Нейтральная зона

Утро 13 февраля выдалось тяжелым. Есения не слышала будильника. Она вообще ничего не слышала первые несколько секунд после того, как реальность ворвалась в сон настойчивой вибрацией телефона. Тело отказывалось просыпаться: мышцы гудели после вчерашних тренировок, колено пульсировало глухой привычной болью, а голова была тяжелой, будто налитой свинцом. Она спала всего ничего — после вчерашних посиделок с американцами вернулась за полночь, долго ворочалась, думая об Эмбер, о Марке, о том, как жить дальше с этим раздром в голове. Телефон на тумбочке вибрировал настойчиво, требовательно, с тем особым ритмом, который невозможно ни с чем перепутать — личный звонок. Марк. Есения нащупала телефон, не открывая глаз, поднесла к уху. — Алло, — голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал не ей, а какой-то другой девушке, которая только что выбралась из глубокого колодца сна. — Еська! Проснулась? — Голос Марка в динамике был бодрым, звонким, совершенно неуместным для этого раннего часа. Таким голосом люди сообщают хорошие новости или будят любимых, когда не могут больше ждать. — Я тебя разбудил? Прости, зай, я просто не мог больше ждать. Соскучился дико. Есения приоткрыла один глаз, глянула на экран — 6:15 утра. Цифры горели ярко, беспощадно. — Разбудил, — выдохнула она в трубку, но без злости. — Но ничего страшного. — Ты какая-то сонная, — Марк усмехнулся, и она представила его лицо: чуть прищуренные голубые глаза, растрепанные кудрявые волосы, довольная улыбка. — Представляю тебя сейчас: волосы торчат в разные стороны, глаза опухшие, а ты все равно самая красивая. — Ты мне льстишь, — Есения улыбнулась помимо воли, прикрывая глаза. Голос его был таким родным, таким привычным, что на секунду ей показалось — она дома, в Москве, в их квартире, и никакой Олимпиады, никакой Эмбер, никакого Милана нет. — Я страшная как смертный грех. — Врешь. Ты прекрасна. Даже когда спишь. — Пауза. — А ты мне не снилась, кстати. Обидно. — Не снилась? — Нет. Я всю ночь ворочался, думал о тебе, а ты не пришла. Непорядок. Есения перевернулась на спину, уставилась в потолок. В голове медленно таял сон, уступая место реальности. Вчерашний вечер, лаунж-зона, Илья с его громким смехом, Алиса с закатанными глазами, и Эмбер, сидящая рядом, такая близкая и такая далекая одновременно. — Хотя ты мне снилась, — вдруг сказал он. — Не сегодня, а пару дней назад. И знаешь что? — Что? — Мы были на льду. Вдвоем. Катали что-то вместе. И ты смеялась. Так, как ты смеешься, когда я тебя щекочу. Помнишь? Она помнила. Эти моменты, когда они были просто счастливы, без ссор, без ревности, без этого вечного чувства, что между ними что-то треснуло. Когда она могла просто лежать у него на плече и ни о чем не думать. Когда мир не был разделен на «до» и «после». — Помню, — ответила она тихо. — Я скучаю по твоему смеху, Есь. — Голос его стал мягче, почти уязвимым. — По тому, как ты закатываешь глаза, когда я шучу глупо. По тому, как ты кладешь голову мне на плечо, когда устаешь. Здесь без тебя все какое-то... ненастоящее. — А у меня здесь все слишком настоящее, — вырвалось у нее. За что она себя мысленно поругала  — Это как? — Ну... — Она задумалась, подбирая слова. — Олимпиада. Тренировки. Ответственность. Все по-настоящему. Слишком. — Ты справишься. — В его голосе не было ни капли сомнения. Только уверенность, та самая, за которую она когда-то в него влюбилась. — Ты самая сильная, кого я знаю. Ты через столько прошла, а тут — просто еще один старт. — Просто еще один старт, — эхом повторила она. — Ты только не грузи себя сильно. Хорошо? Я знаю, ты любишь загоняться. А тут надо выйти и сделать свое дело. Ты умеешь. — Умею. — Вот и умница. — Он помолчал. — А что пойдешь сегодня на прокаты? Нормально поешь? — Марк, я не маленькая. Пойду да. Буду болеть — Знаю. Но переживаю. — В его голосе появилась знакомая нотка упрямства. — Ты там не смей диеты всякие соблюдать. Тебе силы нужны. — Я ем. Честно. — Врешь? — Немного. — Есения! — Ладно-ладно, буду есть. Обещаю. Он довольно хмыкнул в трубку. Она снова представила его лицо — чуть прищуренные глаза, растрепанные кудри, довольная улыбка. И внутри кольнуло — то ли теплом, то ли виной. Тонкой иголочкой, от которой не спрятаться. — А ты что сегодня делаешь? — спросила она, чтобы спросить, чтобы продлить этот разговор, который был якорем в прошлую жизнь. — У меня прогон шоу. Эта дурацкая постановка, помнишь? Где я должен изображать принца. Я в этом костюме выгляжу как идиот. — Ты в любом костюме выглядишь хорошо, — автоматически сказала она. — Ого, комплимент с утра пораньше? — Он явно улыбался. — Я это запомню. — Запоминай. — Ладно, зай, мне пора собираться. — В голосе появилась неохота прощаться, та самая, когда слова уже закончились, а чувства остались. — Ты там это... береги себя. Хорошо? Очень береги. — Буду. — Я люблю тебя. — Я знаю. — А ты? — Марк... — Ладно-ладно, не отвечай. Я подожду. Я умею ждать. — Он вздохнул, и в этом вздохе было столько всего, что у нее сердце сжалось. — Пока, Есь. Целую. — Пока. Она нажала отбой и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок. В комнате было тихо. Только кондиционер гудел свою монотонную песню. Акула лежала рядом, безучастная ко всем человеческим драмам, смотрела на нее черными глазами-бусинками. — Что ты со мной делаешь? — прошептала Есения в пустоту. Кому был адресован этот вопрос — Марку, Эмбер, себе самой, — она не знала. Телефон снова завибрировал. Сообщение. Марк: Ты самая лучшая. Помни это. Она посмотрела на экран, на эти слова, такие простые и такие тяжелые одновременно. Потом отложила телефон в сторону. Пора было вставать. — Работаем, — сказала она вслух, любимую фразу Этери. — Просто работаем. Она встала, и колено отозвалось привычной утренней болью — тупой, ноющей, въевшейся в кость. Есения поморщилась, но не остановилась. Остановиться нельзя. Вода в душе была ледяной — она специально сделала так, повернула кран до упора вправо. Холод обжег кожу, вышиб остатки сна, заставил мышцы собраться. Она стояла под ледяными струями, чувствуя, как тело просыпается, как кровь разгоняется по венам, как уходят мысли. Выходя из душа, она посмотрела на себя в зеркало. Мокрая, бледная, с темными кругами под глазами, которые за одну ночь не исчезли. Но глаза горели. Тем особенным огнем, который появляется только перед большими стартами. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты всегда справлялась. Она оделась быстро, функционально, без лишних движений. Компрессионное белье, лосины, футболка, толстовка. Эластичный бинт на колено — виток за витком, не слишком туго, не слишком свободно. Золотая середина, к которой она шла годами. Завтрак в столовой был быстрым. Кофе, который обжигал губы, какой-то бутерброд, который она съела, даже не почувствовав вкуса. В голове уже была только одна мысль — лед. Тренировка. Арена встретила ее привычным холодом и тишиной. Есения вышла на лед одной из первых в своей группе. Ночные уборщики уже закончили работу, и поверхность была идеально гладкой, девственно чистой, без единой царапины. Трибуны зияли пустотой, и в этой пустоте было что-то успокаивающее — никто не смотрит, никто не оценивает, только она и лед. Она сделала круг, другой, прислушиваясь к себе. Тело отзывалось вязко, с неохотой — сказывалась вчерашняя нагрузка и ночь. Но это была привычная утренняя скованность, которая уходит после первых пяти минут разминки. Этери Георгиевна уже стояла у борта — прямая, несгибаемая, с неизменным стаканчиком кофе в руке. В своем неизменном пальто, с блондинистыми волосами, убранными назад. Она смотрела, как Есения разминается, и молчала. Это молчание было красноречивее любых слов. — Колено как? — спросила наконец, когда Есения подъехала ближе. — Живое. Ноет. — Бинтовала? — Да. — Хорошо. — Этери кивнула, и этот кивок значил больше, чем любые похвалы. — Сегодня работаем программу. Один прогон — произвольной. Без героизма. Поняла? — Поняла. — И смотри мне: не дергайся на лутце. Вчера на тренировке он у тебя гулял. Сегодня фиксируй корпус жестче. — Хорошо. — Давай, работаем. Есения оттолкнулась и поехала в центр. Разминка заняла 10 минут. Дуги, скобки, перетяжки, круги в обе стороны. Тело постепенно просыпалось, мышцы наполнялись теплом, лед начинал слушаться. Она слушала себя — каждую мышцу, каждый сустав, каждый вздох. — Готова, — сказала она, подъезжая к борту. — Давай. Есения скинула кофту, оставшись в тренировочном костюме — простом, черном, без лишних деталей. Отъехала в центр, замерла. Секунда тишины. И музыка. Прокат под музыку «Озеро Надежды» стал для Есении чем-то большим, чем просто тренировка. Музыка начала звучать неожиданно — не с первого такта, а с тихого, почти неуловимого вступления, которое заполняло арену постепенно, как вода заполняет пустоту. Голос Марии Ароновой, поющей на английском, плыл над льдом, и в нем было столько надежды и столько боли одновременно, что у Есении перехватило дыхание еще до первого движения. "Мне влюбиться слишком рано" Она оттолкнулась и поехала. Это была не просто программа. Это была исповедь. История про любовь — ту самую, которая приходит нежданно, переворачивает все внутри и оставляет после себя либо счастье, либо руины. Есения катала про себя. Про Эмбер. Про Марка. Про то, как разрывается сердце между тем, что должно быть правильным, и тем, что правильным быть не может. Первым прыжком шел четверной тулуп. Она разогналась, прыгнула — и в воздухе почувствовала, что не хватает какой-то доли оборота. Приземление было жестким, недокрут чувствовался каждой клеткой тела. Есения выругалась про себя, но не остановилась — музыка несла дальше. "И река Любви замерзла" Четверной лутц — четверной тулуп. То, что она не планировала сегодня прыгать. То, от чего Этери запретила ее даже близко подходить. Но Есения чувствовала — сегодня может. Сегодня лед слушается. Сегодня тело готово на все. Первый прыгнула чисто. Мощно, высоко, с запасом. Второй... В воздухе что-то пошло не так. Центр тяжести сместился, и при приземлении нога пошла в сторону — степ-аут, рука мазнула по льду. — Черт, — выдохнула она, но не сбавила скорость. "Озеро Надежды, все, как есть, прими" Четверной сальхов. Чисто. Идеально. Выезд на одной ноге. Лед летел из-под коньков, и Есения чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь — азарт, желание доказать, желание сделать невозможное. Четверной риттбергер. Этот прыжок она любила особой любовью — сложный, коварный, но такой красивый, когда получается. Сегодня получилось. Чисто, мощно, с тем самым чувством полета, ради которого она выходила на лед тысячи раз. FCSp4 — вращение со сменой ноги, четвертый уровень. Она кружилась так, что мир вокруг превратился в размытое пятно, и только голос певицы вел ее сквозь это вращение. "И однажды в полнолунье Я приду на озеро Надежды." Тройной аксель — двойной аксель — двойной аксель. Секвенция, которую мало кто решался включать в программы. Три прыжка подряд, каждый из которых требует идеального контроля. Первый — чисто. Второй — чисто. Третий — выезд, микропомарка, но выстояла. "Пусть никто не понял - ты меня пойми!" Четверной тулуп — тройной тулуп. Она пошла на заход, чувствуя, как усталость начинает накатывать, но не позволяя себе остановиться. Первый прыгнула чисто, собралась на второй... И случилась бабочка. Вместо тройного тулупа — одинарный. Руки взметнулись в воздух, но было поздно. Она приземлилась, выругалась сквозь зубы и понеслась дальше. Нельзя останавливаться. Никогда нельзя останавливаться. Тройной лутц — добивка, чисто, в конце программы, когда ноги уже гудят, а легкие горят огнем. LSp4 — вращение в либеле, четвертый уровень. Она тянула ногу так высоко, как только могла, чувствуя, как мышцы протестуют против этой нагрузки. StSq4 — дорожка шагов. Сложнейшая хореография, которую Этери вставляла в программу специально. Есения выкладывалась по полной — каждый шаг, каждый поворот, каждую дугу с максимальной отдачей. ChSq1 — хореографическая последовательность. Здесь можно было выдохнуть, позволить себе просто быть на льду, просто катать эту историю до конца. "Ты прости меня, мой ангел, Что хранил меня напрасно - Не могу я быть такой, как прежде.“ CCoSp4 — комбинированное вращение, последний элемент. Она кружилась, кружилась, пока музыка не стихла, пока голос певицы не растаял в воздухе, пока не осталось только ее дыхание — тяжелое, прерывистое, единственный звук в замершей арене. Есения замерла в финальной позе. Сидя на коленях, руки от груди вытянутые. Тишина. Она встала, опираясь руками о колени, и пыталась отдышаться. Легкие горели, сердце колотилось где-то в горле, мышцы дрожали от перенапряжения. Каждая клетка тела кричала об усталости. Но внутри было что-то другое. Она подняла голову и посмотрела на борт. Там стояла Этери. Впервые за все годы, что Есения ее знала, Этери Георгиевна не нашла слов. Она просто смотрела — с таким выражением лица, которого Есения никогда раньше не видела. В этом взгляде смешалось все: шок, гордость, ужас, восхищение и еще что-то, чему нет названия. Этери молчала долго. Очень долго. А потом, когда Есения подъехала к борту, опираясь на него руками, потому что ноги отказывались держать, Этери спросила: — Колено как? Голос ее звучал ровно. Слишком ровно. — Живое, — выдохнула Есения. — Жить можно. Этери кивнула. Помолчала еще секунду. И задала главный вопрос: — Ты хочешь с таким контентом катать? Есения подняла на нее глаза. В них не было вызова. Не было бравады. Только усталость и странная, почти детская надежда. — Не знаю, — ответила она честно. — Но я хочу знать, что могу. Это было бы мощно. Этери смотрела на нее долго. Очень долго. Так, что Есения захотела провалиться сквозь лед, сквозь бетон арены, сквозь землю. — Шесть четверных, — сказала Этери наконец. — Ты приехала с тремя. А вставила шесть. — Я... — Молчи. — Этери подняла руку. — Дай подумать.