Нейтральная зона

Она проснулась первой. Не от будильника, не от света — шторы блэкаут делали своё дело, и комната всё ещё утопала в непроницаемой темноте. Просто тело, привыкшее за годы тренировок просыпаться по команде внутреннего хронометра, решило, что семи утра достаточно. Есения открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был таким же, как в её комнате, но запах... Здесь пахло по-другому. Сладковатый аромат духов, смешанный с чем-то тёплым, живым, и — тяжелое, ровное дыхание у самого уха. Она опустила взгляд. Эмбер спала, уткнувшись носом в её плечо, раскидав пепельные волосы по подушке и по Есениной руке. Одна рука Эмбер лежала у неё на груди — тяжёлая, тёплая, собственническая даже во сне. Лицо было расслабленным, беззащитным, и веснушки на утреннем свету (которого в комнате не было, но Есения почему-то знала, что они есть) казались россыпью тёплых точек. Есения замерла, боясь пошевелиться. В голове с бешеной скоростью пронеслись картинки вчерашнего вечера: коридор, признание Эмбер, поцелуй, разговоры до полуночи, и как они уснули, так и не разжав объятий. И внутри разлилось что-то тёплое, тягучее, отчего захотелось улыбнуться — глупо, по-детски, не скрываясь. Она осторожно повернула голову, чтобы лучше видеть лицо Эмбер. Та что-то пробормотала во сне, сильнее прижалась к её плечу и замерла. — Какая же ты... — прошептала Есения одними губами. — Сумасшедшая. Она не заметила, как провалилась обратно в дремоту — тёплую, спокойную, без сновидений. Второе пробуждение было другим. Эмбер заворочалась, прижимаясь теснее, и вдруг замерла. Есения почувствовала, как изменилось её дыхание — стало более частым, осознанным. — Ты не спишь? — хриплый со сна голос Эмбер прозвучал где-то у самого уха. — Уже нет, — так же хрипло ответила Есения. Эмбер подняла голову и посмотрела на неё. Даже в полумраке комнаты Есения видела эти глаза — серо-голубые, сонные, и в них плескалось столько всего сразу, что у неё перехватило дыхание. — Привет, — выдохнула Эмбер. — Привет. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. — Я боялась открыть глаза, — вдруг призналась Эмбер. — Думала, вдруг это был сон. Вдруг я всё придумала, а ты на самом деле у себя в комнате, и ничего не было. — Я здесь, — тихо ответила Есения. — Не сон.-Эмбер улыбнулась — той самой сумасшедшей улыбкой, от которой у Есении внутри всё переворачивалось. И вдруг наклонилась и поцеловала её — быстро, легко, будто пробуя. — Вкусно, — сказала она, отстранившись. — Утренняя Есения пахнет счастьем. — Ты сошла с ума. — Сошла. Вчера. Когда ты поцеловала меня. Есения улыбнулась, чувствуя, как щёки заливает краска, которую в темноте всё равно не видно. — А знаешь, — вдруг сказала Эмбер, и в голосе её появилась та самая нотка, которую Есения уже научилась распознавать — неуверенность. — Я всё думала... — О чём? Эмбер отвела глаза, уставилась куда-то в стену. Палец её бессознательно чертил круги на Есениной руке. — Ты не жалеешь? Вопрос повис в воздухе. — О чём? — переспросила Есения, хотя прекрасно поняла. — О вчерашнем. О поцелуе. Обо мне. — Эмбер закусила губу. — Я понимаю, у тебя там Марк, у тебя Олимпиада, у тебя эта нейтральность, на тебя и так давят со всех сторон. А тут ещё я со своими чувствами... Может, тебе это не нужно. Может, тебе просто было одиноко, а я оказалась рядом, и ты... — Эм. Есения осторожно, но настойчиво взяла её лицо в ладони и развернула к себе. В полумраке глаза Эмбер блестели — то ли от света, пробивающегося из-под штор, то ли от слёз, которые она сдерживала. — Слушай меня внимательно, — сказала Есения тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, как мы выпутаемся из всего этого. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю даже, как буду прыгать произвольную через неделю. Она провела большим пальцем по скуле Эмбер, стирая влажную дорожку, которая всё-таки появилась. — Но я знаю одно: я здесь. С тобой. Я не жалею. Ни о секунде. И если бы можно было вернуться вчера и сделать другой выбор... я бы снова поцеловала тебя. Я бы снова пришла. Эмбер смотрела на неё, не дыша. — Правда? — выдохнула она. — Правда. И тогда Эмбер расплакалась — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом Есении в шею, чтобы никто не услышал. А Есения обнимала её, гладила по пепельным волосам, чувствуя, как та дрожит, и думала о том, что, наверное, это и есть счастье. — Я так боялась, — шептала Эмбер куда-то в ключицу. — Так боялась, что ты проснёшься и пожалеешь. Что посмотришь на меня и увидишь ошибку. — Глупая, — Есения поцеловала её в макушку. — Самая глупая американка в мире. — Ты меня любишь? Вопрос был таким прямым, таким детским, что Есения замерла. — Не знаю, — ответила она честно. — Но очень хочу узнать. Эмбер подняла голову. Глаза её распухли, нос покраснел, веснушки на бледной коже казались особенно яркими. Она была прекрасна. — Этого достаточно, — сказала она. — Пока достаточно. Они ещё долго лежали, обнявшись, не в силах разжать объятия. Говорили ни о чём — о том, что в столовой опять будет эта дурацкая паста, о том, что Эмбер снилось, будто она падает с риттбергера, а Есения ловит её внизу. — Я серьёзно, — Эмбер хихикнула. — Ты стояла внизу с акулой в руках и говорила: "Я же говорила, что кусается". — Акула бы тебя точно поймала, — усмехнулась Есения. — Она надёжная. — А я? — Ты... — Есения задумалась. — Ты как четверной. Страшно, непредсказуемо, но когда получается — это самое красивое, что я видела. Эмбер замерла, а потом расплылась в улыбке. — Ты только что сделала мне комплимент через прыжок. Это самое фигуристское признание в любви. — Я не признавалась. — Призналась. Только что. Я запомню. — Ты невыносима. — Знаю. Они снова целовались — долго, медленно, наслаждаясь каждой секундой. Руки Эмбер забрались под Есенину майку, гладили спину, и от этих прикосновений по коже бежали мурашки. — Нам пора вставать, — прошептала Есения между поцелуями. — Нет. — Эм... — Ещё пять минут. — Ты говорила это полчаса назад. — Значит, ещё пять минут.-Есения рассмеялась и притянула её ближе. Внезапно тишину разорвал звук — настойчивый, требовательный, чужой. Есенин телефон на тумбочке ожил и завибрировал, разрывая уютный кокон их утра. Экран светился в полумраке. Имя высветилось ярко, безжалостно: Марк Есения замерла. Эмбер, почувствовав напряжение, отстранилась, посмотрела на телефон, потом на Есению. В глазах её мелькнуло что-то — боль? понимание? страх? — Ответишь? — спросила тихо. — Я... — Есения смотрела на экран, и сердце её колотилось где-то в горле. — Должна. Эмбер кивнула. Медленно, с какой-то обречённостью. Отодвинулась, освобождая пространство. Села на кровати, обхватив колени руками, и отвернулась к стене. — Иди, — сказала она глухо. — Поговори. Есения смотрела на неё секунду, другую. Потом взяла телефон, нажала на зелёную кнопку. — Алло, — голос прозвучал хрипло, чуждо. — Еська! — Голос Марка в динамике был бодрым, слишком бодрым для раннего утра. — Проснулась уже? Я соскучился! Ты как там? Я всю ночь думал о тебе, прости, что вчера накричал, я дурак, просто ревную, ты же знаешь... Он говорил, говорил, говорил, а Есения смотрела на спину Эмбер — на её пепельные волосы, рассыпанные по плечам, на то, как она сжалась в комок, делая вид, что не пытается хотя бы чуть-чуть понять о чем они говорят. — Марк, — перебила она. — Подожди. — Что? — Я... — она зажмурилась. — Я перезвоню тебе. Хорошо? Через полчаса. Обещаю. Собираюсь на пробежку. Как соберусь, позвоню Пауза. Подозрительная, тяжёлая. — Ты где? — спросил он другим тоном. — В комнате. Где же ещё. — Голос странный. — Проснулась только что. Дай мне умыться, кофе выпить. Я перезвоню. — Обещаешь? — Обещаю. — Ладно. — Он недоверчиво, но сдался. — Люблю тебя. — Я знаю. Пока. Она нажала отбой и выдохнула. Эмбер не оборачивалась. — Эм... — Всё в порядке, — голос Эмбер звучал ровно, слишком ровно. — Тебе надо идти? Иди. — Я сказала — через полчаса. — Иди, Есения. — Эмбер обернулась, и в глазах её было столько боли, сколько Есения не видела никогда. — Не надо вот этого всего. Не надо делать вид, что ничего не изменилось. Ты должна ему позвонить. Ты должна... я не знаю, что ты должна. Но не здесь. Не при мне. — Эмбер... — Пожалуйста. — Голос дрогнул. — Иди. Есения смотрела на неё, и внутри разрывалось всё. Хотелось остаться, обнять, объяснить, что Марк — это прошлое, привычка, долг. А Эмбер — это... это...Но слова не шли. Она знала, что придет в Москву и снова будет с Марком. Но Эмбер… Она встала. Стала уходить молча, чувствуя спиной взгляд Эмбер — тяжёлый, болезненный. У двери она остановилась. Обернулась. Эмбер сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела куда-то в стену. Маленькая, несчастная, с мокрыми дорожками на щеках. — Я вернусь, — сказала Есения. Эмбер не ответила. — Слышишь? Я вернусь. Просто... дай мне время. Пожалуйста.-Молчание. Есения открыла дверь, вышла в коридор, закрыла за собой. Коридор был пуст. Только гул кондиционера и запах утренней уборки. Она дошла до своей двери, приложила ключ-карту. Зашла. Есения села на кровать, закрыла лицо руками. В голове гудело. Запах Эмбер всё ещё чувствовался на коже. Вкус её губ — на губах. Телефон снова завибрировал. Марк писал: «Ты скоро?» Она посмотрела на экран. Потом на дверь, за которой, в нескольких метрах, сейчас плакала Эмбер. Телефон снова завибрировал. Марк: Ты где? Я жду — Чёрт. Есения набрала его номер. — Привет, — сказала она в трубку, и голос прозвучал так, будто принадлежал кому-то другому. — Извини, задержалась. — Всё нормально? — Марк, кажется, что-то заподозрил. — Ты странно говоришь. — Нормально. Проснулась, в душ сходила. Собралась — Она врала и ненавидела себя за это. — Ты как? И дальше он говорил. Говорил о том, как соскучился, как переживает, как вчера наговорил глупостей, просил прощения, рассказывал про какую-то тренировку, про шоу, про то, что его друг передаёт привет. Есения кивала в трубку, вставляла «угу» и «да» в нужных местах, но не слышала ни слова. Она смотрела на дверь. Там, за ней, в нескольких метрах, Эмбер. Которая, наверное, всё ещё сидит на кровати, обхватив колени, и плачет. Которая сказала ей уйти. Которая просила не делать вид, что ничего не изменилось. Но изменилось же. Всё изменилось. — Есь? Ты меня слышишь? — голос Марка пробился сквозь пелену мыслей. — Да-да, слышу. — Она моргнула, прогоняя наваждение. — Прости, задумалась. — О чём? — О тренировке. Сегодня много работы. — Не перегружайся. Помни про колено. — Помню. Он говорил ещё минут пять. Есения отвечала односложно, думая о том, что сейчас, в эту самую секунду, Эмбер, возможно, ненавидит её. Или себя. Или весь мир. — Марк, — перебила она наконец. — Мне пора на пробежку. — Сейчас?  — Утренняя пробежка. Ритуал. Ты же знаешь. — Знаю. — Он вздохнул. — Ладно, беги. Я позвоню вечером? — Позвони. — Люблю тебя. — И я. Она нажала отбой и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на погасший экран. Люблю тебя. А любит ли? И кого? Мысли путались, разбегались, не желая складываться в связную картину. Есения тряхнула головой, встала. Сунула ноги в кроссовки. Наушники в карман. Телефон туда же. Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Из зеркала на неё смотрела девушка с тёмными кругами под глазами и странным, потерянным выражением лица. Та самая Есения Ильинская, которая вчера вечером целовала Эмбер в олимпийской деревни. Которая сегодня утром проснулась в чужой постели и чувствовала себя... живой. Впервые за долгое время — живой. — Соберись, — сказала она отражению. — Ты справишься. Отражение смотрело с сомнением. Она вышла в коридор. И замерла. Эмбер стояла в двух метрах от двери. Уже одетая для пробежки — в те же легинсы, ту же огромную толстовку, с собранными в хвост пепельными волосами. Лицо было бледным, глаза — красными, опухшими. Она явно только что плакала — и не скрывала этого. Она стояла и смотрела на Есению. Секунда. Две. Три. В этом взгляде было столько всего — боль, обида, вопрос, надежда, отчаяние. И что-то ещё, чему Есения боялась давать название. Потому что это «что-то» слишком сильно отдавало любовью. Эмбер стояла, одетая на пробежку. Хотя говорила, что не бегает по утрам… — Эм... — выдохнула Есения, делая шаг вперёд. Эмбер опустила глаза. Развернулась. И пошла по коридору к лифту, не оборачиваясь. Есения смотрела ей вслед. Смотрела, как развеваются пепельные волосы при каждом шаге, как толстовка скрывает хрупкие плечи, как Эмбер нажимает кнопку лифта и заходит внутрь, даже не взглянув назад. Двери лифта закрылись. Коридор опустел. Есения стояла, чувствуя, как внутри разрывается что-то важное. То, что только начало зарождаться — тёплое, хрупкое, пугающе настоящее. — Эмбер, — прошептала она в пустоту. Никто не ответил. Только гул кондиционера и запах утренней уборки. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Сделала глубокий вдох. Выдох. И пошла к лестнице. Потому что в лифт с Эмбер она зайти не решилась. Не имела права. Не после того, как та ушла, даже не посмотрев. Шаги гулко отдавались в бетонных пролётах. Седьмой этаж, шестой, пятый, четвёртый... На третьем она остановилась, прислонилась лбом к прохладной стене. — Что ты со мной делаешь? — прошептала она, обращаясь то ли к Эмбер, то ли к себе, то ли к судьбе, которая свела их в этом городе, в этом корпусе, в этих соседних комнатах. Ответа не было. Она спустилась до конца, вышла на улицу. Миланское утро встретило её привычной прохладой, запахом кофе из маленьких кофеен и звуками просыпающегося города. Солнце только поднималось, золотя верхушки зданий. Есения достала наушники, включила музыку — что-то ритмичное, чтобы заглушить мысли — и побежала. Она бежала по вчерашнему маршруту. Мимо озера, по дорожке, где они бежали вместе. Где Эмбер тяжело дышала и говорила, что ненавидит бегать. Где Есения сбавляла темп, чтобы та могла дышать ровнее. Теперь она бежала одна. И это одиночество чувствовалось физически — как холодный ветер, проникающий под кожу. В голове крутилось одно и то же: Она не посмотрела на меня. Просто ушла. Даже не взглянула. Сердце колотилось не столько от бега, сколько от боли, которая разрасталась внутри с каждой минутой. — Ты идиотка, — выдохнула она вслух, не замечая, что говорит. — Ты самая большая идиотка. У тебя есть Марк, который тебя любит. У тебя Олимпиада через