась лбом к прохладному стеклу. Закрыла глаза. В голове снова поплыли обрывки мыслей, не складывающиеся в связную картину. Она пыталась поймать одну, удержать, додумать — но они ускользали, как ртуть, рассыпались на мелкие осколки. Сколько времени? Она не знала. Часы остались на тумбочке, и смотреть на них не хотелось. Время сейчас было врагом: каждая минута приближала к старту, но каждая минута, проведённая в этой бессоннице, крала силы, которые так нужны будут через неделю. Она вернулась в кровать, но не легла — села, прислонившись спиной к стене. Акула лежала рядом, безучастная ко всем человеческим драмам. В темноте, когда не видно ничего, начинают работать другие чувства. Есения слышала своё дыхание — слишком ровное для сна, слишком спокойное для бодрствования. Слышала, как где-то далеко, этажом выше или ниже, кто-то ходит по комнате — ритмичные шаги, туда-сюда, туда-сюда. Тоже не спит. Тоже мается. Тоже считает дни до старта. Интересно, это кто-то из своих? Или чужих? Японец, американец, канадец? Здесь, в олимпийской деревне, границы стирались, но бессонница была интернациональной. Она не спрашивала паспорт. Пальцы сами потянулись к телефону. Экран вспыхнул, на миг ослепив — 5:47. И уведомления. Одно от Марка: «Спокойной ночи, люблю». Отправлено три часа назад. И одно от Эмбер, отправленное минуту назад: «Ты тоже не спишь?» Есения замерла, глядя на экран. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось чаще — предательски. Она смотрела на это сообщение и думала: ответить или нет? Ответить — значит признать, что она тоже не спит, что думает о чём-то, что разрезает ночь на куски. Не ответить — значит соврать. Себе в первую очередь. В соседней комнате, в нескольких метрах от неё, лежала Эмбер. Тоже смотрела в потолок. Тоже думала. Тоже не могла уснуть. Есения нажала на сообщение, прочитала его снова. Потом отложила телефон экраном вниз и закрыла глаза. Она не ответила. Но и не уснула. Так и сидела, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как холодок от бетона проникает сквозь тонкую майку, слушая шаги незнакомца этажом выше и стук собственного сердца, который никак не хотел успокаиваться. До старта — ещё целая вечность. А у Есении — только бессонница, темнота и имя, которое она не позволяла себе произносить вслух. Она взяла телефон, посмотрела еще раз на время. «Надо пойти на пробежку», подумала она. Но для начала решила зайти в тик ток. Ни Марку, ни Эмбер она так и не ответила. Марку - не хотела, Эмбер - не знала, что ответить. На экран светилось уведомление. amberglenniceskater отметила вас в истории Есения нажала, и перед ней развернулся инстаграм Эмбер. Короткое видео, снятое, кажется, прямо сейчас — американка лежала в постели, растрепанная, с опухшими со сна глазами, и шептала в камеру: — Кто-то тут не отвечает на сообщения ночью. Я знаю, что ты тоже не спишь. Я чувствую. — Она подмигнула, и видео оборвалось. Есения выдохнула. Или всхлипнула. Она сама не поняла. Девушка посидела немного в телефоне. Ответила Марку. Написала Этери Георгиевна, что проснулась. И пойдет скоро на пробежку. Она отложила телефон и стала собираться на пробежку. Время было 6:30. Она привела себя в порядок, надела спортивный костюм, взяла наушники и телефон. Вышла из комнаты и остановилась. В мыслях была идея позвать Эм побегать вместе с ней. Она долго сомневалась, но в итоге решилась. Она подняла руку. Опустила. — Ты серьёзно? — прошептала она сама себе. — Ты стучалась в двери сотни раз. К Этери, к Жене, к Ане, к Пете. Это просто пробежка. Просто утро. Просто соседка. Есения выдохнула, собрала всю свою олимпийскую выдержку и постучала. Тук-тук-тук. Тишина. Она прислушалась. За дверью что-то шевелилось — приглушённые шаги, потом стук — кажется, упала подушка. Или Эмбер. Или Эмбер с подушкой. — Одну минуту! — донеслось из-за двери голосом, который звучал так, будто его обладательница только что проснулась и не совсем понимает, где находится и как здесь оказалась. Хотя Эм не спала, и Еся это знала. Есения улыбнулась в кулак. Представила эту картину: Эмбер, растрёпанная, в своей огромной толстовке, мечется по комнате в поисках того, что можно надеть, чтобы открыть дверь незнакомцу (или знакомцу? знакомке?). Дверь распахнулась. Картинка превзошла ожидания. Эмбер стояла на пороге в мешковатых спортивных штанах и майке на лямках, которая явно была надета второпях — одна лямка сползла с плеча, открывая россыпь веснушек, спускающихся к ключице. Волосы торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья, глаза слипались, но при виде Есении распахнулись так широко, будто она увидела привидение. — Есения? — голос хриплый, утренний, низкий. — Ты чего? Случилось что? — Случилось, — Есения скрестила руки на груди, старательно делая серьёзное лицо, хотя внутри всё пело от того, как Эмбер сейчас выглядит. — Солнце уже встало. Милан проснулся. Олимпийская деревня гудит. Эмбер моргнула. Два раза. Потом посмотрела на свои руки, на дверной косяк, снова на Есению и выдала: — Который час? —Семь утра. — Утра? — в голосе ужас. — Нет, вечера. — Есения не выдержала, улыбнулась. — Конечно утра. Я бегать собираюсь. Составишь компанию? Эмбер замерла. На её лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, недоверие, надежда и паника одновременно. — Ты... зовёшь меня... на пробежку? В семь утра? — переспросила она, будто проверяя, не ослышалась ли. — Ага. Ты же спортсменка, вроде. Должна уметь бегать по утрам. — Я умею! — возмутилась Эмбер, и лямка майки сползла окончательно, обнажив плечо целиком. Она поправила её, смутилась, поправила снова. — Просто... обычно я бегаю в другое время. — В какое? — По вечерам и то в зале. Есения рассмеялась. Коротко, искренне, запрокинув голову. Эмбер смотрела на неё и, кажется, забыла, что надо дышать. — Даю тебе пять минут, — сказала Есения, отсмеявшись. — Переодевайся, умывайся, приводи себя в порядок. Я подожду здесь. — А если я не успею? — Успеешь. Ты же американка. Вы любите всё делать быстро. — Это стереотип! — крикнула Эмбер, уже исчезая в глубине комнаты. — Мы не все быстрые! Я, например, медленная! — Я заметила! — крикнула Есения в ответ. — Ты вчера кофе пила целую вечность! Из комнаты донеслось приглушённое ругательство на английском, потом звук падающего предмета, потом снова ругательство. Есения прислонилась к стене рядом с дверью и позволила себе улыбнуться. По-настоящему. Ровно через четыре минуты и двадцать три секунды (Есения считала) дверь снова распахнулась. На пороге стояла Эмбер — уже в той самой огромной толстовке сборной США, в легинсах, с собранными в хвост волосами и таким решительным выражением лица, будто собиралась не на пробежку, а на битву. — Я готова! — объявила она. — Пошли, медленная. Покажешь свой фирменный стиль на деле. Она развернулась и пошла к лифту, даже не обернувшись проверить, идёт ли Эмбер. Она знала — идёт. Слышала торопливые шаги за спиной, чувствовала этот утренний, но уже такой родной запах. — Эй! — окликнула Эмбер, догоняя. — А ты всегда такая командирша по утрам? — Всегда, не только по утрам — ответила Есения, нажимая кнопку лифта. — Привыкай. — А если я не хочу привыкать? — Хочешь.