-И она думала. Стояла у борта, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в сторону, где за пустыми трибунами начинался Милан. Есения ждала. Сердце все еще колотилось где-то в горле, дыхание никак не могло восстановиться, колено пульсировало болью в такт пульсу. Но важнее всего был этот момент — момент решения. — Ты понимаешь, что если будешь катать такое, — заговорила Этери медленно, — у тебя не останется запаса? Ни на ошибку, ни на усталость, ни на "сегодня не мой день"? Конечно контент намного по баллам выигрышный. Но ты тогда должна катать чисто, чтоб это было красиво. Чтоб было мощно. Иначе смысл. Понимаешь? — Понимаю. — Ты понимаешь, что это риск? Что колено может не выдержать? — Понимаю. — Ты понимаешь, что это — война? — Этери повернулась и посмотрела ей прямо в глаза. — Не с соперницами. С собой. С каждым прыжком. С каждой секундой на льду. — Я всю жизнь только этим и занимаюсь, — тихо ответила Есения. — Воюю с собой. Этери усмехнулась — одними уголками губ. — Это правда, — сказала она. — Ты всегда воевала. Пауза. — Ладно, — Этери вздохнула. — Иди отдыхай. Завтра выходной. Короткая скоро, набирайся сил. А после короткой... после короткой поговорим. О произвольной. — Этери Георгиевна... — Я ничего не обещаю. — Этери подняла палец. — Но и не запрещаю. Пока. Есения выдохнула так, будто все это время не дышала. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. — Этери отвернулась, пряча глаза. — Ты сама это сделала. Я только смотрела. Есения отошла к скамейке, накинула кофту, сделала несколько глотков воды. Тело гудело, но это был приятный гул — гул хорошо выполненной работы. Тот самый, ради которого она вставала каждый день в пять утра на протяжении двадцати лет. Она думала. Думала о Марке, который звонил утром и говорил, что скучает. Думала о его голосе, родном и чужом одновременно. Думала о том, как легко ей было с ним врать — не словами, а умолчаниями. О том, что она не сказала ему про Эмбер. Не сказала про утро, когда проснулась в чужой постели. Не сказала, что внутри все перевернулось. Думала об Эмбер, которая, наверное, собирается на тренировку. Думала о ее веснушках, о ее сумасшедшей улыбке, о том, как пахнут ее волосы. О том, как она сказала вчера: «Я выбираю быть здесь». О том, что это значит. Думала о том, что через несколько дней все решится. И на льду, и в жизни. Есения сняла коньки, сунула ноги в кроссовки. Сумка на плечо — и к выходу. В коридоре, ведущем из раздевалок к главному холлу, было людно. Спортсмены сновали туда-сюда, волонтеры с планшетами, тренеры с озабоченными лицами. Обычная олимпийская суета, муравейник, в котором каждый занят своим делом. Есения шла, почти не глядя по сторонам, погруженная в свои мысли. Тело гудело после тренировки, голова была пустой и светлой — то самое состояние после хорошей работы, когда ни о чем не хочется думать. И вдруг она остановилась. Потому что в конце коридора, у входа в другой сектор арены, где через час должна была начаться тренировка американской сборной, стояла Эмбер. Она еще не видела Есению — разговаривала с кем-то из своих, кажется, с Алисой Лью. Пепельные волосы собраны в тугой пучок, на плече — сумка с коньками, на лице — сосредоточенное выражение человека, который уже мысленно на льду. Она была в той же огромной толстовке сборной США, в которой приходила к Есении в первый день, и от этого вида у Есении внутри что-то перевернулось. Есения смотрела на нее и не могла отвести взгляд. Эмбер что-то сказала Алисе, та кивнула и пошла в сторону арены. А Эмбер обернулась — будто почувствовала взгляд. Будто между ними натянулась невидимая нить, которая дергалась каждый раз, когда одна из них думала о другой. Их глаза встретились. И мир перестал существовать. Коридор с его суетой, голоса, шаги, гул кондиционеров — все исчезло. Остались только они вдвоем, разделенные десятком метров, которые казались одновременно и пропастью, и пустяком. Эмбер улыбнулась. Не той сумасшедшей, дурашливой улыбкой, которой она покоряла тикток. И не той натянутой, которой улыбалась на пресс-конференциях. А другой — тихой, теплой, немного усталой. Улыбкой человека, который увидел то, что искал. Улыбкой, от которой у Есении внутри все переворачивалось. Есения шагнула вперед. Эмбер тоже сделала шаг навстречу. Они встретились почти посередине коридора, и несколько секунд просто смотрели друг на друга. Вокруг сновали люди, кто-то задел плечом, кто-то извинился, но это было где-то далеко, в другой реальности. — Привет, — сказала Эмбер тихо. — Привет, — ответила Есения. — Как тренировка? — Хорошо. Произвольную катала. 6 четверных — Я знаю, — улыбнулась Эмбер. — Я следила. По сайту. — Ты опять? — Всегда. Есения почувствовала, как внутри разливается что-то теплое. Глупое. Счастливое. То самое, ради чего хочется просыпаться по утрам даже после бессонной ночи. — А ты? — спросила она. — На тренировку? — Ага. Сейчас буду мучить риттбергер. — Эмбер скривилась, изобразив страдание. Они стояли посреди коридора, и это было неправильно — слишком людно, слишком публично, слишком опасно. Кто-то мог увидеть, кто-то мог понять, кто-то мог сделать выводы. Но уйти сейчас, не сказать ничего больше — было невозможно. — Эм... — начала Есения. — Я знаю, — перебила Эмбер мягко. — Ты хочешь сказать что-то важное. Но не здесь. И не сейчас. — Откуда ты... — Я просто знаю. — Она коснулась руки Есении — быстро, почти незаметно, но это прикосновение обожгло кожу, оставило след, который не сотрешь. — Вечером. После тренировок. Хорошо? — Хорошо. — Иди. — Эмбер кивнула в сторону выхода. — Отдыхай. Ты сегодня много работала. — А ты? — А я пойду работать. — Она улыбнулась — той самой сумасшедшей улыбкой, полной жизни и огня. — Чтобы вечером было что тебе рассказать. — Иди уже, — сказала Есения, хотя меньше всего на свете хотела, чтобы она уходила. — А то опоздаешь. — Иду. — Эмбер сделала шаг назад, но не отрывала взгляда. Так смотрят, когда боятся, что человек исчезнет, стоит только отвернуться.  И она развернулась и пошла к входу, даже не дав Есении времени ответить. Пепельные волосы развевались при каждом шаге, толстовка скрывала плечи, и через несколько секунд она скрылась за дверью, даже не обернувшись. Есения стояла и смотрела ей вслед. Коридор гудел своей обычной жизнью, кто-то спешил на тренировку, кто-то обсуждал вчерашние прокаты, кто-то смеялся в голос. А она стояла и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, теплое, пугающее. Имя этому чему-то было — счастье. — Сумасшедшая, — прошептала Есения в пустоту. — Самая сумасшедшая кого я знаю в мире. Она развернулась и пошла к выходу. День только начинался. Впереди был отдых, вечерняя встреча и прокаты парней. Она сидела на скамейке у входа в Олимпийскую деревню уже минут десять, когда увидела её. Аня Щербакова вышла из такси — такого же белого, с олимпийской символикой на дверцах, — и на секунду замерла, оглядываясь по сторонам. В простых джинсах, белой футболке и лёгкой куртке, с распущенными волосами, которые чуть шевелил миланский ветерок, она выглядела... обычно. Не как олимпийская чемпионка, не как легенда, а просто как Аня — та самая, с которой они столько лет делили и лёд, и раздевалки, и боль, и редкие минуты радости. Есения вскочила со скамейки и побежала к ней — не по-олимпийски, не с достоинством, а по-человечески, с распахнутыми руками и глупой улыбкой во весь рот. — Аня! — Еся! Они столкнулись в объятиях посередине тротуара, и несколько прохожих обернулись — две девушки, одна в форме нейтральной сборной, другая в обычной одежде, сжимающие друг друга так, будто не виделись вечность. — Боже, — выдохнула Аня куда-то ей в плечо, — ты как? Я так скучала! — Я тоже, — Есения зарылась носом в её волосы, пахнущие знакомым шампунем, тем самым, который у Ани был