несколько дней. У тебя нет права на всё это. Но право уже было. Чувства уже были. Они росли, захватывали, не спрашивая разрешения. Она пробежала пять километров, потом ещё два. Ноги гудели, лёгкие горели, но она не останавливалась. Потому что стоило замедлиться — и мысли настигали, сбивая с ног сильнее любой усталости. Когда она вернулась к корпусу, то специально пошла через главный вход, хотя могла зайти с другого крыла. Сделала крюк, чтобы подольше не заходить в лифт. Не подниматься на седьмой этаж. Не проходить мимо двери Гленн. Но лифт всё равно пришлось вызвать. Седьмой этаж всё равно наступил. Она шла по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг приближал её к двери Эмбер. Вот она. Серая, безликая, закрытая. Есения остановилась напротив. Смотрела на эту дверь, за которой сейчас, наверное, лежит Эмбер и думает о том, какая же она, Есения, сволочь. Рука поднялась, чтобы постучать. И замерла в воздухе. — Что я скажу? — прошептала она. — Прости, что ушла к Марку? Прости, что не знаю, чего хочу? Прости, что влюбилась в тебя, хотя не должна была? Ответа не было. Она опустила руку. Постояла ещё секунду. Потом развернулась и зашла в свою комнату. Тренировочный лёд «Milano Ise Skating Arena» встретил её привычным холодом и тишиной. Есения вышла на лёд одна из первых в своей группе. Когда ещё никого нет, когда лёд девственно чист, когда можно побыть наедине с собой и с ним. Она сделала круг, другой, разминаясь, слушая, как коньки скрежещут по поверхности — этот звук она помнила с трёх лет. Тогда, в 2006-м, он казался ей самым прекрасным на свете. Сейчас — просто родным. Она подъехала к центру, остановилась. И, как делала перед каждой важной тренировкой, перед каждым стартом, наклонилась и провела ладонью по льду — медленно, бережно, будто гладила живое существо. Лёд был холодным, чуть влажным, идеально гладким. Пальцы оставили на поверхности тонкий влажный след, который тут же начал затягиваться ледяной крошкой. — Здравствуй, — прошептала она по-русски. — Прими меня. Пожалуйста. Мне сегодня нужно. Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как холод проникает сквозь перчатку, как пульсирует боль в правом колене — фоновая, привычная, с которой она научилась жить. И как внутри, вместе с этой болью, пульсирует что-то ещё. Мысли об Эмбер. О том, как та ушла, не взглянув. О Марке, который ждёт звонка. О том, что через несколько дней — короткая программа, которая решит практически все. — Выкинуть, — приказала она себе. — Всё выкинуть. Сейчас есть только лёд. Она выпрямилась, оттолкнулась и поехала к борту, где уже стояла Этери. — Привет, — коротко кивнула Этери Георгиевна, поправляя воротник пальто. — Лёд как? — Хороший. Принимает. — Ну давай, работаем. Покажи, что умеешь. Этери не тратила слов попусту. Она просто смотрела — тем самым взглядом, который Есения знала с детства. Взглядом, который видел всё: каждое движение, каждую микропомарку, каждую тень сомнения. Есения кивнула и поехала в центр. Первые прыжки — разминочные. Тройной риттбергер, тройной сальхов, каскад тройной лутц — тройной тулуп. Чисто, легко, будто не было этих лет боли и падений. Тело слушалось, лёд слушался, и постепенно мысли начали уходить, растворяться в движении. — Прокат, — крикнула Этери. — Короткую. Есения подъехала к борту, сбросила кофту, оставшись в тренировочном костюме. Она выдохнула, отъехала в центр и замерла. Секунда тишины. И музыка. Vanity — Brand X Music. Первые звуки скрипки разрезали тишину арены, и Есения закрыла глаза на мгновение, впуская их в себя. Эта программа была не просто набором элементов. Это была исповедь. Этери Георгиевна ставила её вместе с Есенией, и в каждое движение они вложили столько, сколько другие не вкладывают за всю карьеру. Это была программа о страхе. О той липкой, холодной боли, которая приходит по ночам, когда думаешь, что больше никогда не сможешь прыгать. О преодолении — когда через «не могу», через слёзы, через «я ухожу» ты снова выходишь на лёд. Но главное — это была программа о боли Этери. О той боли, которую тренер чувствует, когда смотрит на свою упавшую ученицу. О той бессильной ярости, когда понимаешь, что не можешь помочь, не можешь взять эту боль на себя. О той нежности, с которой Этери говорила: «Тихо, тихо. Я здесь» — тогда, на льду, когда колено пошло вправо, а прыжок был влево. Есения катала эту боль. Катала её так, как чувствовала — каждой клеткой тела, каждым вздохом. Скрипка плакала, и Есения летела. Первым прыжком шёл тройной аксель. Она разогналась, прыгнула — и приземление было мягким, чистым, идеальным. Три с половиной оборота, выезд на одной ноге. Она даже не думала об этом — просто сделала. Этери кивнула у борта. Коротко, сдержанно. Но Есения знала этот кивок — он значил «хорошо, продолжай». Дальше — тройной лутц. Самый коварный, тот, на котором она сломалась тогда. Есения вошла в него с длинной дуги, зубцовый толчок правой, группировка — и приземление. Чисто. Идеально. Ни одной помарки. Она не думала о технике. Она просто жила на льду. FCSp — flying camel spin. Четвёртый уровень, отметила Этери мысленно. Положение, центровка, скорость вращения — всё на пределе. Каскад тройной флип — тройной тулуп. Есения поймала нужное ребро, прыгнула, докрутила, приземлила — и второй прыжок ушёл так же чисто, как первый. Всё докручено, всё на месте. Программа набирала обороты. LSp — четвёртый уровень. StSq — дорожка шагов, четвёртый уровень, и в каждом движении была такая экспрессия, что, казалось, лёд под ней плавится. CCoSp — комбинированное вращение, снова четвёртый уровень. Скрипка рыдала, и Есения отдавала ей всё. Всю боль последних лет. Все сомнения. Весь страх, что она недостаточно хороша. Что нейтральный статус сделает её никем. Что Марк прав, и она запуталась. Что Эмбер больше не посмотрит на неё так, как тем утром. Она катала не для тренировки. Не для Этери. Даже не для себя. Она катала для той девочки, которая в три года впервые услышала скрежет коньков и влюбилась в этот звук. Музыка стихла. Есения замерла в финальной позе: руки сложены за головой в виде пистолетов, вытянуты вправо. Секунда тишины — и только её дыхание, тяжёлое, прерывистое, нарушало эту тишину. Она выдохнула. Улыбнулась — слабо, одними уголками губ. И подъехала к борту. — Чисто, — сказала Этери, и в голосе её было удовлетворение. — Четвёртые уровни на всех вращениях, дорожка четвёртая. Аксель хорошо, лутц хорошо. Каскад... — На каскаде немного повело, — перебила Есения, опираясь руками о борт. — На выезде с флипа. Я чувствовала. — Видела. — Этери кивнула. — На две десятые недокрут, но в целом — нормально. На прокате добавишь жёсткости в колене, и будет идеально. — Хорошо. — Расслабленая сегодня? — Выкинула всё, — Есения усмехнулась. — Как вы учили. — Молодец. — Этери чуть заметно улыбнулась. — А теперь скажи честно: чего не понравилось? Есения задумалась на секунду. — На лутце... не то чтобы не понравилось, но я чувствовала, что могла бы добавить амплитуды. Выхожу немного плоско. — Есть такое. — Этери кивнула. — Вечером поработаем над заходом. Сделаем длиннее дугу, добавишь скорости. Сейчас хорошо, правда. — Этери Георгиевна, — Есения