-твердо сказала Еся — Откуда ты знаешь? Есения обернулась. Посмотрела прямо в серо-голубые глаза, в которых утреннее солнце зажигало искры. — Знаю, — сказала она просто. Лифт открылся. Они зашли внутрь. Двери закрылись, оставив за ними пустой коридор, тишину. Пять минут спустя. Парк рядом с Олимпийской деревней. Они бежали по дорожке, огибающей небольшое озеро. Миланское утро дышало прохладой, пахло мокрой травой и кофе из ближайшего кафе. Где-то вдалеке уже суетились волонтёры, готовясь к новому олимпийскому дню. — Я ненавижу бегать, — призналась Эмбер, тяжело дыша, но стараясь не отставать. — Ты в курсе? Это моё признание. Я фигуристка, которая ненавидит бег. — Я знаю, — Есения бежала легко, размеренно, будто не придавая усилий. — Все фигуристы ненавидят бег. Но мы всё равно бегаем. — Зачем? — Чтобы помнить, что мы живые. Эмбер замолчала, переваривая эту мысль. Через минуту снова заговорила: — Ты всегда говоришь такие... странные вещи? — Какие? — Ну... такие. Которые заставляют думать. Даже когда не хочется.-Есения покосилась на неё. — Это плохо? — Не знаю. — Эмбер улыбнулась, сбиваясь с дыхания. — Но мне нравится. Они пробежали ещё километр. Молча, в такт, слушая только своё дыхание и шум города, просыпающегося вокруг. — Эй, Есения? — снова подала голос Эмбер. — М? — Спасибо, что позвала. Есения ничего не ответила. Только чуть сбавила темп, чтобы Эмбер могла дышать ровнее. Солнце поднималось над Миланом. Впереди был длинный день. Впереди была Олимпиада. Впереди было всё. А пока — просто утро, просто бег, просто две девушки на дорожке, которые всё ещё не понимали, что с ними происходит. Но, кажется, начинали догадываться. По дороге обратно в комнату, девушки шли и обсуждали планы на сегодня. Им наконец-то поставили тренировку на льду. Правда в разное время, так как они в разных разминках. Еся в первой, так как нет никакого рейтинга на международной арене из-за отстранения. Эмбер в последней. Их разговор прервал Марк, он звонил. Сердце упало куда-то в живот. Есения замерла на полуслове, глядя на экран. — Всё в порядке? — Эмбер остановилась рядом, обеспокоенно вглядываясь в её лицо. — Да, — слишком быстро ответила Есения. — Я... мне нужно ответить. Это... Она запнулась. Сказать "парень" почему-то было трудно. Словно это слово обжигало язык. — Я поняла, — мягко сказала Эмбер. — Иди, отвечай. Я пойду. — Эм... — Всё хорошо, правда. — Эмбер улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой. — Увидимся после тренировок? — Да, обязательно, — выдохнула Есения. — Я напишу. Эмбер кивнула и скрылась в корпусе, а Есения отошла к скамейке у входа, глубоко вздохнула и нажала на зелёную кнопку. — Привет, — голос Марка в динамике звучал устало. Или раздражённо. Она уже не различала эти оттенки. — Привет. Ты сегодня рано — Ты где была? Я звонил полчаса назад, ты не брала. — Бегала, — ответила Есения максимально ровно. — Телефон в номере оставляла.-соврала — Одна бегала?-Сердце пропустило удар. Этот тон она знала слишком хорошо. — Марк...ты опять? — Я просто спросил. — Теперь раздражение проступило чётче. — Ты там с утра пораньше бегаешь, в тиктоке с этой американкой снимаешься, Нику обнимаешь при всех... ты вообще видела, что люди пишут? Я вообще имею право знать, чем моя девушка занимается? — Ника — мой друг. Мы обнялись после проката, потому что он молодец. Я тебе это уже говорила — Есения старалась говорить спокойно, но внутри уже закипало. — Эмбер — соседка, мы сняли пару смешных видео, потому что вокруг олимпийское безумие и хочется иногда просто дурачиться. А бегала я одна. Тебя устраивает этот отчёт? — Не язви. — А ты не допрашивай.-Тишина. Тяжёлая, звенящая. Есения слышала, как Марк дышит в трубку — прерывисто, нервно. — Я волнуюсь, — сказал он наконец. — Ты там одна, в чужой стране, вокруг куча народу, а я здесь сижу и ничего не могу контролировать. — А надо контролировать?-брови сами полезли на верх — Есь, не начинай. — Это ты начал. — Она провела рукой по лицу, чувствуя, как усталость после бессонной ночи наваливается с новой силой. — Марк, у меня через два часа тренировка. Первая здесь, на этом льду. Я не спала всю ночь, колено болит, и мне очень не хочется тратить остатки нервов на выяснение отношений по телефону. Пауза. Марк выдохнул — кажется, пытался взять себя в руки. — Ладно. Прости. — Голос стал мягче. — Я просто скучаю. Очень. — Я знаю. — Она закрыла глаза. — Я тоже скучаю. Но сейчас... — Знаю, знаю. — Он вздохнул. — Тренировки, лёд, Олимпиада. Я помню, где ты. Просто... будь осторожна там. Ладно? — Буду. — И с этой американкой... я не лезу, но ты слышала, что про неё говорят? — Марк...я сама решу — Молчу, молчу. — Он помолчал. - Удачи на тренировке. Я буду мысленно с тобой. — Спасибо. — Люблю тебя. — Я знаю. Она нажала отбой и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на погасший экран. Потом подняла голову и увидела Эмбер. Та стояла в стеклянных дверях корпуса, прислонившись к косяку, с бутылкой воды в руках. Не пряталась, не делала вид, что случайно вышла. Просто стояла и смотрела — с беспокойством, с вопросом, с чем-то ещё, чему Есения боялась давать название. — Давно тут? — спросила Есения хрипло. — Нет, — Эмбер покачала головой. — Она сделала шаг ближе. — Ты в порядке? Есения посмотрела на неё. На эти серо-голубые глаза, в которых сейчас не было ни капли той сумасшедшинки, только тихая тревога. На веснушки, которые на утреннем солнце казались россыпью золота. На то, как Эмбер сжимает бутылку с водой обеими руками, будто это единственное, что её удерживает. — В порядке, — ответила Есения и поняла, что врёт. — Просто... парень. Ревнует. Переживает. Обычное дело. — Из-за меня? — тихо спросила Эмбер. Есения подняла на неё глаза. Хотела сказать "нет", но почему-то не смогла. — Из-за всего, — ответила она уклончиво. — Из-за Ники, из-за тиктока, из-за того, что я далеко и он не контролирует ситуацию. — А тебе нужно, чтобы контролировали?-Вопрос повис в воздухе. Простой. Честный. Такой, какой может задать только человек, который действительно хочет понять. Есения долго молчала. Потом покачала головой. — Не знаю, — сказала она. — Я уже не знаю, что мне нужно. Эмбер смотрела на неё ещё секунду, потом кивнула — медленно, понимающе. — Эм... — Всё хорошо, правда. — Эмбер улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, от которой у Есении внутри всё переворачивалось. — Я никуда не денусь. Мы же соседки.-Она развернулась и ушла в комнату. Есения стояла и думала о том, что сказала Эмбер правду: она действительно не знала, что ей нужно. Но с каждой минутой, проведённой рядом с этой американкой с пепельными волосами, она начинала догадываться. Лед «Milano Ise Skating Arena» встретил её тишиной. Есения вышла на лёд одна из первых в своей группе, много кого еще не было в Милане. Поэтому это очень хорошее время, весь лед, почти ее. Трибуны, которые через неделю будут реветь на десять тысяч голосов, сейчас зияли пустотой. Пахло холодом, свежей заливкой и тем особенным запахом арены, который она знала с трёх лет — смесью резины от бортов, пластика и чьего-то пота, въевшегося в лёд. Она сделала шаг, второй, оттолкнулась и поехала. Не к центру, не разминаться, а к борту, к самому краю, где лёд ещё не тронули коньки других фигуристов. Есения остановилась. Нагнулась. И провела ладонью по поверхности — медленно, благоговейно, как гладят что-то живое. Лёд был холодным, чуть влажным, идеально гладким. Она закрыла глаза на секунду. — Здравствуй, — шепнула по-русски. — Прими меня. Пожалуйста. Я очень постараюсь не подвести. Пальцы оставили на поверхности тонкий влажный след, который тут же начал затягиваться ледяной крошкой. — Еся, не замораживай руку, — раздался знакомый голос с борта. Этери Георгиевна стояла у выхода на лёд, скрестив руки на груди, в своем неизменном пальто — Давай, работаем. Есения поднялась, улыбнулась ей — коротко, понимающе — и оттолкнулась. Разминка была привычной, доведённой до автоматизма. Дуги, скобки, перетяжки, круги в одну сторону, в другую. Есения слушала своё тело — оно отзывалось вязко, с неохотой, как всегда бывает на новой арене, когда лёд ещё «чужой», незнакомый, и конёк ведёт себя иначе, чем дома в «Центре ЭГ». — Прогрейся нормально, — донеслось с борта. — Не торопись. Она кивнула, не оборачиваясь. Этери видела её насквозь — знала, что Есения хочет сразу прыгать, проверить, что работает, а что нет. Но спешить нельзя. Никак нельзя. Минут через пять она подъехала к борту. Этери уже стояла со своим фирменным лицом. — Готова?