всегда, сколько она себя помнила. — Ты даже представить не можешь. Они отстранились, разглядывая друг друга. Аня выглядела уставшей — дорога из Москвы давала о себе знать, — но глаза её сияли тем самым тёплым светом, который Есения помнила с Пекина. — Ты похудела, — сказала Аня, окидывая её взглядом. — Сильно. — Тренировки, — отмахнулась Есения. — А ты... ты такая красивая. Всегда была. — Льстишь. — Не-а. Правда. Аня улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у фанатов когда-то останавливались сердца, а у Есении внутри разливалось тепло. Они были соперницами. Они были подругами. Они были чем-то большим, чем просто друзья — сёстрами по льду, по крови, по той особенной боли, которую понимают только те, кто выходил на олимпийский лёд. — Пойдём, — Есения взяла её за руку и потянула в сторону города. — Я тут уже немного изучила окрестности. Покажу тебе Милан. Настоящий, не туристический. — А ты тут уже местная? — усмехнулась Аня, послушно идя за ней. — Ага. Я тут уже целую вечность. Четыре дня. — Ого, целая вечность, — рассмеялась Аня. — Тогда веди, местная. Они пошли по узким улочкам, которые Есения уже успела полюбить за эти дни. Миланское солнце золотило старые стены, где-то вдалеке играла уличная музыка, пахло кофе и свежей выпечкой. — Рассказывай, — сказала Аня, когда они завернули за угол. — Как ты? По-настоящему. Есения вздохнула. — Сложно, — призналась она. — Очень сложно. Но я справляюсь. Наверное. — Ты всегда справляешься. — Не всегда. Просто вы не видите, когда нет. Аня сжала её руку. — Я вижу. — тихо сказала она. — Я же знаю тебя. Ты улыбаешься, а глаза... глаза у тебя другие. — Какие? — Уставшие. — Аня посмотрела на неё с той особенной теплотой, которая бывает только между своими. — Ты спишь вообще? — Иногда. — Есения. — Что «Есения»? — Она пожала плечами. — У меня Олимпиада. Третья. Я не имею права на сон. Имею право только на лёд. Аня остановилась и развернула её к себе. — Послушай меня. — Голос её стал твёрже, почти как тогда, на тренировках, когда она собиралась перед прыжком. — Ты имеешь право на всё. На сон, на отдых, на слабость. Ты человек, а не машина. И если ты себя сейчас убьёшь до старта, какой в этом смысл? — Я не убиваю себя. — Убиваешь. Я же вижу. — Аня провела рукой по её щеке. — Круги под глазами, бледная, осунувшаяся. Ты когда в последний раз нормально ела? — Сегодня утром, — честно ответила Есения. — Бутерброд. — Бутерброд — это не еда. — Аня закатила глаза. — Ладно, с этим я разберусь. Я здесь, чтобы следить за тобой. — Ты здесь, чтоб отдохнуть и посмотреть Олимпиаду — уточнила Есения. — И чтобы следить за тобой. — Аня улыбнулась. — Марк попросил. Сказал: «Прилетишь, проследи, чтобы эта дура ела и спала». — Марк сказала «дура»? — Не совсем. Но смысл был такой. Есения рассмеялась — искренне, громко, запрокинув голову. — Боже, как я скучала по тебе, — выдохнула она. — По всем вам. По нашим разговорам. По тому, как мы дурачились в Пекине. — Помнишь? — Аня мечтательно улыбнулась. — Как мы ночью тайком ели ту лапшу, хотя нам нельзя было? — А как Саша пыталась научить нас играть в мафию, и мы всё время путали роли? — А как ты плакала после командника, и мы все сидели с тобой в номере до трёх ночи? — А как ты получила золото, и я была радостнее тебя, чем ты сама? Они замолчали, глядя друг на друга. Воспоминания накатывали тёплой волной. Пекин, 2022. Личные соревнования, где Аня взяла золото, а Есения — бронзу. Слёзы Камилы. Слезы Саши. Бессонные ночи, разговоры до утра, поддержка, которая была сильнее любой конкуренции. — Я так рада, — сказала Есения тихо, — что именно ты взяла то золото. Понимаешь? Не потому что ты моя подруга. А потому что ты... ты заслужила. Ты столько работала. Ты через столько прошла. И когда ты стояла на пьедестале, я думала: «Это правильно. Так и должно быть». — Еся... — у Ани перехватило горло. — Я серьёзно. — Есения смотрела ей прямо в глаза. — Ты — одна из самых сильных, кого я знаю. И я горжусь, что мы были там вместе. Что мы прошли через это вместе. Аня моргнула, смахивая непрошеную слезу. — Дура, — сказала она, шмыгнув носом. — Расплакать меня хочешь? — Ага. — Есения улыбнулась. — Чтобы не чувствовала себя такой взрослой и серьёзной. — Я всегда серьёзная, — фыркнула Аня, но улыбка уже расползалась по лицу. — Не всегда. Я помню, как ты на сборах в Новогорске танцевала под эту дурацкую песню... — Не напоминай! — ...и у тебя так смешно дёргались руки... — Есения! — ...и ты упала с кровати! — Ты обещала никому не рассказывать! — Я никому и не рассказываю. Только тебе. Каждый раз, как вижу. Аня замахнулась на неё сумкой, но Есения ловко увернулась и побежала вперёд, хохоча в голос. Аня за ней. Они носились по узкой миланской улочке как две сумасшедшие, распугивая прохожих и голубей, пока не выдохлись и не повалились на скамейку у какого-то фонтана. — Боже, — выдохнула Аня, хватая ртом воздух, — я забыла, как это — бегать за тобой. Ты всегда была быстрее. — Потому что ты ленивая, — усмехнулась Есения. — Я не ленивая. Я просто... экономлю силы. — Ага, для побед. — Именно. Они сидели, привалившись друг к другу, и смотрели на фонтан. Вода стекала по каменным львам, и в солнечных лучах казалось, что львы плачут золотом. — А помнишь, — вдруг сказала Аня, — как мы мечтали, что когда-нибудь поедем куда-нибудь вместе? Не на соревнования, не на сборы, а просто... путешествовать? — Помню. Мы хотели в Париж. — В Париж, да. И в Рим. И в Венецию. — И чтобы никаких тренировок, никаких прыжков, просто мы и мир. — Мечтательницы, — усмехнулась Аня. — Мечтательницы, — согласилась Есения. — Но знаешь... этот Милан — он почти как мечта. Мы здесь. Вдвоём. Гуляем. Никаких стартов сегодня, никаких прыжков. Только мы. Аня повернула голову и посмотрела на неё. — Ты права, — сказала тихо. — Это почти как мечта. — Почти? — Ну, в мечте ты бы не выглядела такой уставшей. Есения вздохнула. — Аня, я на Олимпиаде. Я имею право быть уставшей. — Имеешь. — Аня взяла её за руку. — Но ты также имеешь право на отдых. На то, чтобы выдохнуть. На то, чтобы побыть просто человеком, а не спортсменкой. — Сложно. — Знаю. — Аня сжала её пальцы. — Но я здесь, чтобы напоминать тебе об этом. — Спасибо, — прошептала Есения. — Не за что. Они сидели так ещё долго, глядя на фонтан, на прохожих, на итальянское солнце. Потом пошли дальше. Зашли в маленькое кафе, которое Есения облюбовала с Эмбер, и Аня заказала им обеим по огромной порции пасты, строго следя, чтобы Есения съела всё до конца. Есения ворчала, но ела — потому что это была Аня, а Ане нельзя было отказать. Потом нашли магазинчик с мороженым, и Аня заставила её взять двойную порцию — "потому что тебе нужны углеводы, а не потому что я хочу попробовать твоё". Потом просто бродили по улочкам, разговаривая обо всём и ни о чём. О новых программах, о старых травмах, о тренерах, о том, как странно быть здесь, в Милане, но по разные стороны борта. — Странно, да? — сказала Аня, когда они остановились у витрины с вином. — Я здесь как зритель. А ты... ты катаешься. — Странно, — согласилась Есения. — Но мне кажется, так даже правильнее. — Почему? — Потому что я знаю, что ты за меня болеешь. По-настоящему. Не как соперница, а как... как подруга. Аня отвернулась к