вдруг улыбнулась. — А вы заметили, что я на вращениях сегодня даже не думала? — Заметила. — Этери усмехнулась. — Тело само работает, когда голова не мешает. Запомни это чувство. — Запомню. — Ладно, — Этери махнула рукой. — Давай добивай, время есть. Прыгай, что хочешь. Есения оттолкнулась и поехала в центр. Пятнадцать минут до конца тренировки. Она решила не тратить время зря. Четверной тулуп — чисто, хотя колено отозвалось на приземлении короткой вспышкой боли. Есения поморщилась, но поехала дальше. Четверной лутц — чище, чем вчера, но Этери с борта крикнула: «Руку чуть раньше убирай!». Есения кивнула, запоминая. Четверной риттбергер — этот шёл тяжелее, на приземлении клюнула, выехала с микропомаркой. Недокрут, поняла она. Поправимо. Четверной флип — идеально. Чисто, мощно, с запасом. Она прыгала один за другим, и с каждым прыжком уходило напряжение. Уходили мысли об Эмбер, о Марке, о том, что будет завтра. Оставалось только движение. Только лёд. Только ритм, который задавало тело. Пять минут до конца. Есения подъехала к борту, перевела дыхание. Посмотрела на Этери. Та стояла, скрестив руки, и смотрела на неё с вопросом в глазах. — Хочешь? — Хочу, — ответила Есения. — Один раз. Просто попробовать. — Рискни.-Этери не была бы Этери, если бы запретила. Она знала: иногда нужно позволить ученику проверить границы. Даже если запретить, Есения прыгнет. Знает ее характер  Есения разогналась. Каскад четверной лутц — четверной тулуп. То, что на Олимпиаде прыгать не планировала, но что хотела попробовать здесь, на тренировке, когда лёд слушается, а тело готово. Первый прыжок. Дуга, зубцовый толчок, группировка — и приземление. Чисто. Колено приняло удар, лодыжка выдержала. Мгновение — и сразу толчок на второй. Четверной тулуп. В воздухе она почувствовала, что центр тяжести чуть сместился. Недокрут? Возможно. Приземление было жёстче, чем хотелось, правая нога пошла чуть в сторону, и она выехала, коснувшись льда рукой — рефлекторно, чтобы удержать равновесие. — Кьюшка и касание, — выдохнула она, проезжая к борту. — Но... — Но получилось, — закончила за неё Этери. — Чисто первый, второй с касанием. Для первой попытки — отлично. Есения улыбнулась — широко, по-настоящему, впервые за сегодня. — Я сделала это! — Сделала. — Этери кивнула. — А теперь выметайся со льда, пока колено не дало знать о себе. И не смей делать каскад в прокате произвольной. Он не стабильный! Есения засмеялась, подъехала к борту, схватилась за него, переводя дыхание. Адреналин гулял по крови, заглушая боль, заставляя сердце колотиться где-то в горле. — Ты сегодня молодец, — сказала Этери, когда Есения вышла со льда и начала снимать коньки. — Серьёзно. Собралась, выкинула голову, работала чисто. Я довольна. — Правда? — Не вру.-Есения улыбнулась, чувствуя, как от этих слов разливается тепло где-то внутри. — Но за последний каскад — отдельный разговор, — добавила Этери, и голос её стал строже. — Ты понимаешь, что рисковала? — Понимаю. — Колено? — Ныло, но не критично. — Смотри мне. — Этери прищурилась. — Я не для того тебя из Москвы везла, чтобы ты на тренировке убилась за пять минут до конца. Программа у тебя без четверного-четверного, и не надо геройствовать. Все эти попытки — только когда тело готово на сто процентов. Сегодня, допустим, было на восемьдесят. Удачно вышло. Могла и упасть. — Но не упала же. — Повезло. — Этери вздохнула. — Ладно, уговорила. Но на ближайшие три дня — никаких экспериментов. Только программа. Только то, что в заявке. Поняла? — Поняла, — послушно кивнула Есения, хотя в глазах ещё горел азарт. — Врушка, — беззлобно сказала Этери. — Но красивая.-Есения рассмеялась, запрокинув голову. Этери смотрела на неё и, кажется, впервые за день позволила себе улыбнуться по-настоящему. — Иди уже, — махнула она рукой. — Воды попей, поешь нормально, компресс на ногу. Вечером тренировка. Ильинская кивнула. Она подхватила сумку с коньками и пошла к выходу. В голове было удивительно пусто и светло. Тренировка вымыла всё лишнее, оставив только чистую усталость и удовлетворение от того, что получилось. Обед в олимпийской столовой был привычным хаосом: очередь из спортсменов в разноцветной экипировке, гул голосов, лязг подносов, запах пасты и свежих овощей. Есения взяла поднос почти на автомате — салат, паста, вода. Тело требовало еды после тяжёлой тренировки, но есть совсем не хотелось. Она искала взглядом свободный столик и вдруг замерла. В углу, у большого окна с видом на внутренний двор, сидела Эмбер. Одна. Перед ней стоял нетронутый поднос — она просто крутила в пальцах вилку и смотрела куда-то в сторону. Пепельные волосы были распущены и падали на плечи, скрывая лицо. Но даже со спины Есения узнала бы её из тысячи. Сердце пропустило удар. Уйти? Подойти? Ноги решили быстрее головы. Есения двинулась к тому столику, лавируя между спортсменами, чувствуя, как под взглядом Эмбер — она уже заметила — внутри всё сжимается в тугой узел. — Здесь свободно? — спросила Есения, останавливаясь напротив. Эмбер подняла глаза. В них не было той утренней боли. Точнее, боль была, но спрятанная глубоко, прикрытая чем-то похожим на усталое смирение. Или принятие. Или просто усталость от всего этого. — Свободно, — ответила она тихо. Есения поставила поднос, села напротив. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вокруг шумела столовая, где-то смеялись канадские хоккеисты, итальянские фигуристки обсуждали что-то, а здесь, за маленьким столиком у окна, повисла тишина. — Я смотрела твою тренировку, — вдруг сказала Эмбер. Есения моргнула, не ожидая такого начала. — В смысле? Ты была на арене? — Нет. Онлайн. — Эмбер чуть улыбнулась — той самой кривоватой улыбкой, от которой у Есении внутри всё переворачивалось. — Знаешь, есть сайты, где пишут в реальном времени, какие прыжки прыгают фигуристы на тренировках. Я сидела и обновляла страницу каждые пять минут. — Зачем? Эмбер пожала плечами, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Хотела знать, как у тебя. Тройной аксель — чисто. Лутц — чисто. Каскады — чисто. — Она помолчала. — А потом я увидела: четверной лутц + четверной тулуп. И чуть не выронила телефон. — Ты следила? — Как одержимая, — призналась Эмбер. — Прости. Знаю, это странно. Но я не могла оторваться. Есения смотрела на неё и не знала, что сказать. Внутри боролись облегчение (она следила, значит, не всё потеряно) и новая волна вины (она следила, значит, ей больно). — Получилось? — спросила Эмбер. — Каскад? — Первый чисто, второй с кьюшкой. — Есения усмехнулась. — Этери наругала за риск. — А ты довольна? — Безумно. Эмбер улыбнулась — теперь шире, теплее. — Я рада. Правда. Это было круто. Даже по циферкам на сайте чувствовалось, что ты летишь. — Ты поэтому здесь? — спросила Есения. — Чтобы поздравить? — Наверное. — Эмбер отвела глаза.  -У тебя как тренировка прошла?