-спросила Тутберидзе — Всегда.-легкая улыбка — С чего начнём? — С четверного сальхова. Самый надёжный. Этери кивнула. Есения оттолкнулась, набрала скорость. Дуга назад-наружу, мощный толчок ребром, группировка — и вращение в воздухе. Она чувствовала каждый градус поворота, каждую мышцу, каждую долю секунды. Приземление. Чисто. Выезд на одной ноге, рука вверх, ни секунды сомнения. — Хорошо, — крикнула Этери. — Но корпус чуть раньше ушёл. Добавь жёсткости в спине. Есения подъехала к борту, чуть сбавляя скорость. Этери подалась вперёд, опираясь руками на борт. — Чувствуешь? — Чувствую. Немного перекрутила, из-за этого приземление было на зубец. — Вот именно. Второй прыжок делай с акцентом на выезд, а не на обороты. Обороты у тебя есть, их достаточно. — Поняла. Следующий — четверной тулуп. Он шёл тяжелее, всегда шёл тяжелее из-за травмированной лодыжки, которая требовала более жёсткой постановки зуба. Есения разогналась, прыгнула... И выехала с помаркой. Рука коснулась льда — рефлекторно, чтобы удержать равновесие. — Чёрт, — выдохнула она, отряхивая перчатку. — Не чёрт, — Этери была уже рядом, когда Есения подъехала. — Работай стопой жёстче. Ты боишься лодыжку нагрузить, я вижу. Но если не дашь нагрузку сейчас, на соревнованиях она даст сбой. Нужно найти баланс. — Знаю. — Есения провела рукой по лицу, стирая холодный пот. — Просто... — Знаю, что ты знаешь. — Этери чуть смягчила тон. — Давай ещё раз. И не думай о боли. Думай о прыжке. Она попробовала снова. Четверной тулуп — на этот раз чище, без касания, но с микропомаркой на выезде. — Уже лучше, — кивнула Этери. — Теперь лутц. Лутц. Самый коварный. Из-за того самого падения, из-за травмы, из-за того, что при заходе на него нагрузка на правую ногу распределяется иначе. Есения подъехала к борту, сделала глубокий вдох. — Я готова. Она пошла на заход. Длинная дуга назад-наружу на левой ноге, зубцовый толчок правой — и прыжок. В воздухе что-то пошло не так. Потеря центровки, микроскопическое смещение корпуса — и при приземлении колено приняло удар жёстче, чем нужно. Оранжевая вспышка боли пронзила ногу от бедра до щиколотки. Есения выехала, но в глазах на секунду потемнело. — Еся! — Этери подалось вперёд. — Что? — Ничего... — она проехала ещё немного, сбавляя скорость. — Нормально. Всё нормально. — Не ври мне. Я вижу. Есения подъехала к борту, оперлась руками. Лодыжка пульсировала болью в такт сердцу, колено ныло тупым, въевшимся гулом. — Просто... напомнило о себе, — призналась она тихо, чтобы не слышали другие фигуристы, которые уже выходили на лёд. — При приземлении. — Сильно? — Жить буду. Но... не идеально.-Этери смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё: и тревога, и любовь, и тренерская беспощадность, и материнское желание уберечь. — Давай аккуратно, — сказала наконец. — Слушай тело. Если боль сильная — не добивай. Но если просто фоново — работаем. Выбор за тобой. Есения кивнула. Оттолкнулась. Пошла на следующий прыжок. Дальше была работа над каскадами. Тройной лутц — тройной тулуп — чисто, как по учебнику. Четверной тулуп — тройной тулуп — с микропомаркой, но Этери кивнула: засчитывается. Четверной сальхов — тройной тулуп — идеально, чисто, как в лучшие годы. — Так держать, — крикнула Этери. Еще один — четверной лутц — тройной тулуп. Тот самый каскад, который должен был стать её оружием в произвольной. Есения собралась. Вдох-выдох. Заход. Зубец в лёд — и прыжок. Приземление. Идеально. Второй прыжок. Тройной тулуп — чисто, выезд на одной ноге, рука вверх. — Хорошо! — выдохнула она, проезжая мимо Этери, и та коротко улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то заставляла девчонок в «Хрустальном» умирать на льду. — Молодец, — сказала Этери, когда Есения подъехала. — Именно так. Запомни это чувство. И на старте — точно так же. — А теперь? — спросила Есения, тяжело дыша. — А теперь четверной-четверной. Один раз. Просто попробовать, насколько готова. Каскад четверной тулуп — четверной тулуп. То, что она делала на старте одна в мире. То, что могло стать её козырем. То, что на тренировках в Москве выходило через раз. Она разогналась. Прыжок. Первый четверной — чисто. Группировка, вращение, приземление — и сразу толчок на второй. Но центр тяжести уже ушёл. Второй прыжок пошёл криво, перекрут, и при приземлении колено снова вспыхнуло болью, лодыжка подломилась, и Есения едва устояла, выбросив руки в стороны, коснувшись льда пальцами. — Всё, — крикнула Этери. — Хватит.-Есения проехала к борту, тяжело дыша. Лодыжка горела огнём.-Руку не зашибла? — Нет, всё... — она выдохнула. — Не готов ещё. — И не надо его готовить здесь. — Этери посмотрела на неё пристально. — Программа у тебя без четверного-четверного. Не рискуй. Ещё успеешь натренировать после Олимпиады. — Если после Олимпиады что-то останется от меня. — усмехнулась Есения. — Останется, — твёрдо сказала Этери. — Ты у меня живучая. Последним элементом был тройной аксель. Самый страшный прыжок для многих фигуристок. Единственный прыжок, который прыгается с движения вперёд. Тот, на котором ломались судьбы и карьеры. Есения любила его. Любила странной, болезненной любовью — как любят то, что может тебя убить, но пока что только ласкает. Разбег. Прыжок. Три с половиной оборота в воздухе, и — приземление. Чисто. Мягко. Как кошка. Этери лишь кивнула. — Вот это наш уровень! — крикнула она. — Ещё раз! Второй — чисто. Третий — с помаркой, но выстояла. — Хватит, — остановила Этери. — Тренировка окончена. — Ещё минуту... — Я сказала — хватит. — Голос не терпел возражений. — Ты не железная. И колено не железное. Для первой тренировки хорошо. Ты почувствовала лед.  