витрине, чтобы скрыть повлажневшие глаза. — Дура, — сказала она снова. — Ты меня сегодня совсем расклеишь. — Прости, — Есения улыбнулась. — Не могу удержаться. — Иди ты. — Люблю тебя, Ань. — И я тебя. Они обнялись прямо посреди улицы, и прохожие снова оборачивались — две девушки, обнимающиеся так, будто держатся друг за друга в штормовом море. — Только не вздумай там на льду облажаться, — прошептала Аня ей в плечо. — Я буду смотреть. Я буду орать громче всех. — Обещаю не облажаться. — Врёшь. — Постараюсь. — Тогда договорились. Они пошли дальше, взявшись за руки по Милану. Где-то там, в Олимпийской деревне, ждала Эмбер. Где-то там, в Москве, ждал Марк. Где-то там, на арене, ждал лёд. Но здесь и сейчас был только этот момент. Только они вдвоём. Только счастье быть рядом с тем, кто понимает тебя без слов. Потому что они были больше чем друзья. Они были сёстрами. По льду. По жизни. По той особенной любви, которая не требует объяснений. Площадь перед ареной «Milano Ise Skating Arena» гудела тем особенным предстартовым напряжением, которое бывает только в дни прокатов. Волонтеры сновали с планшетами, болельщики в разноцветной экипировке стекались ко входам, кто-то продавал флаги, кто-то — программки, а в воздухе пахло кофе, попкорном и тем неуловимым запахом большого спорта, который Есения знала с детства. Она стояла у центрального входа, втянув голову в плечи от вечерней прохлады, и высматривала знакомые лица в толпе. Настя Губанова шла впереди, размахивая руками и что-то рассказывая с таким воодушевлением, что, казалось, её слышно за километр. Рядом с ней, чуть сзади, Настя Метелкина — тихая, улыбчивая, с той особенной мягкостью, которая всегда отличала её от шумной компании. Лука Берулава возвышался над ними обоими, спокойный, надёжный, с лёгкой улыбкой на лице. А Диана Дэвис замыкала шествие, в своей неизменной элегантной манере, с идеально уложенными волосами и сияющими глазами. — Еся! — закричала Губанова, едва завидев её, и рванула вперёд, чуть не сбив какого-то итальянского болельщика с флагом. — Солнце моё! — Настя, ты меня задушишь, — выдохнула Есения, когда та налетела на неё с объятиями. — И задушу! — Губанова сжимала её так, будто не видела вечность, хотя расстались они всего пару дней назад. — Ты как? Я переживала! Ты чего не отвечала вчера вечером? — Телефон сел, — соврала Есения, потому что не рассказывать же про Эмбер, про ночные разговоры и про то, как они заснули в обнимку. — Врёшь, — Губанова отстранилась и посмотрела на неё с прищуром. — Но ладно, потом расскажешь. — Насть, отстань от человека, — Настя Метелкина подошла и мягко обняла Есению. — Привет, Есь. Хорошо выглядишь. — Ты тоже. — Есения улыбнулась ей.  — Знаешь почему мы долго? — сказала, возмущаясь Метелкина. — Лука проспал, мы ждали его. — Я не проспал, а просто опоздал! — возмутился Лука, подходя и заключая Есению в крепкие мужские объятия. — Привет. — Привет, — Есения рассмеялась, уткнувшись носом в его плечо. — Ты как всегда огромный. — А ты как всегда маленькая, — усмехнулся он. — Готова? — К прокатам? — она пожала плечами. — Я всегда готова болеть. — Не за себя, — Лука посмотрел на неё внимательно. — За других. Ты умеешь? — Учусь. — Молодец. — Он потрепал её по голове, как маленькую, и Есения фыркнула. — Диана! — она высвободилась из объятий Луки и шагнула к Диане Дэвис. Та стояла чуть в стороне, улыбаясь этой тёплой суете. — Еся, — Диана обняла её аккуратно, по-своему, с той особенной грацией танцора, которая чувствовалась в каждом движении. — Как я рада тебя видеть. — Я тоже. — Есения задержалась в объятиях на секунду дольше. — Ты как? — Ой, не спрашивай, — Диана закатила глаза. — Глеб вчера на тренировке чуть не убился, но мы живы. Тьфу-тьфу. — Глеб? — переспросила Губанова. — Что случилось? — Поддержку не докрутил, я чуть не улетела в борт. — Диана усмехнулась. — Но мы привыкли. Танцоры — народ живучий. — Это точно, — кивнул Лука. — Вы вообще отдельная каста. Сумасшедшие. — Это мы-то сумасшедшие? — возмутилась Дэвис. — Это вы, парники, сумасшедшие. Подкидывать друг друга в воздух — это нормально? — Нормально, — Лука пожал плечами. — Мы любим друг друга. — Вы друг друга убиваете, — усмехнулась Губанова. — Но всё равно любите. — Взаимно, — Лука чмокнул в макушку Метелкину. Есения смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается, то самое тепло, которое бывает только среди своих. Эти люди были её семьёй — не по крови, а по тому особенному братству, которое куётся на льду, в раздевалках, в бессонных ночах перед стартами и в редкие минуты отдыха. — Пойдёмте уже, — поторопила Губанова. — А то места потеряем. Они двинулись ко входу, смешиваясь с толпой болельщиков, волонтёров, журналистов. Есения шла в центре компании, чувствуя локти Насти Губановой слева и Дианы справа. — За кого сегодня болеешь? — спросила Диана, когда они проходили контроль. — За всех, — честно ответила Есения. — За Петю, за Нику, за Мишу. За Илью, за Юму. За красивое катание. — Правильно, — кивнула Диана. — Я тоже. Знаешь, когда сама катаешься, по-другому начинаешь смотреть. Не как болельщик, а как... как коллега. — Как друг, — добавила Метелкина. — Точно. — Диана улыбнулась. — Мы же все друг друга понимаем. Все знаем, чего стоит каждый прыжок, каждая поддержка, каждая секунда на льду. — Поэтому мы и болеем за всех, — подхватила Губанова. — Потому что знаем цену. Они поднимались по лестнице к своему сектору, и Есения вдруг остановилась на полшаге. Обернулась к ним. — Ребята, — сказала она тихо. — Спасибо, что вы есть. — Ой, не начинай, — отмахнулась Губанова, но глаза её потеплели. — Мы без тебя тоже не представляем эту Олимпиаду. — Ты наша, — просто сказал Лука. — Всегда была и будешь. — И не важно, под каким флагом, — добавила Метелкина. — Главное — что на льду. — И что в сердце, — закончила Диана. Есения моргнула, прогоняя непрошеную влажность в глазах. — Дураки вы, — сказала она. — Зато твои, — усмехнулась Губанова и подтолкнула её вперёд. — Пошли, а то Ника сейчас начнёт, а мы тут сопли разводим. Они зашли на трибуну, отыскали свои места. Обнимашки, поцелуи, смех — они помещались на нескольких креслах, пересаживались, толкались, как в старые добрые времена на сборах. — Тихо вы, — прикрикнула на них какая-то итальянская болельщица, и все дружно захихикали, прикрывая рты. — Нас сейчас выгонят, — прошептала Метелкина. — И хорошо, — парировала Губанова. — Пойдём пить кофе. — Не пойдём, — твёрдо сказала Есения. — Мы здесь, чтобы смотреть. И чтобы орать. — За всех? — За всех. Свет на арене начал меркнуть. Трибуны затихли в предвкушении. На табло загорелись имена участников. Трибуны «Milano Ise Skating Arena» гудели тем особенным, низким гулом, который бывает только перед решающими прокатами. Десять тысяч человек затаили дыхание, и в этом дыхании смешалось всё: надежда, страх, предвкушение, молитва. Есения сидела в секторе, зажатая Настей Губановой. Слева от неё Лука что-то шептал Насте Метелкиной, справа Диана Дэвис нервно крутила в пальцах браслет. Они все были здесь — команда, семья, те, кто понимает цену каждому прыжку, каждому падению, каждой секунде на льду. — Начинается, — выдохнула Настя, сжимая Есенину руку. На табло загорелось имя участника. Ника