-Загадывая в глаза, спросила Еся -В принципе чисто, степ был на риттбергере-она усмехнулась-Но терпимо, я довольна—Гленн замолчала на мгновение, потом сказала-И ещё... я подумала. Насчёт утра. — Эм... — Не надо, — перебила Эмбер мягко. — Я всё понимаю. Правда. Ты не моя. У тебя есть Марк, есть обязательства, есть страна, федерация, люди, которые на тебя смотрят. Я не имею права ничего требовать. Я просто... я рада, что могу быть рядом. Хотя бы сегодня. Есения смотрела на неё и чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное, тёплое, пугающее. — Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Чего? — Ты сидишь здесь и говоришь, что всё понимаешь. А я... — Есения замолчала, собираясь с мыслями. Потом решилась. — Ты же понимаешь, что я его не брошу? Эмбер замерла. В глазах мелькнула тень боли, но она быстро спрятала её. — Понимаю. — Во-первых, меня никто не поймёт. Этери, федерация, фанаты, вся страна. Я русская, на мне и так висит столько дерьма, что если ещё и это... — Есения сглотнула. — Во-вторых, он любит меня. Правда любит. По-своему, ревниво, тяжело, но любит. И я... я хочу быть с ним. Эмбер молчала, только пальцы сильнее сжали вилку. — Но ты... — Есения провела рукой по лицу, словно стирая усталость. — От тебя у меня что-то нереальное внутри. Когда ты рядом, когда смотришь на меня, когда улыбаешься... Я не знаю, как это назвать. Я влюбилась в тебя, Эм. Как малолетка. Глупо, отчаянно, без тормозов. Эмбер подняла глаза. В них блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Есения... — Дай договорить. — Есения перевела дыхание. — У нас мало времени. На ссоры, на выяснения, на ревность, на всё это. Через несколько дней — прокаты, а потом мы разъедемся по разным странам, и неизвестно, увидимся ли вообще. Я не знаю, что будет после Олимпиады. Не знаю, как мы выпутаемся из всего этого. Но здесь и сейчас... — Она посмотрела прямо в глаза Эмбер. — У нас есть время. Неделя. Может, чуть больше. Я хочу провести её с тобой. Хочу кайфануть от этих... не знаю, как назвать. От этих чувств. От тебя. От нас. Эмбер смотрела на неё, не дыша. — Ты предлагаешь... — Я ничего не предлагаю. — Есения покачала головой. — Я просто говорю, что чувствую. Я знаю, что это эгоистично. Знаю, что тебе будет больно. Знаю, что у этого нет будущего. Но врать тебе и делать вид, что ничего нет — ещё больнее. Тишина повисла между ними. Где-то за соседним столиком засмеялись, зазвенели вилки, но здесь, в этом маленьком пространстве, время остановилось. — Ты правда влюбилась в меня? — спросила Эмбер шёпотом. — Правда. — И хочешь провести эту Олимпиаду со мной? — Хочу. — Даже зная, что потом ты вернёшься к нему?-Есения закрыла глаза на секунду. — Даже зная. Эмбер молчала долго. Очень долго. В глазах её сменяли друг друга боль, надежда, отчаяние, любовь — такая огромная, что, казалось, не помещается в этой маленькой фигуристке с пепельными волосами. А потом она кивнула. Один раз. Коротко. Решительно. — Хорошо, — сказала она тихо. — Что — хорошо? — Хорошо, я согласна. — Эмбер улыбнулась сквозь слёзы. — На всё согласна. На эту Олимпиаду, на эти чувства, на то, что потом будет больно. Потому что сейчас, с тобой, я чувствую себя живой. По-настоящему живой. Я тоже влюбилась, Есения. Влюбилась так, как не влюблялась никогда. И если у нас есть только это время — я хочу прожить его с тобой. — Эм... — Я ревновала тебя сегодня утром. Дико, до зубовного скрежета. Я сидела в комнате и ненавидела Марка, хотя даже не знакома с ним. Я ненавидела себя за то, что не имею права злиться. Я ненавидела тебя за то, что ты ушла. — Эмбер выдохнула. — А потом я поняла: это всё просто съедает время, которого у нас и так нет. И я не хочу тратить его на боль. Я хочу тратить его на тебя. Есения протянула руку через стол и накрыла ладонь Эмбер своей. — Спасибо, — сказала она просто. Эмбер улыбнулась — светло, чисто, как ребёнок. — Ешь давай, — сказала она, кивая на нетронутый поднос. — А то остынет. Тебе силы нужны. — А тебе? — А я буду на тебя смотреть. Мне хватит. Они пообедали почти в тишине, но это была не та тяжёлая тишина неловкости. Это было молчание двух людей, которым не обязательно заполнять паузы словами. Иногда Эмбер поднимала глаза и улыбалась, и Есения чувствовала, как от этой улыбки внутри разливается тепло. Когда подносы опустели, Есения вдруг сказала: — Пойдём со мной. — Куда? — Ко мне в комнату. Эмбер удивлённо подняла брови. — Зачем? — Помнишь, ты просила сыграть? Глаза Эмбер распахнулись. — Прямо сейчас? — А почему нет? — Пошли, — Эмбер встала из-за стола. —Хочу послушать, что ты там для меня приготовила. Комната Есении встретила их привычной стерильностью и акулой на кровати. Есения села на кровать, погладила акулу по голове и взяла гитару в руки. Эмбер устроилась напротив, подобрав ноги, и смотрела с таким благоговением, будто сейчас должно было случиться что-то невероятное. — Ты хотела, чтоб я сыграла, — сказала Есения, перебирая струны. — Песня будет на русском. — Я не пойму ни слова, — улыбнулась Эмбер. — Не важно. Чувствуй. И запиши на видео, хочу потом выложить у себя в телеграмм. — А мы потом запишем кружок? — вдруг спросила Эмбер.  Есения подумала секунду, потом кивнула. —Конечно, разорвем шиперов от контента-она усмехнулась Эмбер достала телефон, навела камеру. В кадре — Есения с гитарой на кровати, мягкий свет из-за штор. — Начали, — шепнула Эмбер. Есения закрыла глаза на секунду, собираясь. Пальцы легли на струны, и первые аккорды заполнили комнату. И она запела. Низким, чуть хрипловатым голосом, который Эмбер слышала впервые. Голосом, в котором было столько боли и нежности, что у Эмбер перехватило дыхание. Большой широкий город, магистрали и дома Гусары в окна, бесполезная тюрьма Зеленым яблоком железо запоет, ты станешь слаще Эмбер не понимала слов, но чувствовала каждую ноту. Это было похоже на то, как Есения каталась сегодня на тренировке — полная отдача, полное растворение в моменте. А я пропала без вести в японских лагерях Пропала голубем с синицею в руке Я застывала в ожидании тебя, неблагодарно... Есения пела и смотрела куда-то в сторону, но Эмбер видела, как дрожат её ресницы. Эта песня была про неё? Про них? Про то, как пропадаешь без вести, когда влюбляешься? С тобой проводит ночи 31-я весна И без сомнения ревнует ко всему И без сомнения ревнует ко всему, бьет стекла Ревнует. Это слово Эмбер поняла без перевода. Она вспомнила утро, свою боль, свою ревность — и поняла, что Есения поёт и об этом тоже. О том, как это выматывает. О том, как это глупо. О том, как это неизбежно, когда любишь. А я прощаюсь с городом просоленным, куда В любое время не доходят поезда И губы часто здесь обветрены мои бывали Есения перевела взгляд на Эмбер. И в этом взгляде было столько всего, что камера в руках Эмбер дрогнула. А я к тебе стремлюсь, я нагибаюсь до земли Я в этом марте, в этом марте навсегда И одуревшие дрейфуют корабли неблагодарно... «К тебе стремлюсь». Эмбер закусила губу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не понимала слов, но понимала всё. Каждую ноту, каждый вздох, каждый взгляд. С тобой проводит ночи 31-я весна И без сомнения ревнует ко всему И без сомнения ревнует ко всему, бьет стекла Есения пела, и комната наполнялась чем-то невыносимо прекрасным. Даже кондиционер, казалось, затих, чтобы не мешать. Эмбер встала и перевела камеру на двоих, она качала в такт головой и улыбалась. Это было что-то красивое А я прощаюсь с городом просоленным, куда В любое время не доходят поезда И губы часто здесь обветрены мои бывали Последние аккорды стихли. Есения замолчала, опустила гитару и посмотрела на Эмбер. — Это было... — Эмбер не договорила, потому что голос сорвался.