Есения вздохнула, но послушалась. Подъехала к борту, оперлась руками, перевела дыхание. Тело гудело — тем приятным усталым гулом, когда мышцы получили своё и благодарят за работу. Этери протянула ей бутылку с водой. — Пей. И иди переодевайся. Жду тебя у выхода, поговорим. Через полчаса они шли по коридору арены — Этери чуть впереди, Есения чуть сзади, прихрамывая на правую ногу, но стараясь не подавать виду. — Колено? — спросила Этери, не оборачиваясь. — Фоново, — ответила Есения. — После того лутца напомнило о себе. И лодыжка... — Сделай компресс сегодня. И завтра на тренировке без фанатизма. Нам нужна ты целая на короткую, а не рекорды на тренировках. Еще есть несколько тренировок 12,15,16 и утро 17 — Знаю. Они вышли в холл, где уже суетились волонтёры, спортсмены, тренеры. Этери остановилась у окна с видом на Милан, повернулась к Есении. — Садись, — кивнула на скамейку у стены. — Поговорим. Есения села, вытянула больную ногу. Этери осталась стоять — так ей было привычнее. — Третья Олимпиада, Еся, — начала она без предисловий. — Третья. Это не просто старт. Это твоя история. То, что останется после тебя. — Я знаю, мам. — Знала бы — не дёргалась бы так на каскадах. — Этери вздохнула. — Я понимаю, что ты хочешь всё и сразу. Понимаю, что внутри сидит этот червь — «доказать», «показать», «не подвести». Но если ты сейчас разобьёшь колено на тренировке, доказывать будет нечем. — Не разобью. — Посмотрим. — Этери помолчала. — Как ты вообще? Внутренне? Я не про колено. Есения отвела глаза. Слишком прямой вопрос. Слишком сложный ответ. — Нормально, — сказала она наконец. — Вроде собралась. — Врёшь. — Немного. — Насколько? — На... — Есения вздохнула. — Настолько, что ночью не сплю. Настолько, что с Эмбер этой сдружилась, потому что с ней легче, чем с собой. Настолько, что на звонки Марка отвечаю с чувством вины. Этери слушала молча, не перебивая. — Я боюсь, — призналась Есения тихо. — Не так, как раньше. Раньше я боялась подвести вас, тренеров, страну. А теперь я боюсь подвести себя. Потому что если я сейчас не соберусь... если опять провалюсь... мне не на кого будет свалить. Только на себя. — А раньше было на кого? — Раньше было на возраст, на травмы, на судей, на обстоятельства. — Она горько усмехнулась. — Теперь обстоятельства — это я сама. Этери села рядом — впервые за весь разговор. Положила свою сухую, тёплую ладонь на Есенину руку. — Послушай меня внимательно. Ты прошла через столько, сколько другие не проходят за всю жизнь. Ты пережила Пхенчхан, где тебя просто съели. Ты пережила травму, после которой врачи говорили — всё, хватит. Ты пережила эту дурацкую нейтральность, которая, я знаю, разъедает тебя изнутри. И ты здесь. Ты на льду. Ты прыгаешь четверные через боль. — И что? — А то, что ты уже победила. — Этери сжала её руку. — Медаль — это просто цифры на табло. А то, что ты сделала, чтобы сюда попасть — это твоя настоящая победа. И я тобой горжусь. Каким бы ни был результат. У Есении защипало в глазах. Она быстро моргнула, отворачиваясь к окну. — Не раскисай, — строго добавила Этери, но в голосе была та самая теплота, которую Есения знала с детства. — Раскисать будешь после. А сейчас — держи спину. Ты Есения Ильинская. Спортсмены не плачут  — Плачут, — всхлипнула Есения, вытирая глаза. — Ладно, плачут. — Этери улыбнулась. — Но в одиночку. В душе. Чтобы никто не видел. — Вы меня сейчас видели. — Я не в счёт. Я твой тренер, с которым ты прожила все свое детство, мне можно. — Она встала, поправила куртку. — Ладно, иди отдыхай. Компресс на ногу, горячий душ, и чтоб поела нормально. Вечером позвоню, проверю. — Мам... — Что? — Спасибо. Этери обернулась уже на ходу. Посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Работаем дальше, — сказала она любимую фразу и ушла по коридору — прямая, несгибаемая, похожая на ту самую стену, о которую разбиваются все штормы. Есения смотрела ей вслед и думала о том, что, наверное, именно ради таких моментов и стоит жить. Когда кто-то верит в тебя больше, чем ты сама. Обед в олимпийской столовой был делом быстрым и функциональным — пластиковые подносы, еда под крышками, очереди из спортсменов в экипировках разных сборных. Но сегодня Есения почти не притронулась к пасте, которую ей наложили. Крутила вилкой макароны, слушала вполуха, как Настя Губанова рассказывала что-то про итальянское вино, которое вчера пили грузинские фигуристы, хотя пить в деревне нельзя, но кто же проверяет. — Есь, ты вообще с нами? — Губанова ткнула её локтем. — А? Да, слушаю. — Не слушаешь ты. — Настя прищурилась. — Ты где витаешь? — В Милане, — улыбнулась Есения. — В смысле — здесь. Просто задумалась. — О чём? — Ни о чём. — Врёшь. — Немного.-она рассмеялась  Петр Гуменник, сидевший напротив, оторвался от своей тарелки с ризотто и посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. — Оставь человека, Насть. Видишь, у неё режим думания. — Думалка перегрелась, — вставил Ника Егадзе, сидевший рядом с Петром, и улыбнулся — той самой улыбкой, из-за которой у грузинских фанаток сердце ёкало. — Надо проветривать. — Точно, — подхватила Лиза Туктамышева, которая в свои 29 была на этой Олимпиаде скорее легендой, чем действующей спортсменкой, но приехала поддержать молодёжь и заодно поработать на телевидении. — Предлагаю после обеда устроить променад. Милан не для того построили, чтобы мы в четырёх стенах сидели. — Я за, — отозвалась Настя Метелкина, парница, которая обычно была тише воды, ниже травы, но сегодня, кажется, тоже хотела вырваться из олимпийского пузыря. Есения посмотрела на Мишу Шайдорова, который молча доедал свою порцию с видом человека, привыкшего, что казахи всегда всё доедают до конца. Он поймал её взгляд и пожал плечами: — А почему бы и нет? Пока погода хорошая. Завтра, говорят, дождь обещали. — Значит, решено, — Губанова хлопнула ладонью по столу. — Через полчаса у главного входа. Форма одежды — свободная, но чтоб без провокаций. — Ой, да иди ты, — махнула рукой Лиза. — Кто на нас смотреть будет? Мы ж не звёзды Голливуда. — Ты — да, — усмехнулся Ника. — А мы так, массовка. — Язык прикуси, грузин, — беззлобно огрызнулась Лиза. — Ешь свой хинкали мысленно. — Это пельмени, женщина. Не путай святое.-Есения улыбнулась, глядя на эту перепалку. Было в этом что-то родное, домашнее — когда свои собираются вместе и могут шутить, даже несмотря на флаги, запреты и политику. — А Гленн свою не позовёшь? — вдруг спросил Петр, глядя на неё с каким-то странным выражением — то ли любопытство, то ли проверка. Есения замерла с вилкой в руке. — Кого? — Ну, американку свою. С которой вы тиктоки снимаете. Эмбер. — Она не моя, — слишком быстро ответила Есения. — И вообще, она сегодня с командой USA на тактическом собрании. У них там какие-то разборы перед стартом. — Жалко, — пожал плечами Петр. — Весёлая вроде. — Весёлая, — тихо согласилась Есения и уткнулась в тарелку, чтобы никто не видел её лица. Через полчаса они встретились у главного входа. Солнце уже поднялось высоко, Милан встречал их тем особенным светом, который бывает только в конце зимы, когда воздух ещё прохладный, но лучи уже по-весеннему тёплые. Компания подобралась пёстрая. Настя Губанова — в ярко-розовой толстовке, с вечно горящими глазами и готовностью смеяться над любой шуткой. Ника Егадзе — в чёрном, с лёгкой небритостью и той особенной грузинской грацией, которая делала его похожим на молодого артиста балета. Петр Гуменник — в бело-бирюзовой олимпийской куртке, с вечно задумчивым лицом философа, который случайно оказался на льду. Лиза Туктамышева — в стильном пальто, привезённом специально для таких выходов, с идеальным макияжем и видом голливудской дивы на каникулах. Настя Метелкина — скромно, в джинсах и толстовке, всё время чуть позади, но с тёплой улыбкой. Миша Шайдоров — высокий, спокойный, с тем особым казахским достоинством, которое чувствовалось в каждом движении. И Есения. В своих неизменных черных брюках, толстовке нейтральной сборной, с собранными в хвост волосами и