Эгадзе. Есения подалась вперёд, вцепившись в поручень. Грузинский сектор взорвался аплодисментами, когда Ника выехал на лёд — высокий, стройный, в костюме, который переливался в свете софитов. — Давай, Ника, — прошептала Губанова. — Давай, родной. Музыка грянула, и Ника пошёл в первую атаку. Четверной лутц. Разбег, дуга, прыжок — и в воздухе что-то пошло не так. Потеря центровки, микроскопическое смещение — и приземление вышло жёстким, Ника упал, и лёд брызнул из-под коньков. — Нет, — выдохнула Есения, чувствуя чужую боль почти физически. — Вставай. Вставай, пожалуйста. Ника встал. Поехал дальше. Четверной тулуп — чисто. Четверной сальхов — каскад с тройным тулупом — чисто. Тройной аксель — чисто. Ещё один четверной сальхов с тройным тулупом — чисто. Каскад с двойными акселями — чисто. Тройной лутц — чисто. — Собрался, — выдохнула Метелкина. — Собрался после падения. Какой молодец. Программа закончилась. Ника замер в финальной позе, и зал взорвался овациями. Есения хлопала так, что ладони заболели. Баллы: 175.16. Сумма: 260.27. — Хорошо, — кивнула Диана. — Для него очень хорошо. Он бился. Через время вышел Петя. Есения почувствовала, как сердце уходит в пятки. Петр Гуменник — её Петя, с которым они защищали честь страны, делили и боль, и редкие минуты радости. Он вышел на лёд спокойный, сосредоточенный, с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, готовых на всё. — Петя, — прошептала Есения. — Пожалуйста. Ты сможешь. Губанова обняла её за плечи. Он смог. Четверной флип — чисто. Четверной лутц — чисто. Четверной риттбергер — чисто. Четверной сальхов с тройным тулупом — чисто. Каскад четверной сальхов — двойной аксель — двойной аксель — чисто. Тройной аксель — чисто. Тройной лутц с двойным риттбергером — чисто. — ОН СМОГ! — заорала Губанова, вскакивая с места. — ОН СМОГ! Есения не могла говорить. Она просто смотрела, как Петя замирает в финальной позе, как лёд вокруг него сверкает, как трибуны ревут. Слёзы текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать. — Это заявка на пьед, — выдохнула Аня. — Это точно должен быть он. Но потом началось снижение. Баллы по технике падали, падали, падали. Почти десять баллов сняли судьи. — Что? — Есения вскочила. — Что они делают? За что? — Тихо, — Лука положил руку ей на плечо. — Тихо, Есь. — Но это же нечестно! Может были q, но чтоб настолько — Знаю. — Лука смотрел на табло с каменным лицом. — Но мы ничего не можем сделать. 184.49. Сумма: 271.21. Шун Сато катался чисто, мощно, вдохновенно. Зал ревел так, что, казалось, стены вибрируют. 186.20. Сумма: 274.90. Петя опустился на четвёртое место. — Держись, — прошептала Метелкина, сжимая Есенину руку. — Впереди ещё Миша. Михаил Шайдоров. Казахстанский фигурист вышел на лёд с таким видом, будто собирался переписать историю. И он её переписал. Тройной аксель — каскад с четверным сальховом. Чисто. Четверной лутц — чисто. Четверной тулуп — чисто. Четверной флип — чисто. Четверной тулуп — тройной тулуп — чисто. Тройной аксель — чисто. Тройной лутц с двойным акселем — чисто. ПЯТЬ ЧЕТВЕРНЫХ. — Господи, — выдохнула Диана. — Это нечеловечески. Есения смотрела на табло, не веря своим глазам. 198.64. Сумма: 291.58. ЛИДЕР. — МИША! — заорала Губанова так, что охрипла. — МИША, ТЫ ГЕНИЙ! Весь зал сошёл с ума. Флаги, крики, слёзы. А Миша стоял на льду и улыбался — той самой спокойной, степной улыбкой, которая делала его похожим на человека, знающего себе цену. — Он в борьбе за пьедестал, — выдохнула Еся. — Он реально в борьбе. Потом был Юма Кагияма. Японский принц, фаворит, надежда нации. Он вышел на лёд под оглушительную овацию, и первые секунды программы были прекрасны. А потом случилось падение. Четверной флип — жёсткое падение, лёд брызнул в стороны. Юма встал, поехал дальше, но в глазах его уже не было того огня. Ещё один срыв на четверном тулупе. Помарки, недокруты, борьба с самим собой. 176.99. Сумма: 280.06. — Боже, — Метелкина закрыла лицо руками. — Как же это больно смотреть. — Он молодец, — тихо сказала Есения. — Он бился до конца. Не сдался. А потом был Илья. Илья Малинин. Бог четверных. Инопланетянин. Тот, кто должен был взять это золото с закрытыми глазами. Череда побед не может прерваться тут. С ноября 2023 года он не проигрывал. Он вышел на лёд под рёв всего зала, и первые секунды были триумфальными. Четверной флип — чисто. А потом — одинарный аксель. Тишина на трибунах была оглушительной. Никто не понял, что произошло. Как? ПОЧЕМУ? — Нет, — выдохнула Губанова. — Нет, нет, нет... Четверной лутц — чисто. Но потом — бабочка на квадриттбергере. Падение на повторном лутце. Ещё одно падение на двойном сальхове. 156.33. Сумма: 264.49. Восьмое место. Есения смотрела на экран, где показывали крупным планом лицо Ильи — абсолютно пустое, непонимающее, раздавленное. Илья Малинин, который умел прыгать всё, упал там, где никто не ждал. — Фавориты никогда не выигрывают, — прошептала Есения. Тишина на трибунах длилась вечность. А потом табло загорелось золотом. МИХАИЛ ШАЙДОРОВ — ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН 2026 ГОДА. Казахстанский сектор взорвался. Флаги, крики, слёзы — всё смешалось в один огромный, счастливый гул. Есения смотрела на это и чувствовала, как внутри разрывается всё сразу. Гордость за Мишу. Настоящая, огромная гордость за человека, который столько работал и заслужил этот момент. Боль за Илью. Ту самую боль, когда ты летишь, и вдруг — пустота под ногами. Она знала это чувство. Оно было ей знакомо до костей. Обида за Петю. Те десять баллов, которые сняли с него в технике. Три балла отделяли его от бронзы. Три балла, которые могли бы изменить всё. — Есь, — Губанова трясла её за плечо. — Ты как? — Я не знаю, — честно ответила Есения. — Я вообще не понимаю, что сейчас произошло. — Это Олимпиада, — тихо сказала Диана. — Здесь всегда так. Никогда не знаешь, кто упадёт, а кто взлетит. — Миша взлетел, — выдохнула Метелкина. — Наш Миша. — Он не наш, — поправила Еся. — Он казах. — Ну и что? — Губанова махнула рукой. — Он свой. Мы все свои. Они сидели в тишине, пока трибуны ревели, пока Миша стоял на пьедестале, пока играл гимн Казахстана. Есения достала телефон. Эмбер. Она нажала на сообщение и напечатала: «Встретимся?» Отправила и замерла. Телефон завибрировал почти сразу. «У центрального входа. Через десять минут. Я тоже не понимаю, что произошло». Есения поднялась. — Ты куда? — спросила Губанова. — Мне нужно... — Она запнулась. — Мне нужно к человеку. Губанова посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом. — Иди, — сказала она тихо. — Мы тут сами. — Насть... — Иди, Есь. Я всё понимаю. Есения кивнула и пошла к выходу, лавируя между счастливыми и раздавленными болельщиками, между флагами Казахстана и пустыми глазами американцев. Сзади, на льду, Миша Шайдоров плакал от счастья, обнимая своего тренера. Где-то в раздевалке Илья Малинин, наверное, смотрел в одну точку и не понимал, как жить дальше. Петя Гуменник, с его шестым местом и украденными баллами, пытался улыбаться в камеры. А Есения шла к выходу, где её ждала Эмбер. Потому что иногда единственное, что остаётся после такого вечера — это просто быть рядом с тем, кто понимает. Она ждала у центрального входа, прислонившись к