-Красиво -Спасибо-она улыбнулась. -Мы сегодня собираемся командой: Я, Илья, Алиса, Изабо, Макс. Хочешь с нами после вечерней тренировки?-Эмбер молчит-Я пойму, если откажешь. -Хорошо, я пойду-она улыбнулась и кратко поцеловала Эм в щеку. Есения выставила видео с игрой на гитаре. И подписала «моя любимая песня, давно не брала гитару в руки. Надеюсь на Гала увидите мой интересный номер» Эмбер потянулась за своим телефоном, который бросила на тумбочке.  — А теперь смотри, что я придумала. Есения приподнялась на локте, заглядывая в экран. На тиктоке Эмбер уже открыла редактор. Там было два видео: на первом Эмбер танцевала под какой-то зажигательный трек — дурачилась, кривлялась, показывала язык в камеру. На втором — Есения, снятая минуту назад, пыталась повторить её движения, но делала это с таким серьёзным лицом, будто отрабатывала четверной. — Ты это выложишь? — Есения округлила глаза. — Конечно! — Эмбер уже подписывала видео. «У кого круче?» — и тэгнула Есению. — Ты сумасшедшая. — Ты уже говорила. Повторяешься-Есения рассмеялась и открыла свой телеграм-канал. Тот самый, куда писала редко, но метко — для фанатов, которые следили за ней ещё с тех пор, как она была «акулёнком» в «Хрустальном». Она нажала на значок камеры, развернула телефон к себе. — Эй, ребята, привет! — сказала она в камеру, улыбаясь. — Смотрите, кто у нас в гостях. Она перевела камеру на Эмбер. Та замахала руками, явно смущаясь, но потом собралась и выдала на ломаном русском: — Привет всем! — Ты чего так официально? — засмеялась Есения из-за камеры. — А как надо? — Эмбер округлила глаза. — Надо как-нибудь по-нашему, по-олимпийски. — Здарова, банда! — Эмбер изобразила что-то среднее между гопником и рэпером, и Есения, давясь смехом, нажала «стоп». Кружок улетел в канал. — Сейчас начнётся, — выдохнула Есения, падая обратно на подушку. И началось. Телефон задрожал от уведомлений. Телеграм-канал Есении, комментарии под кружком: акуленок_в_сердце: ОМГ ЭМБЕР ГЛЕНН В НАШЕМ ТЕЛЕГРАМЕ??? Я УПАЛА figureskating_russia: Есения, ты чего творишь? Американку к нам привела? 😂 Это легально вообще? amber_yesenia_shipper: ОНИ ВМЕСТЕ ОНИ ВМЕСТЕ ОНИ ВМЕСТЕ Я НЕ ВЕРЮ СВОИМ ГЛАЗАМ neutral_athlete_fan: Нейтральная сборная захватывает мир! Эмбер на русском — это что-то 🤣 крио_лёд: Еся, скажи Эмбер, что у неё отличный акцент. Очень мило team_glenn_forever: Amber speaking Russian is the cutest thing I've seen today 😭😭😭(Эмбер, говорящая по-русски, это самое милое, что я видел сегодня) shippery_навека: Они лежат на одной кровати? РЕБЯТА ОНИ НА ОДНОЙ КРОВАТИ фигуристка_со_стажем: Есения, ты подумала, что люди скажут? У тебя же Марк... amber_yesenia_real: Мы требуем совместный тикток! Нет, десять совместных тиктоков! — О, тут про Марка пишут, — заметила Есения, пролистывая. Эмбер замерла на секунду, но потом взяла себя в руки и ткнула носом в экран телефона. — А тут про мой акцент пишут. Говорят, мило. — Она довольно улыбнулась. — Я же говорила, что мило. — Ты говорила, что это позор, — усмехнулась Есения. — Передумала. Они синхронно открыли тикток. Видео Эмбер уже набрало тысячи просмотров. Комментарии росли как на дрожжах. Тикток Эмбер, комментарии: @figureskating_gossip: ГОСПОДИ ЭМБЕР ТАНЦУЕТ И ЕСЕНИЯ ТАНЦУЕТ МОЁ СЕРДЦЕ НЕ ВЫДЕРЖИТ @amber_glenn_real: У Эмбер круче, потому что она вообще не стесняется 😂 Есения как будто прыжок отрабатывает @russian_fan_2026: У Есении лицо как на контрольной по математике, я люблю её за это @team_usa_amber: Amber's energy is unmatched but Yesenia's commitment to the bit is EVERYTHING (Энергия Эмбер не имеет себе равных, но приверженность Есении к биту - это ВСЕ) @shipper_forever_amberyesenia: They're literally feeding us so well 😭😭😭 This is the content we needed (Они буквально так хорошо нас кормят 😭😭😭 Это то, что нам было нужно) @ice_princess_milan: Голосую за Есению, потому что она пыталась повторить этот хаос и у неё почти получилось @amber_yesenia_edit_queen: Я смонтирую это под что-то романтичное, вы даже не сомневайтесь @neutral_sports_fan: This is the friendship (?) we didn't know we needed. Olympic spirit at its finest (Это дружба (?) Мы не знали, что нам нужно. Олимпийский дух в лучшем виде) — «Friendship», — прочитала вслух Эмбер и подмигнула Есении. — Они пока не догадываются. — Пусть не догадываются. — Есения улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. — Так спокойнее. Так правильнее Эмбер ничего не сказала. Просто придвинулась ближе и положила голову ей на плечо. — Смотри, что про мой акцент пишут, — показала она через минуту. — «Эмбер, говорящая по-русски, это самая милая вещь». Я теперь буду говорить с тобой по-русски. Всё время. — Ты знаешь только «привет» и «как дела». — Выучу ещё. — Эмбер подняла на неё глаза. — Научишь? Есения посмотрела в эти серо-голубые глаза, в которых плескалась такая нежность, что у неё перехватило дыхание. — Научу, — ответила она тихо. В этот момент телефон Есении снова завибрировал. Она машинально глянула на экран. Марк: Песня супер, помню, как мы пели её вместе. Люблю и жду. Есения замерла. Прочитала сообщение ещё раз. Потом ещё. Эмбер, почувствовав напряжение, заглянула в экран и отвела глаза. Не сказала ничего. Просто продолжала лежать рядом, но плечо её чуть напряглось. Есения набрала ответ: Есения: Я тоже помню. Тоже люблю. Жди. Отправила. И отложила телефон. Повернулась к Эмбер, взяла её лицо в ладони. — Не молчи, — сказала она шёпотом. — Я не молчу. — Эмбер улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Я понимаю. Правда. — Эм... — Всё хорошо. — Эмбер коснулась губами её губ — легко, почти невесомо. — Ты здесь. Сейчас. С ним ты говоришь по телефону. Со мной — лежишь в кровати. Я выбираю быть здесь. — Я выбираю быть здесь, — повторила Есения. Они целовались — медленно, глубоко, забывая обо всём. Руки Эмбер скользили по спине Есении, запутывались в её волосах. Есения чувствовала, как бьётся её сердце — быстро, отчаянно, в унисон с собственным. — Нам скоро на тренировку, — выдохнула Эмбер между поцелуями. — Угу. — Вечерняя. — Угу. — Ты не слушаешь. — Не слушаю. Эмбер рассмеялась и отстранилась, глядя на неё сияющими глазами. — Спасибо, что позвала меня тогда. В первый день. — Ты сама пришла. — Но ты впустила. — Всегда буду впускать. Эмбер вздохнула, прижимаясь ближе. — Я не знаю, что будет после, — сказала она тихо. — Но это... эти дни... они мои. Навсегда. — Навсегда, — согласилась Есения. Они замолчали. Где-то в коридоре хлопнула дверь, загудел лифт. Кто-то из спортсменов шёл на вечернюю тренировку, кто-то возвращался. Олимпийская деревня жила своей обычной жизнью. Вечерняя тренировка началась с того, что лёд встретил её гулом пустых трибун и холодом, от которого перехватывало дыхание. Есения вышла из раздевалки, уже переодетая, с затянутыми в тугой узел волосами, и остановилась у входа на лёд на несколько секунд. Просто смотрела на белую гладь, на разметку, на борта — и