глазами, которые сегодня казались особенно зелёными на миланском солнце. — Куда идём? — спросила Настя Метелкина, оглядываясь по сторонам. — К Дуомо, — ответила Лиза тоном, не терпящим возражений. — Кто был в Милане и не видел Дуомо, тот не был в Милане. Это закон. — Там же туристов тьма, — поморщился Ника. — А мы кто? — Лиза подняла бровь. — Местные? Мы те же туристы, только с олимпийскими бейджами. — Логично, — кивнул Петр. — Пошли к Дуомо. Они двинулись по улицам, постепенно выбираясь из района деревни в сторону центра. Милан встречал их запахами кофе из маленьких кофеен, свежей выпечки из пекарен и выхлопными газами мотороллеров, которые проносились мимо, игнорируя все правила дорожного движения. — Итальянцы сумасшедшие, — заметил Миша, когда очередной скутер чуть не сбил их на переходе. — Они вообще ПДД изучают? — Зачем? — усмехнулась Губанова. — У них есть господь бог и гудок. Если погудеть — бог убережёт. Компания рассмеялась. Настя Метелкина шла рядом с Есенией, чуть сзади, и в какой-то момент тронула её за локоть. — Ты как? — спросила тихо, чтобы не слышали остальные. — Нормально. — Есения улыбнулась ей. — А ты? — Тоже нормально. — Настя помолчала. — Страшно немного. Первая Олимпиада всё-таки. — Пройдёт. — Есения сжала её руку. — Ты главное в парном не думай о баллах. Думайте друг о друге. И всё получится. — Лука говорит то же самое. — Настя улыбнулась, имея в виду своего партнёра. — Но когда выходишь на лёд, всё равно забываешь. — Это нормально. — Есения кивнула. — Я на третьей, а всё равно забываю. Они шли дальше, слушая, как впереди Губанова травит байки про свои первые соревнования, как Ника подкалывает её грузинским акцентом, как Петр вставляет философские замечания, а Лиза хохочет так, что прохожие оборачиваются. Дуомо возник перед ними внезапно — как будто материализовался из воздуха за очередным поворотом. Огромный, беломраморный, кружевной, с тысячами шпилей, устремлённых в небо, он подавлял и восхищал одновременно. — Ничего себе, — выдохнула Настя Метелкина, запрокидывая голову. — Это же... сколько можно смотреть? — Вечность, — ответил Петр. — Говорят, его строили почти шесть веков. — И достроили? — уточнил Ника. — Как видишь. Площадь перед собором кишела людьми. Туристы, голуби, уличные торговцы, какие-то артисты, играющие на скрипках, очереди на вход в собор — всё смешалось в пёструю, шумную толпу. — Нас сейчас узнают, — шепнула Губанова, оглядываясь. — И что? — Лиза пожала плечами. — Мы не на допинг-контроле. Пусть узнают. И действительно, через несколько минут к ним подошла группа девушек с японскими флагами на щеках. — Вы фигуристы? — спросила одна на ломаном английском. — О, Петр! Миша! Можно фото? Петр и Миша переглянулись, вздохнули, но кивнули. Через минуту они уже стояли в обнимку с японскими фанатками, которые визжали так, будто выиграли в лотерею. — Звезды, — усмехнулась Есения, глядя на это. — А ты не завидуй, — толкнула её локтем Губанова. — Твои фанаты тоже где-то есть. Просто они пока не нашли тебя. — Мои фанаты сидят в телефонах и пишут комментарии про то, что я дружу не с теми, — горько усмехнулась Есения. Губанова посмотрела на неё внимательно. — Ты про Гленн? — Про неё в том числе. — Слушай, — Настя взяла её под руку, отводя чуть в сторону от остальных. — Можешь считать, что я лезу не в своё дело. Но я вижу, как ты светишься, когда про неё говоришь. Даже сейчас, когда пытаешься делать вид, что тебе всё равно. — Я не светлюсь.-решительно сказала она — Светишься. — Губанова вздохнула. — Есь, я тебя сто лет знаю. Ты моя подруга. И я вижу, когда ты счастлива, а когда делаешь вид. С Марком ты последние полгода делала вид. А сейчас... — А что сейчас? — А сейчас ты живая.-Есения замолчала. Смотрела на Дуомо, на этих японских девушек, которые всё ещё фоткались с Петром и Мишей, на голубей, взлетающих с площади, на солнце, отражающееся в тысячах окон. — Я не знаю, что мне делать, Насть, — призналась она тихо. — У меня там Марк, который любит меня и сходит с ума от ревности. У меня здесь Эмбер, от которой у меня внутри всё переворачивается. У меня через неделю старт, на который я потратила всю жизнь. И я не знаю, как это всё совместить. — А ты не совмещай, — просто ответила Губанова. — Ты просто живи. Чувствуй. А решение придёт. Оно всегда приходит, если не заставлять себя. —Умная типа? —Типа. — Губанова усмехнулась. — Я тоже через это проходила. Не с девушкой, но с выбором. И знаешь что? Правильный выбор — тот, после которого ты просыпаешься и тебе хочется жить, а не выживать.-Они стояли, обнявшись, посреди миланской площади, и Есения вдруг почувствовала что-то похожее на облегчение. — Эй, девчонки! — крикнула Лиза от входа в собор. — Идите сюда! Тут внутри вообще космос! Они вошли внутрь. И действительно — космос. Огромные своды, цветные витражи, через которые солнце лилось разноцветными лучами, запах ладана и свечей, тишина, которая казалась почти осязаемой после шумной площади. Компания разбрелась кто куда. Петр и Ника ушли рассматривать какие-то древние надписи на стенах. Миша фотографировал витражи на телефон. Лиза с Настей Метелкиной зажгли свечи у какой-то статуи — Лиза что-то шептала, Настя просто стояла с закрытыми глазами. Есения отошла в сторону, села на скамью в самом конце, у колонны. Смотрела на алтарь, на свет, льющийся сверху, и думала. О том, что в этой тишине, в этом месте, где молятся тысячи людей каждый день, её собственные проблемы казались одновременно и огромными, и крошечными. — О чём думаешь? — Губанова опустилась рядом. — О том, что я, наверное, первый раз за долгое время чувствую себя... в покое. — Есения улыбнулась. — Странно, да? В соборе, посреди Милана, перед Олимпиадой. — Не странно. — Настя взяла её за руку. — Нормально. Ты имеешь право на покой. — А ты о чём думала, когда свечку ставила? — О том, чтобы не упасть в программе, — честно призналась Губанова, и они обе рассмеялись — тихо, чтобы не нарушать тишину. Из-за колонны вышел Ника. — Вы чего тут хихикаете? Идёмте, там Миша нашёл кафе, где делают настоящее джелато. Говорит, самое вкусное в Милане. — Миша разбирается в мороженом? — удивилась Губанова. — Миша разбирается во всём, что можно съесть, — усмехнулся Ника. — Пошли, пока он не съел всё без нас. Кафе оказалось маленьким, спрятанным в узком переулке за собором. Несколько столиков на улице, разноцветные шарики мороженого в стеклянных витринах, улыбчивая итальянка за прилавком. — Я беру фисташковое и шоколадное, — объявила Лиза, первой подходя к витрине. — Итальянское джелато — это отдельный вид искусства. — А мне клубнику и лимон, — Настя Метелкина заглядывала через плечо. — Я буду страчиателлу, — Петр подошёл к выбору основательно, как к составлению программы. — Мне шоколад и что-нибудь ореховое, — Есения улыбнулась продавщице. -Я уже закал тебе-сказал Ника.-Я помню, что ты любишь-Еся посмотрела на него и на секунду задумалась «а почему мы расстались?». Но потом ее накрыло хорошее чувство, она была рада что они остались друзьями. Это правильный выбор Они уселись за столиками, расставив разноцветные стаканчики. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая узкие улочки в золотистый цвет. — За что пьём? — спросил Ника, поднимая свой стаканчик с мороженым как бокал. — За то, чтобы у всех всё получилось, — сказала Лиза. — За лёд, — добавил Петр. — За дружбу, — улыбнулась Настя Губанова. — За то, что мы есть друг у друга. Даже когда вокруг всё летит в тартарары. — За это обязательно, — кивнул Миша. Они чокнулись стаканчиками, и мороженое было восхитительным — таяло на языке, оставляя послевкусие счастья и Италии. — А знаете, — сказала вдруг Настя Метелкина, — я тут подумала... Мы все из разных стран, у нас разные флаги, разные федерации, разные тренеры. Но здесь, сейчас — мы просто люди. Которые понимают друг друга без слов. Это же удивительно, да? — Это и есть Олимпиада, — ответил Петр. — Настоящая. Не та, что в телевизоре. Есения смотрела на них — на этих людей, которые стали ей семьёй за годы спорта. На Петра, с которым они вместе выступают за страну без флага, показывают, что у них сильные спортсмены. На Настю Губанову, которая всегда знала, что сказать в трудную минуту. На Нику, который улыбался так, что мир вокруг становился светлее. На Лизу — легенду, которая всё ещё была в строю, хоть уже и по другую сторону борта, в роли тренера, журналиста. На тихую Настю Метелкину, в которой скрывалась удивительная сила. На Мишу — спокойного, надёжного, как степь. И думала о том, что где-то там, в другой части города, Эмбер сидит на тактическом собрании и, наверное, тоже думает о ней. — Эй, Есь, — окликнула Губанова. — Ты с нами? — Я с вами, — ответила Есения и улыбнулась. — Всегда с вами. Солнце садилось над Миланом. А здесь и сейчас — было просто счастье. Маленькое, человеческое, с привкусом итальянского джелато и дружеского тепла. Эмбер листала ленту, лёжа на кровати в своей комнате. За окном уже стемнело, Милан переливался огнями, но шторы блэкаут были задвинуты плотно — она любила темноту, когда нужно было остаться наедине с мыслями. Мыслей было много. Собрание команды USA прошло как обычно — тренеры что-то говорили о тактике, о прыжках, о том, что "ты можешь, Эмбер, просто соберись". Она кивала, улыбалась, делала заметки в телефоне, но краем сознания всё время возвращалась к утру. К пробежке. К тому, как Есения стояла на пороге её комнаты в семь утра и говорила: "Составишь компанию?". К тому, как они бежали по парку, дыша в такт, и молчание между ними было таким же тёплым, как миланское солнце. К тому, как Есения смотрела на неё, когда думала, что Эмбер не видит. Телефон завибрировал — уведомление из инстаграма. Эмбер лениво провела пальцем по экрану, ожидая очередной рекламы или поста кого-то из бесчисленных знакомых фигуристов. И замерла. yesenia_ilinskaya_official только что опубликовал(а) пост. Сердце пропустило удар. Эмбер нажала на уведомление, даже не успев подумать, зачем она так торопится. Фото 1/5 Дуомо на закате. Огромный, беломраморный, кружевной — именно таким она видела его сегодня, когда проходила мимо с командой. Но на фото он был ещё красивее. Или это просто потому, что фотографировала Есения? Фото 2/5 Есения, Настя Губанова и Лиза Туктамышева, обнявшись, смеются в камеру. Живые, настоящие, без позы. Фото 3/5 Ника Эгадзе и Петр Гуменник стоят у входа в собор, оба в чёрном, оба серьёзные, как на портрете. Петр чуть улыбается, Ника смотрит куда-то в сторону, но в кадре есть что-то кинематографичное. Фото 4/5 Есения и Миша Шайдоров с разноцветным стаканчиком джелато, поднятым вверх, как трофей. На заднем плане — размытые силуэты итальянской улочки. Фото 5/5 Общее фото всей компании. Они сидят за столиком маленького кафе, вокруг — разноцветные стаканчики с мороженым, солнце золотит волосы, все улыбаются. Настя Губанова обнимает Есению за плечи, та склонила голову ей на плечо и улыбается — той самой улыбкой, которую Эмбер уже научилась различать. Настоящей. Подпись под постом была длинной, тёплой, на двух языках — русском и английском. рус: Сегодня был особенный день. Мы выбрались всей компанией погулять по Милану — Настя, Лиза, Петя, Ника, Настя М, Миша. Иногда так важно просто остановиться, выдохнуть и вспомнить, что ты не один. Даже когда вокруг олимпийское безумие, даже когда мысли только о прыжках и баллах — есть люди, которые рядом. Которые понимают без слов. Отдельно хочу пожелать удачи Нике, Мише и Пете — у вас прокаты послезавтра. Я буду болеть за вас всем сердцем. Вы невероятные, вы сильные, вы справитесь. Лёд будет вашим. ❤️ P.S. Джелато в Милане — это отдельный вид искусства. Миша, спасибо за наводку 🍦 eng: Today was a special day. We went for a walk around Milan with the whole company — Nastya, Liza, Petr, Nika, Nastya M, Misha. Sometimes it's so important to just stop, breathe out and remember that you are not alone. Even when there's Olympic madness around, even when your thoughts are only about jumps and scores — there are people who are there. Who understand without words. I especially want to wish good luck to Nika, Misha and Petr — you have your skates the day after tomorrow. I will cheer for you with all my heart. You are incredible, you are strong, you can do it. The ice will be yours. ❤️ P.S. Gelato in Milan is a separate art form. Misha, thanks for the tip 🍦 Эмбер смотрела на экран и чувствовала, как внутри разворачивается что-то тяжёлое и липкое. Она перечитала подпись ещё раз. Потом ещё. «Вы невероятные, вы сильные, вы справитесь». «Я буду болеть за вас всем сердцем». «Лёд будет вашим». Красивые слова. Тёплые. Поддерживающие. Для них. Для Ники, Миши, Пети. Для друзей, с которыми Есения ела джелато, смеялась, обнималась на фоне Дуомо. Для всех, кроме неё. Эмбер отложила телефон, закрыла глаза. Открыла. Снова взяла телефон. Пролистала фотографии — медленно, внимательно, вглядываясь в каждую деталь. Вот Ника и Петр у входа. Ника, который, судя по комментариям в интернете, когда-то встречался с Есенией. Ника, которого она обнимала после проката. Ника, с которым у неё "просто дружба". Вот общее фото. Есения сидит, прижавшись к Насте Губановой, и выглядит... счастливой. Спокойной. Домашней. И Эмбер нет на этом фото. Её нет в этой компании. Её нет в этом дне. Её нет в этом "мы", о котором Есения пишет с такой теплотой. — Глупо, — сказала она вслух в пустой комнате. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Это просто друзья. У неё есть друзья. Она имеет право. Но липкое чувство не уходило. Оно росло, расползалось по груди, сжимало горло. Эмбер вспомнила, как они бежали утром по парку, как Есения сбавила темп, чтобы она могла дышать ровнее, как смотрела на неё, когда думала, что Эмбер не видит. Это было её. Только её. А теперь — этот пост. Эти тёплые слова для других. Эти улыбки на фотографиях, на которых её нет. — Ты ревнуешь, — прошептала она себе. — Ты, идиотка, ревнуешь её к её друзьям. Телефон снова завибрировал. Уведомление из инстаграма. Она открыла уведомление. Под постом Есении было уже несколько сотен комментариев. Люди писали поддержку, восхищались фотографиями, желали удачи. Кто-то спрашивал, почему нет американской подруги. Кто-то шипперил её с Губановой. Кто-то писал гадости про нейтральный статус. Эмбер смотрела на эти фото и комментарии и не знала, что чувствовать. Ревность? Обиду? Тоску? Желание провалиться сквозь землю? Интересно Есения хотела бы погулять так с ней? Если да, почему тогда она не позвала? Почему утром на пробежке было так тепло, а днём она ушла с друзьями, даже не спросив? Почему в этом посте, полном тёплых слов для других, нет ни одного слова для неё? — Потому что ты никто, — сказала себе Эмбер. — Ты просто соседка, с которой весело бегать по утрам. Просто американка, с которой она сняла пару тиктоков. Просто... Она не договорила. Не смогла. Телефон выпал из рук, упал на кровать. Эмбер закрыла лицо ладонями. Внутри бушевало что-то, чему она не могла подобрать названия. Злость? На Есению? На себя? Она же не её девушка. Она не имеет права ревновать. Не имеет права хотеть быть на этих фотографиях. Не имеет права ждать, что Есения будет писать тёплые слова и для неё тоже. Но хотела. Очень хотела. Эмбер вспомнила, как смотрела на Есению утром, когда та бежала впереди, чуть сбавляя темп, чтобы Эмбер могла догнать. Как думала: "Я хочу, чтобы это никогда не кончалось". Как ловила себя на том, что улыбается просто от того, что она рядом. А теперь — этот пост. Эти фотографии. Эти слова для других. — Идиотка, — прошептала она в пустоту. — Влюбилась, как дура. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Окончательное. Эмбер замерла. Влюбилась? Она села на кровати, уставившись в дверь, за которой, в нескольких метрах, сейчас, наверное, лежит Есения, листает комментарии под своим постом и даже не подозревает, что творится у соседки за стеной. — Нет, — сказала она вслух. — Нет, нет, нет. Это просто дружба. Просто симпатия. Просто... Она не договорила. Потому что врать себе было бесполезно. Телефон снова завибрировал. На этот раз — прямой эфир от кого-то из фигуристов. Эмбер не смотрела. Она смотрела на дверь. Между ними — несколько метров и целая пропасть. — Что ты со мной делаешь? — прошептала она, обращаясь, то ли к Есении, то ли к себе. В комнате было тихо. Только кондиционер гудел свою бесконечную песню. Только сердце стучало где-то в горле. Эмбер вернулась в кровать, взяла телефон, снова открыла пост. Потом открыла чат с Есенией. Напечатала: Эмбер: Привет. Видела твой пост. Красивые фото. Стерла. Эмбер: Ты где сейчас? Стерла. Эмбер: Я скучаю. Стерла. Отложила телефон. Закрыла глаза. В темноте, за плотными шторами, Милан жил своей ночной жизнью. Где-то играла музыка, смеялись люди, влюблённые целовались на мостах через каналы. А здесь, в комнате, Эмбер Гленн, первый номер Америки, лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри разрастается что-то, чему она не могла дать названия, но что отзывалось болью при каждом вздохе. Ревность? Тоска? Любовь? Она не знала. Она знала только одно: завтра утром она снова постучит в дверь напротив. И если Есения откроет — она будет самым счастливым человеком в Милане. А если нет... Она не позволяла себе думать об этом. В соседней комнате Есения лежала на кровати, глядя в потолок, и смотрела на телефон. Почему Эмбер молчит? Почему не написала? Почему не лайкнула пост, не прокомментировала, ничего? Есения открыла их чат. Последнее сообщение было от утра — Эмбер написала "спасибо за пробежку", она ответила "обращайся". И всё. Она напечатала: Есения: Привет. Ты как? Посмотрела на сообщение. Подумала. Стерла. Есения: Спала уже? Снова стерла. Есения: Эм? Палец завис над кнопкой отправления. Она вспомнила, как Эмбер смотрела на неё утром. Как улыбалась. Как обняла на прощание — слишком коротко и слишком долго одновременно. — Что ты со мной делаешь? — прошептала Есения в пустоту, обращаясь к стене, за которой, в нескольких метрах, лежала Эмбер. Стена молчала. Телефон молчал. Две девушки в двух соседних комнатах смотрели в потолок, чувствуя одно и то же, и боялись признаться в этом даже себе. А Милан светил огнями за плотными шторами, не подозревая, какие бури бушуют в двух сердцах на седьмом этаже корпуса С. Есени написали. Писал Ника, писал Марк. Ника извинился, что возможно перегнул сегодня, что не хотел показаться странным человеком. Просто извинился и спросил как она.  Еся знала, что у него есть девушка и была безумно рада за него. Они выросли вдвоём в отношениях и теперь являлись опорой друг для друга после расставания. Это согревало душу. Марк писал с ревностью, говорил, что она должна была спросить можно ли пойти гулять, если в компании есть Ника. Спрашивал почему она не отвечает ему, почему не берет трубки. Он был на взводе. Девушка не отвечала.  Она встала с кровати. Колено отозвалось тупой, ноющей болью, как только она опустила ноги на пол — напоминание о сегодняшнем прыжке, о том злополучном лутце, который аукнулся даже спустя много часов. Есения поморщилась, достала из сумки эластичный бинт и гелевый компресс. Движения были отработаны до автоматизма — виток за витком, не слишком туго, не слишком свободно. Холод геля приятно обжёг кожу, успокаивая воспаление. Она сидела на кровати, глядя на забинтованное колено, и думала о том, что это, наверное, единственная часть её тела, которая никогда не врёт. Если болит — значит, было что-то не так. Если ноет — значит, завтра нужно быть осторожнее. Но думала она не о колене. Она смотрела на дверь. Там, за ней, в нескольких метрах, лежала Эмбер. Молчала. Не писала. Не лайкала пост. Ничего. Есения открыла инстаграм. Снова пролистала свой пост — фотографии, тёплые слова для Ники, Миши, Пети. Сотни комментариев. Лайки от знакомых и незнакомых людей. От Эмбер не было ничего. Ни лайка. Ни комментария. Ни даже просмотра сторис, хотя Есения видела, что она была онлайн полчаса назад. — Что с тобой? — прошептала она в пустоту. — Почему ты молчишь? Она отложила телефон, закрыла глаза. Открыла. Снова взяла телефон. Посмотрела на фотографии Эмбер в инстаграме — вот она смеётся с командой USA, вот показывает бицепс в тиктоке, вот стоит с мороженым на фоне Милана. Такая живая. Такая настоящая. Такая... — Чёрт, — выдохнула она. Встала. Подошла к двери. Открыла. Вышла в коридор. И замерла. Дверь напротив. Серая, безликая, такая же, как все двери в этом коридоре. Но за ней — Эмбер. С её сумасшедшими глазами, с её веснушками, с её улыбкой, от которой у Есении внутри всё переворачивалось. Она стояла и смотрела на эту дверь. Рука поднялась, чтобы постучать. И замерла в воздухе. — Что я делаю? — прошептала она в пустоту. — Зачем я здесь? Ответа не было. Только гул кондиционера где-то в конце коридора и тишина. Она опустила руку. Потом снова подняла. — Просто постучи, — сказала она себе. — Просто спроси, как она. Просто... Дверь напротив открылась. Есения замерла. На пороге стояла Эмбер. В той же огромной толстовке, в которой была утром, с растрёпанными волосами и глазами — огромными, серо-голубыми, в которых плескалось что-то такое, от чего у Есении внутри всё сжалось в тугой узел. Эмбер тоже замерла. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре олимпийской деревни, разделённые всего парой метров, и смотрели. Секунда. Две. Три. В этих глазах было больше слов, чем они могли бы сказать за всю жизнь. Больше вопросов. Больше ответов. Больше страха. Больше надежды. — Ты... — начала Эмбер, и голос её дрогнул. — Ты тоже не спишь? Есения не ответила. Она просто смотрела. На эти веснушки, которые при тусклом коридорном свете казались россыпью звёзд. На то, как Эмбер кусает губу — нервно, не зная, что сказать дальше. На руки, сжимающие край толстовки так, будто это единственное, что удерживает её на месте. Внутри у Есении всё сжалось. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Мысли путались, разбегались, не складывались в связное предложение. — Я... — выдохнула она. И замолчала. Потому что смотреть в эти глаза и пытаться говорить было невозможно. Слишком много всего. Слишком сильно. — Я ревную, — сказала Эмбер. Тихо. Почти шёпотом. Так, что Есения едва расслышала. Но расслышала. Слова повисли в воздухе. Простые. Честные. Беззащитные. — Я увидела твой пост, — продолжала Эмбер, и голос её дрожал. — Увидела эти фотографии, эти слова для них... и внутри всё перевернулось. Я не имею права. Ты не моя. Мы просто... я не знаю, кто мы. Но я ревную. Я хотела быть там. С тобой. С ними. Я хотела, чтобы ты написала обо мне так же. Хотя бы слово. Хотя бы...-Она не договорила. — Эм... — Прости. — Эмбер провела рукой по лицу, шмыгнула носом. — Прости, я не должна была... это глупо. Ты имеешь право дружить с кем хочешь. Ты имеешь право... — Эмбер. Есения шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Она стояла теперь прямо перед ней. Так близко, что чувствовала её запах — тот самый, утренний, смешанный с чем-то тёплым и родным. — Ты дура, — сказала Есения тихо. Эмбер подняла на неё глаза —растерянные, прекрасные. — Что? — Дура, — повторила Есения. — Потому что не понимаешь. Я тоже ревную. Когда ты с командой. Когда ты смеёшься с кем-то другим. Когда я не знаю, о чём ты думаешь. Я тоже... Она запнулась. Слова кончились. Осталось только то, что было внутри — огромное, тёплое, пугающее. — Я тоже хотела, чтобы ты была там, — прошептала она. — Каждую минуту. Эмбер смотрела на неё, не дыша. В коридоре было тихо. Только где-то далеко хлопнула дверь — кто-то из спортсменов пошёл за водой. — Есения... — выдохнула Эмбер. И это имя в её устах прозвучало как молитва. Они зашли в комнату Гленн. Чтобы их не увидели. Есения подняла руку. Медленно, словно боясь спугнуть, коснулась её щеки. Кожа была тёплой, и такой живой, что у Есении перехватило дыхание. — Можно? — спросила она шёпотом. Эмбер не ответила. Она просто закрыла глаза и чуть подалась вперёд. Их губы встретились. Это не был страстный, голливудский поцелуй. Это было что-то большее — осторожное, робкое, первое. Губы Эмбер были мягкими, и Есения чувствовала, как дрожит её подбородок. Как она боится. Как хочет. Как ждала этого так же сильно, как Есения. Поцелуй длился секунду. Вечность. Миг между прошлым и будущим. Когда они отстранились, Эмбер открыла глаза. В них было безумие. Чистое, светлое, счастливое безумие. — Я... — начала она. — Тсс. — Есения приложила палец к её губам. — Не надо слов. Она взяла Эмбер за руку. Пальцы переплелись сами собой, будто всегда были предназначены для этого. Комната Эмбер была другой, не как у Есении. Здесь пахло ею — тем самым утренним запахом, смешанным с чем-то сладким, наверное, духами, которые она наносила после душа. Дверь закрылась за ними, отсекая внешний мир с его Олимпиадой, ревностью, сомнениями. Эмбер стояла посреди комнаты, всё ещё сжимая руку Есении, и смотрела на неё так, будто боялась, что та исчезнет. — Ты правда здесь? — спросила она тихо. — Правда. — Это не сон? — Не сон. Эмбер шагнула ближе. Ещё ближе. Так, что между ними не осталось расстояния. — Поцелуй меня ещё раз, — попросила она. — Чтобы я поверила. Есения улыбнулась — той самой улыбкой, которую Эмбер уже успела полюбить. И поцеловала. На этот раз поцелуй был другим — глубже, увереннее, дольше. Руки Эмбер легли ей на талию, притягивая ближе, и Есения чувствовала, как бьётся её сердце — быстро, отчаянно, в унисон с её собственным. Они целовались, пока не кончился воздух. Пока голова не пошла кругом. Пока реальность не перестала существовать за пределами этой комнаты. — Я... — выдохнула Эмбер, когда они наконец оторвались друг от друга. — У меня сейчас сердце выпрыгнет. — У меня тоже. — Ты чувствуешь? — Эмбер взяла её руку и приложила к своей груди. — Как оно колотится? Это из-за тебя. Есения чувствовала. Частые, сильные удары под тонкой тканью толстовки. И своё собственное сердце, которое отбивало тот же ритм. — Сумасшествие, — прошептала она. — Безумие, — согласилась Эмбер. — Самое прекрасное безумие в моей жизни. Она обняла Есению — крепко, по-настоящему, уткнувшись носом в её плечо. Есения обняла в ответ, чувствуя, как по телу разливается тепло. Так они и стояли посреди комнаты — две девушки в огромной толстовке и растянутой майке, обнявшись, не в силах отпустить друг друга. — Я боялась, что ты не придёшь, — прошептала Эмбер куда-то в плечо. — Я смотрела на эту дверь и думала: "А вдруг я всё придумала? Вдруг ей просто весело со мной, и ничего больше?" — Не придумала. — А вдруг она с Марком... — Эм. — Есения чуть отстранилась, заглядывая в глаза. — Не надо про Марка. Не сейчас. — Прости. — Эмбер виновато улыбнулась. — Я просто... я не знаю правил. У меня никогда не было такого. Чтобы так. — У меня тоже. — Правда? — Правда. — Есения провела пальцем по её скуле, очерчивая линию веснушек. — Я не знаю, что это. Не знаю, куда нас приведёт. Но здесь и сейчас... я хочу быть здесь. С тобой. Эмбер закрыла глаза, прижимаясь щекой к её ладони. — Это всё, что мне нужно, — сказала она. — Просто будь здесь. Время потеряло значение. Они сидели на кровати Эмбер — просто сидели, обнявшись, говорили ни о чём и обо всём сразу. Эмбер рассказывала про свою собаку, про то, как боится подвести тренеров, про то, что в детстве её дразнили за веснушки. Есения слушала, смеялась, рассказывала в ответ про Этери, про первую Олимпиаду, про то Женю Медведеву, Аню Щербакову Эмбер посмотрела на часы — половина третьего. Они замолчали. Тишина была тёплой, уютной, не давящей. Так бывает только с теми, кому не нужно заполнять паузы словами. — Останься, — вдруг сказала Эмбер. — Пожалуйста. Есения посмотрела на неё. — Ты уверена? — Уверена. — Эмбер сжала её руку. — Я не хочу, чтобы ты уходила. Не сегодня. Не после всего. — А если кто-то узнает? — Кто? — Эмбер усмехнулась. — У нас тут олимпийская деревня, все спят. А если и узнают... плевать. Пусть знают. — Ну это тебе плевать. У меня все старого с этим. Не поймут. Ты смелая  — Нет. — Эмбер покачала головой. — Просто устала бояться. Устала прятаться за "надо" и "нельзя". Я хочу быть собой. Хотя бы одну ночь. Есения смотрела на неё и видела отражение собственных мыслей. — Я тоже устала, — призналась она. — Тогда оставайся. Она осталась. Они легли на узкую одноместную кровать, которая была рассчитана на одного спортсмена, но каким-то чудом вместила двоих. Эмбер прижалась к Есении, положив голову ей на плечо, переплетя их пальцы. — Удобно? — спросила Есения. — Ага. — Эмбер вздохнула. — С тобой везде удобно. Есения улыбнулась в темноте. — Ты странная. — Знаю. Тебе ведь это нравится? — Нравится. Они замолчали. Дыхание выровнялось, сердца успокоились, прижатые друг к другу. — Есения? — прошептала Эмбер через несколько минут. — М? — Спасибо. Есения поцеловала её в макушку — легко, почти невесомо. — Спи, — сказала она. — Завтра новый день. — А завтра прокаты у мальчиков. — Помнишь? — Я всё помню, — тихо ответила Эмбер. — Каждое слово. Есения ничего не сказала. Только прижала её крепче. За окном, за плотными шторами, Милан готовился к новому дню. А здесь, в комнате 734, две девушки лежали в обнимку на узкой кровати и чувствовали, как мир вокруг перестаёт существовать. Они не знали, что будет завтра. Не знали, как скажутся эти чувства на прокатах. Не знали, что будет если люди узнают. Они знали только одно: здесь и сейчас — они есть друг у друга. И этого было достаточно.