колонне и втянув голову в плечи от вечерней прохлады. Пепельные волосы растрепались, толстовка сборной США была накинута кое-как, а в глазах — та самая пустота, которая бывает только после прокатов, когда всё уже случилось, а ты ещё не поняла, что именно. Есения подошла, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вокруг гудела толпа, кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то обнимался, но здесь, в этом маленьком пространстве между ними, было тихо. — Ты как? — спросила Есения. — Не знаю, — честно ответила Эмбер. — А ты? — Тоже не знаю. — Пойдём ко мне? — Пойдём. Они пошли через Олимпийскую деревню молча. Мимо корпусов, мимо лаунж-зон, где кто-то уже праздновал, а кто-то просто сидел с каменными лицами. Мимо автоматов с водой, мимо волонтёров с планшетами, мимо всей этой олимпийской машины, которая продолжала работать, несмотря ни на что. В лифте тоже молчали. Только гул мотора и их дыхание. Седьмой этаж. Коридор. Дверь. Эмбер открыла, пропустила Есению вперёд и закрыла за собой. Есения села на кровать. Эмбер опустилась рядом. — Я не понимаю, — сказала Эмбер тихо. — Илья... он же мог всё. Он же... как такое возможно? — Не знаю, — Есения покачала головой. — Это Олимпиада. Здесь всегда так. Кто-то взлетает, кто-то падает. Сегодня взлетел Миша. — А Петя? — Эмбер посмотрела на неё. — Я видела, как тебе больно за него. — Да. — Есения сглотнула. — Он катал чисто. Он катал свою жизнь. А они... они просто взяли и сняли баллы. За что? За что? — Не знаю, — эхом отозвалась Эмбер. — Я тоже не знаю. Они замолчали. Где-то за стеной хлопнула дверь, загудел лифт, кто-то громко разговаривал в коридоре. Обычная олимпийская жизнь, которая не останавливается ни перед чем. — Я сегодня видела, как ты на него смотрела, — вдруг сказала Эмбер. — На Петю. Когда он катался. — Как? — Как на брата. Как на самого родного человека. — Эмбер повернулась к ней. — Это было красиво. Вы правда семья? — Правда. — Есения кивнула. — Мы все семья. Петя, Настя, Диана, Лука... Мы прошли через столько вместе. Через травмы, через победы, через поражения. Мы с Петей через нейтральный статус. Через всё. — Я завидую. — Чему? — Тому, что вы есть все друг у друга. — Эмбер отвела глаза. — У нас в Америке также, но все же мы отличаемся. — А ты? — А я... — Эмбер пожала плечами. — Я всегда была одна. Даже когда вокруг люди. Всегда одна. Есения посмотрела на неё. На эти пепельные волосы, на веснушки, на серо-голубые глаза, в которых сейчас плескалась такая усталость, что сердце сжималось. — Ты не одна, — сказала Есения тихо. Эмбер подняла глаза. — Что? — Ты не одна. Слышишь? Я здесь. — Есения... — Я здесь. Секунда. Две. Три. Эмбер подалась вперёд, и Есения не отстранилась. Она сама не знала, кто сделал первый шаг — их губы встретились одновременно, будто так и должно было быть. Этот поцелуй был другим. Не таким, как первый — робкий, осторожный, полный вопроса. Не таким, как утренний — сонный, тёплый, нежный. Этот поцелуй был отчаянным. В нём было всё: боль за Петю, которую Есения носила в себе. Пустота за Илью, которую Эмбер пыталась забыть. Страх перед тем, что будет завтра. И надежда — та самая, глупая, отчаянная надежда, что всё ещё может быть хорошо. Руки Эмбер легли Есении на талию, притягивая ближе. Есения запустила пальцы в её волосы, чувствуя, как они струятся сквозь пальцы — мягкие, шёлковые, пахнущие чем-то сладким. — Есения, — выдохнула Эмбер между поцелуями. — М? — Я не хочу больше ждать. — Чего? — Тебя. — Эмбер отстранилась на миллиметр, глядя ей прямо в глаза. — Я не хочу ждать вечера. Не хочу ждать, пока ты решишь. Не хочу ждать, пока всё станет правильно. Я хочу тебя. Сейчас. Есения смотрела в эти серо-голубые глаза и видела в них своё отражение. Видела ту же боль, тот же страх, ту же надежду. Они целовались снова, и на этот раз поцелуй был глубже, жарче, отчаяннее. Руки блуждали по спинам, забирались под толстовки, касались горячей кожи. Эмбер выдохнула что-то неразборчивое, когда Есения провела пальцами по её позвоночнику. — Ты дрожишь, — прошептала Есения. — Это ты виновата. — Я знаю. Эмбер улыбнулась сквозь поцелуй — той самой сумасшедшей улыбкой, от которой у Есении внутри всё переворачивалось. — Ты не представляешь, — выдохнула Эмбер, — как долго я этого ждала. — Сколько? — С первого дня. Когда ты открыла дверь и посмотрела на меня своими зелёными глазищами. Я тогда ещё подумала: «Всё, Эмбер, ты пропала». — А я подумала: «Сумасшедшая американка, что ей от меня надо?» — И что теперь? — А теперь я думаю: «Как я жила без этой сумасшедшей американки?» Эмбер рассмеялась — тихо, счастливо, уткнувшись носом Есении в шею. А потом снова поцеловала — медленно, глубоко, наслаждаясь каждой секундой. Они целовались, пока не кончился воздух. Пока голова не пошла кругом. Пока весь мир за пределами этой комнаты не перестал существовать. Эмбер пробежалась руками по чужому телу внизу вверх и слегка надавила большим пальцем на подбородок, заставив Есению приоткрыть рот, после чего сразу вторглась в него языком, принимаясь водить им по зубам, будто пересчитывая их. От такого действия у Ильинской потянуло внизу живота сладкой болью, и она силой сдержалась, чтобы не выдать ни единого откровенного звука. Разорвав поцелуй, Эм потащила слабо осознающую Есю в сторону ванной. Зайдя в душевую, блондинка сразу прижала к ней зеленоглазую, по новой начав целовать, не опуская градус. Касания стали смелее, тонкие пальцы заползли под чужую кофту. Миновав бюстгальтер, Гленн осторожно, чтобы не причинить боль, но смело начала оглаживать соски, иногда зажимая их между пальцами. Она отпрянула от сладких губ, чтобы вдохнуть, но засмотрелась на девушку перед собой. Есения была сама на себя не похожа. Растрепанные волосы, непривычный румянец на щеках, припухшие губы и затуманенный просящий взгляд. Блондинка даже в самых смелых мечтах не могла себе такого вообразить. Эмбер опустила одну руку вниз под штаны Ильинской, нащупывая очень влажное нижнее белье.    Впервые почувствовав власть, Гленн надавила пальцами на вход, почувствовав, как влага полностью пропитала ткань. Она провела ими до клитора и грубо начала описывать круговыми движениями, стимулируя чувствительную точку.  