чувствовала, как внутри включается тот самый механизм, который она называла «режим работы». Всё лишнее — за борт. Эмбер, Марк, утренние слёзы, вчерашние признания, комментарии в телеграме, усталость после всех бессонных ночей — всё это осталось там, за пределами арены. Здесь был только лёд. Только прыжки. Только она и её тело, которое должно было слушаться, несмотря ни на что. Она ступила на лёд. Первый круг — разминочный. Дуги, скобки, перетяжки. Ноги слушались, но где-то на периферии сознания пульсировала усталость — та самая, которая накапливается после тяжёлого дня. Есения знала её, чувствовала каждой клеткой, но не позволяла себе обращать внимание. Этери стояла у борта, как всегда, скрестив руки на груди. Ни слова — только взгляд, которым она сканировала каждое движение. — Работаем, — крикнула она, когда Есения проезжала мимо. — Прыжки по программе. Есения кивнула, оттолкнулась и пошла на первый прыжок. Тройной аксель. Разбег, дуга, прыжок — и приземление вышло жёстким. Нога пошла чуть в сторону, рука мазнула по льду. Есения выругалась сквозь зубы, выезжая. — Собралась, — донеслось с борта. — Ты не на карусели. Она кивнула, сбрасывая скорость. Развернулась, пошла на второй заход. Чисто. Идеально. Выезд на одной ноге, рука вверх. — Уже лучше. Дальше. Дальше был каскад. Четверной тулуп — тройной тулуп. Первый прыгнула чисто, но на втором недокрутила — всего четверть оборота, но для неё это было как пощёчина. Этери молчала, но молчание это было красноречивее любых слов. — Ещё раз, — крикнула Есения, не дожидаясь указаний. Второй заход — чисто. Третий — чисто. Четвёртый — снова недокрут. — Стоп, — Этери подозвала её к борту. — Что чувствуешь? — Усталость, — честно призналась Есения, опираясь руками о борт. — Ноги ватные. — Замени «ватные» на «собранные». Ты не имеешь права на усталость. У тебя прокаты через четыре дня. — Знаю. — Знать мало. Делай. Есения выдохнула и поехала в центр. Четверной лутц. Разбег. Дуга назад-наружу. Зубцовый толчок. В воздухе она почувствовала — центр тяжести сместился. Слишком усталая спина, слишком расслабленный корпус. Падение было жёстким. Локоть встретился со льдом, колено приняло удар, и оранжевая вспышка боли пронзила ногу от бедра до щиколотки. Есения зашипела сквозь зубы, перекатываясь на бок, потом медленно встала, опираясь руками о лёд. — Жива? — Этери подалось вперёд, но с места не сошла. Знала — не надо. — Жива, — выдохнула Есения, отряхивая ледяную крошку с колена. — Что было? — Корпус ушёл. Устала спину держать. — Держи. Есения кивнула, отъехала и снова пошла на заход. Второй лутц — чисто. Выезд, рука вверх, ни секунды сомнения. — Так держать, — крикнула Этери. Дальше была дорожка шагов. Уровень четвёртый, сложнейшая хореография, которую Этери вставляла в программу специально, чтобы показать, что русские фигуристки умеют не только прыгать, но и скользить. Есения выкладывалась по полной. Каждый шаг, каждый поворот, каждую дугу — с максимальной отдачей. Ноги гудели, лёгкие горели, но она не позволяла себе сбавлять темп. Вращения — четвёртые уровни. Лёд летел из-под коньков, голова кружилась, но она держала центровку идеально, как учили с детства. Потом снова прыжки. Четверной флип — чисто. Четверной риттбергер — с помаркой, но выстояла. Четверной сальхов — чисто, как по учебнику. — Каскад четверной тулуп — тройной тулуп, — крикнула Этери. Первый — чисто. Второй — чисто. Есения выдохнула, проезжая мимо борта. — Ещё. Она кивнула. Ещё так ещё. Каскад четверной лутц — тройной тулуп. Первый прыгнула чисто, но на втором нога подломилась — усталость взяла своё. Приземление вышло кривым, правая рука коснулась льда. — Кьюшка, — выдохнула она, выезжая. — Вижу. Работаем над стабильностью. Ещё. Она прыгала снова и снова. Иногда чисто — тогда внутри вспыхивало короткое удовлетворение. Иногда с помарками — тогда она сжимала зубы и шла на новый заход. К концу тренировки ноги дрожали от усталости. Каждый мускул, каждый сустав напоминал о себе тупой, ноющей болью. Колено пульсировало в такт сердцу, лодыжка горела огнём, спина затекла так, что, казалось, разогнуться будет невозможно. — Время, — крикнула Этери. Есения остановилась, опираясь руками о колени, тяжело дыша. Лёгкие горели, пот заливал глаза, но в груди разрасталось что-то похожее на удовлетворение. Она сделала всё, что могла. Выложилась по полной. Не сдалась. Она подъехала к борту, оперлась руками о пластик. — Сколько чисто? — спросила хрипло. — Семьдесят процентов, — ответила Этери. — Для вечерней тренировки после утренней хорошей — нормально. — А для Олимпиады? — Должно быть девяносто. — Этери посмотрела на неё в упор. — Соберись. Хочу видеть тебя такой же, как на утренней была. — Я стараюсь. — Старайся лучше. Есения усмехнулась, но усмешка вышла усталой. — Завтра утром ещё одна, — сказала Этери. — Потом день отдыха. Короткая 17. Ты готова? — Всегда готова. Этери вздохнула, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое. — Иди в душ. Компресс на ногу. И чтоб поела. Это не обсуждается. — Слушаюсь. Есения вышла со льда, сняла коньки, чувствуя, как дрожат пальцы от усталости. Тело гудело — тем тяжёлым, выматывающим гулом, когда каждый шаг даётся с трудом. Но внутри было спокойно. Она сделала всё, что могла. Остальное — завтра. После вечерней тренировки ноги гудели так, что, казалось, они существуют отдельно от тела. Есения вышла из раздевалки, переодетая в свободную толстовку, с мокрыми после душа волосами, и увидела Эмбер, сидящую на скамейке в коридоре. Та подняла голову и улыбнулась — устало, но тепло. — Ты чего здесь? — спросила Есения, подходя ближе. — Жду тебя. — Эмбер пожала плечами. — Наши предложили собраться в лаунж-зоне. Поиграть во что-нибудь, отвлечься. Пойдёшь? Ты обещала Есения задумалась на секунду. Тело требовало кровати и тишины, но в глазах Эмбер было столько надежды, что отказаться просто не получилось. — Пойдём, — кивнула она. — Только если там можно просто сидеть и не двигаться. — Обещаю, что можно. Они пошли вместе — медленно, потому что ноги отказывались идти быстро. Эмбер тоже еле передвигалась после своей тренировки, и это было даже забавно: две фигуристки, которые только что прыгали прыжки, сейчас плелись по коридору как две старушки. — Как тренировка? — спросила Есения. — Ужасно. — Эмбер скривилась. — Три падения с риттбергера. Три, Карл! Я считала. Тренер сказал, что я думаю не о том. — А ты думаешь? — О тебе, — просто ответила Эмбер. — Всё время о тебе. Есения остановилась, повернулась к ней. В коридоре никого не было — только гул ламп и далёкие голоса где-то в конце. — Эм... — Знаю, — перебила Эмбер. — Не надо ничего говорить. Я просто констатирую факт. Это мешает тренировкам, но я ничего не могу с собой поделать. — Мне тоже мешает, — призналась Есения тихо. — Мысли о тебе. Но я могу их убрать и тебе стоит. Это спорт. Это лед - он не прощает ошибок. Они смотрели друг на друга секунду, другую. Потом Эмбер взяла её за руку и потянула дальше. — Пошли. А то наши решат, что мы потерялись. Лаунж-зона оказалась уютной комнатой с мягкими диванами, низким столиком и кучей настольных игр на полках. Там уже было шумно. — А вот и наши звёздочки! — закричал Илья Малинин, увидев их в дверях. — Заходите, заходите! — Илья, тише, — Алиса Лью закатила глаза, но улыбнулась. — Ты напугаешь людей. — Каких людей? Здесь только свои!-Есения смутилась от таких слов За столиком уже сидели Макс Наумов, Изабо Левито и кто-то ещё из американской команды. Перед ними стояли стаканчики с чем-то, подозрительно похожим на сок, и лежали коробки с играми. — Дженга! — объявил Макс, потрясая коробкой. — Кто рискует? — Я рискую упасть лицом в стол, если проиграю, — усмехнулась Эмбер, падая на диван и утягивая Есению за собой. — Изабо, подвинься, — скомандовала Алиса, освобождая место. — Девчонки, вы как? —Хорошо, вы сами видели, — вздохнула Эмбер. — Я сегодня три раза упала. — Ого, — присвистнул Илья. — А я думал, я один сегодня провалил тренировку. — Ты провалил? — удивилась Изабо. — Ты же Илья Малинин, бог четверных. — Боги тоже иногда падают, — философски заметил Илья. — Просто мы делаем это красиво. — Я падаю некрасиво, — призналась Эмбер. — Я падаю как мешок с картошкой. — Я видел твои падения, — усмехнулся Макс. — Ты падаешь как кошка. Всегда на четыре лапы. — На две, Макс. Фигуристы приземляются на две. — Ну, значит, на две. Все засмеялись, и напряжение, которое висело в воздухе, немного рассеялось. — Давайте уже в дженгу, — потребовала Алиса. — И чтобы без читерства. — Кто тут будет читерить? — возмутился Илья. — Я — сама честность. — Ты — сама громкость, — поправила Изабо. — Давай уже, строй башню. Илья с удивительной ловкостью соорудил башню из деревянных брусочков. Она получилась высокой и шаткой, что предвещало весёлую игру. — Кто первый? — спросил он. — Есения, — ткнула в неё пальцем Эмбер. — Она сегодня у нас новенькая, пусть начинает. — Ого — удивилась Есения. Есения покраснела, но подошла к столу и аккуратно вытащила брусочек из середины. Башня покачнулась, но устояла. — Уф, — выдохнула она. — Живая. — Теперь я, — Илья подошёл к башне с видом завоевателя, вытащил брусок... и башня рухнула с грохотом. — Илья! — заорала Алиса. — Ты сломал! — Я не сломал, я... — Илья смотрел на руины с неподдельным ужасом. — Я переоценил свои силы. — Ты всегда переоцениваешь свои силы, — усмехнулся Макс. — Строй заново. Они играли ещё час. В дженгу, в которой Илья проиграл три раза подряд. В «Мафию», где Эмбер так убедительно изображала мирного жителя, что её убили первой же ночью. В «Alias», где Есения пыталась объяснить американцам слово «тоска» и в итоге просто показала на себя, и все почему-то поняли. — Тоска — это когда ты далеко от дома, — объяснила она потом. — Когда скучаешь по чему-то, чего не вернуть. — У нас есть слово homesickness, — сказала Изабо. — Но тоска — это глубже, да? — Глубже, — кивнула Есения. — Тоска — это когда болит душа. Эмбер смотрела на неё и, кажется, понимала больше, чем могла бы объяснить словами. — Ладно, народ, — объявил Макс, зевнув. — Я спать. Завтра прокаты, надо выспаться, чтобы прокатать хорошо. — Я тоже пойду, — подхватила Алиса. — Изабо, ты с нами? — Ага. — Изабо встала, потянулась. — Илья, ты идёшь или будешь дальше страдать? — Я иду, иду. — Илья поднялся, поправил толстовку. — Эмбер, Есения, вы как? Проводить? — Мы сами, — ответила Эмбер. — Нам тут рядом. — Ну смотрите. — Илья вдруг подошёл к ним и серьёзно посмотрел на обеих. — Вы главное держитесь. Ладно? Мы все за вас болеем. И не важно, кто как прыгнет. Вы уже лучшие. — Илья, — Эмбер улыбнулась, — ты сегодня подобрел. — Я всегда добрый. Просто вы не цените. Все засмеялись, обнялись на прощание и разошлись по своим корпусам. В коридоре седьмого этажа было тихо. Только гул кондиционера и мягкий свет ламп. Есения и Эмбер остановились между своими дверями. — Спасибо, — сказала Есения. — Что позвала. Мне нужно было... отвлечься. — Знаю. — Эмбер улыбнулась устало. — Мне тоже. Они стояли друг напротив друга, и между ними снова повисло то самое напряжение — тёплое, тягучее, от которого перехватывало дыхание. — Завтра прокаты у парней, — сказала Эмбер. — Будешь смотреть? — Конечно. Петя, Ника, Миша... — И Илья, — напомнила Эмбер. — Я буду орать за Илью. Ты за своих. Мы будем орать с разных трибун. — А потом встретимся, — сказала Есения. — И обсудим. — Договорились. Эмбер шагнула ближе, быстро поцеловала Есению в щёку — легко, почти невесомо. — Спокойной ночи, русская акула. — Спокойной ночи, сумасшедшая американка. Они разошлись по своим комнатам. Есения зашла в номер, включила свет. Есения рухнула на кровать, даже не переодеваясь. Полежала минуту, глядя в потолок. Потом потянулась за телефоном. Есения — Петру: Петь, завтра твой день. Я буду болеть так, что в Милане стёкла задрожат. Ты сможешь. Ты сильнее всех, кого я знаю. Лёд будет твоим  Петр: Спасибо, Есь. Ты главное за сама соберись, а за меня не переживай. Я справлюсь) Есения: Все будет Петр: Иди спать. Завтра всё увидишь Есения — Нике: Удачи 🍀  Ника: Еся, спасибо! Ты лучшая. Обязательно я буду искать тебя глазами на трибуне) Есения: Буду в грузинском секторе. С Настей. Не промахнёшься Ника: Договорились. Спокойной ночи Есения — Мише: Миша, завтра твой прокат. Ты готов, я знаю. Ты столько работал, ты заслужил этот момент. Просто выйди и сделай это. Я рядом Миша: Еся, спасибо большое! Очень ценю. Обязательно сделаем. Ты главное береги себя и колено Есения: Буду. Удачи! Она отложила телефон, но через минуту снова взяла. Открыла телеграм. Там, в её канале, под вечерним кружком с Эмбер и под видео с гитарой уже было сотни комментариев. Она пролистала несколько, улыбаясь. акуленок_в_сердце: Еся, вы с Эмбер такие милые! Шипперы ликуют 🥹 amber_yesenia_real: Они смотрят друг на друга так, как будто вокруг никого нет. Это не дружба, ребята figureskating_russia: Кто-то скажет Этери, что её девочка зависает с американкой? 😂 neutral_sports_fan: Honestly, this is what the Olympics should be about. Friendship, fun, and good vibes (Честно говоря, это то, о чем должны быть Олимпийские игры. Дружба, веселье и хорошие вайбы) крио_лёд: Есения, ты как? После тренировки жива? Береги себя, пожалуйста ❤️ shipper_forever_amberyesenia: Они спали в обнимку? Скажите, что они спали в обнимку. Я хочу в это верить team_usa_amber: Wait, is this a rivalry or something more? The chemistry is insane (Подождите, это соперничество или что-то большее? Химия безумная) Есения улыбнулась, читая комментарии. Люди видели то, что хотели видеть. Кто-то — просто дружбу, кто-то — что-то большее. И пусть. Пусть думают что хотят. Главное, что у них с Эмбер есть это — настоящее, тёплое, своё. Она отложила телефон, повернулась на бок и обняла акулу. — Завтра большой день, — прошептала она. — Для Пети, для Ники, для Миши... Для всех. За окном, за плотными шторами, Милан засыпал. Где-то в соседней комнате, в нескольких метрах, Эмбер тоже ложилась спать — и, наверное, тоже думала о ней. Есения закрыла глаза. И провалилась в сон — глубокий, без сновидений, тот самый, который приходит только после дня, прожитого на полную катушку. Завтра будет новый день. Завтра — прокаты парней. А сегодня — просто усталость, просто тишина и просто знание, что где-то рядом есть человек, ради которого хочется просыпаться по утрам.