Эм развернула зеленоглазую к себе спиной, и надавив рукой на поясницу, заставила ее прогнуться, уперевшись руками в стеклянную дверь душевой. Вода стекала по ним двоим. Эмбер сняв штаны Еси, просунула колено между ног, заставила ее раздвинуть их шире. Приспустив черные кружевные трусики примерно до колен, она немного полюбовалась открывшимся ей видом, после чего с упоением сжала упругие ягодицы, оставляя следы от пальцев. Правая рука девушки скользнула ниже. Без предупреждения Гленн вставила сразу два пальца, дав немного времени, чтобы привыкнуть. Чужие бедра подались назад, прося большего. Эмбер начала ускорять темп, вбиваясь в нуждающееся тело грубо и резко, так, как хотела именно Есения. Еся прогнулась в спине еще сильнее и приподняла одну ногу, согнув в колене для удобства проникновения. После этого сиплые стоны стали громче, совпадая с ритмом толчков. Блондинка слегка ударила девушку по ягодице. Эмбер переместила свободную руку на шею Ильинской, несильно сжав. Эм очень хотела довести дело до конца, доставить удовольствие Есении. По ночам блондинка не могла подолгу уснуть, мечтая о чужих мягких губах, но о том, чтобы иметь раком их владелицу – даже не пыталась. Не прекращая ритмичных движений, Эм приблизилась к Еси, уперевшись тазом в ягодицы. Она отпустила шею девушки, за этим сразу последовал разочарованный стон, и переместила руку между ног спереди. Пальцы стали потирать клитор, предоставляя двойную стимуляцию. В этот момент Еся жалела, что у девушки нет еще пары рук, чтобы те могли трогать ее везде. От трения и грубых толчков, Ильинская в скором времени обильно кончила. Гленн сделала еще пару движений, а затем мягко вышла. Повернув к себе зеленоглазую, она нежно коротко поцеловала ее и дала время, чтоб отдышаться. Вода перестала шуметь, и в душевой повисла та особенная тишина, которая бывает только после чего-то очень важного. Тёплая, влажная, наполненная паром и дыханием двоих людей, которые только что стали друг другу ещё ближе. Эмбер выключила воду. Потянулась за полотенцем, накинула его на плечи и повернулась к Есении. Та стояла, прислонившись спиной к прохладной плитке, мокрая, с растрёпанными волосами, прилипшими к щекам и шее, и смотрела куда-то в одну точку. Взгляд её был расфокусирован — она была здесь и одновременно где-то далеко. — Эй, — Эмбер шагнула к ней, провела рукой по мокрой щеке. — Ты где? Есения моргнула, возвращаясь в реальность. Посмотрела на Эмбер — на её веснушки, которые в полумраке ванной казались россыпью тёплых точек, на мокрые пепельные волосы, на глаза, в которых плескалась такая нежность, что у неё перехватило дыхание. — Я здесь, — ответила она тихо. — Я с тобой. — Пойдём, — Эмбер взяла её за руку. — Замёрзнешь. Они вышли из душа, наскоро вытерлись и, даже не удосужившись толком одеться — Эмбер натянула ту самую огромную толстовку, Есения — свою старую растянутую майку, — перебрались в комнату. Эмбер забралась на кровать первой, откинула одеяло и похлопала по месту рядом с собой. — Иди сюда. Есения легла. Тело гудело — той приятной, тёплой усталостью, которая бывает после хорошей тренировки или после... после такого. Она прижалась к Эмбер, положила голову ей на плечо, и они замерли, слушая дыхание друг друга. Телефон на тумбочке завибрировал. Ярко, настойчиво, требовательно. Экран загорелся. МАРК Есения замерла. Всё тело её напряглось, будто от удара током. Она смотрела на это имя, на эти буквы, которые ещё утром значили для неё так много, а сейчас... сейчас они были из другого мира. Из той жизни, которая осталась за дверями этой комнаты. Телефон вибрировал снова и снова. Марк не сдавался. — Ответишь? — тихо спросила Эмбер. Голос её был ровным, но Есения чувствовала, как напряглось её плечо под щекой. Есения молчала секунду. Две. Три. А потом протянула руку, взяла телефон и, не глядя на экран, нажала кнопку отбоя. И выключила звук совсем. — Нет, — сказала она просто. — Не сегодня. Она положила телефон обратно на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть больше этих букв, этого имени, этого призрака прошлой жизни. — Есения... — начала Эмбер. — Тш-ш-ш. — Есения приложила палец к её губам. — Не надо. Сегодня я здесь. С тобой. Только с тобой. Эмбер смотрела на неё долгим, тёплым взглядом. В глазах её блестело что-то влажное — то ли от душа, то ли от чувств, которые уже не помещались внутри. — Ты правда это сделала? — прошептала она. — Правда. — Для меня? — Для нас. Эмбер всхлипнула и уткнулась носом ей в шею. Есения обняла её крепче, чувствуя, как та дрожит — то ли от холода, то ли от счастья, то ли от всего сразу. — Я люблю тебя, — прошептала Эмбер куда-то в ключицу. — Ты даже не представляешь, как сильно. — Представляю, — тихо ответила Есения.  Они замолчали. В комнате было темно — шторы блэкаут делали своё дело, превращая пространство в уютный кокон. Только слабый свет пробивался из ванной, оставляя дверь чуть приоткрытой, и этого света было достаточно, чтобы видеть лица друг друга. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила Эмбер. — Всё равно что. — О чём? — О себе. О том, о чём ты думаешь прямо сейчас. Есения задумалась. — Я думаю о том, — начала она медленно, — что через несколько дней мы выйдем на лёд. И будем соперницами. Эмбер замерла. — Не надо, — прошептала она. — Надо. — Есения погладила её по волосам. — Это правда. Через несколько дней я буду смотреть на тебя с другой стороны борта и думать: «Вот эта сумасшедшая американка сейчас будет делать риттбергер, и я надеюсь, что у неё получится». Но при этом я буду желать тебе победы. И себе тоже. И это... это странно. — Странно, — согласилась Эмбер. — Но знаешь что? — Что? — Сегодня, здесь, с тобой... я впервые за долгое время чувствую себя живой. По-настоящему живой. Не спортсменкой, не «нейтральной», не чьей-то девушкой. А просто собой. Эмбер приподнялась на локте, заглядывая ей в глаза. — Ты самая красивая, — сказала она. — Самая сильная. Самая... моя. — Твоя, — эхом отозвалась Есения. Они целовались долго, медленно, нежно. Без той отчаянной страсти, что была в душевой, — по-другому. Изучая, запоминая, наслаждаясь каждой секундой. — Я хочу запомнить этот момент навсегда, — прошептала Эмбер, отстранившись. — Этот вечер. Эту ночь. Тебя. — Запомни, — улыбнулась Есения. — Я тоже запомню. Они снова легли, переплетя пальцы, прижавшись друг к другу так тесно, что, казалось, стали одним целым. И тут мысли нахлынули. Есения смотрела в потолок, чувствуя тепло тела Эмбер, её дыхание на своей шее, и думала. Думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад она была одна в этом Милане, с грузом травм, нейтрального статуса и отношений, которые давно трещали по швам. А сейчас... сейчас рядом с ней лежит девушка с пепельными волосами и веснушками, от которой у неё внутри всё переворачивается. Думала о Марке. О том, что она только что сбросила его звонок. О том, что завтра придётся что-то ему объяснять, что-то решать. И от этой мысли было больно — не той острой болью, а тупой, ноющей, как старая травма. Потому что она действительно любила его. По-своему. Или думала, что любила. А теперь не знала. Думала о завтрашнем дне. О том, что скоро — короткая программа. О том, что лёд не прощает ошибок. О том, что колено всё ещё болит, и эта боль — напоминание о том, какой ценой ей достаётся каждый прыжок. Думала о том, что через несколько дней они с Эмбер станут соперницами. Будут выходить на один лёд, бороться за одни баллы, за одно место на пьедестале. И при этом будут знать, что ночью лежали в обнимку в этой самой комнате. — О чём ты думаешь? — тихо спросила Эмбер, будто почувствовав. — О тебе, — соврала Есения. И тут же поправилась: — И о нас. О том, что будет завтра. — А что будет завтра? — Не знаю. — Есения повернула голову, посмотрела на неё. — Но сегодня... сегодня было хорошо. Так хорошо, как не было никогда. Эмбер улыбнулась — той самой сумасшедшей, тёплой улыбкой, от которой у Есении сердце замирало. — У меня тоже, — прошептала она. — Никогда. Где-то в коридоре снова хлопнула дверь, загудел лифт — олимпийская деревня не спала. Где-то там Миша Шайдоров праздновал своё золото, Илья Малинин пытался пережить своё восьмое место, Петя Гуменник сжимал кулаки от обиды. А здесь, в комнате, было тихо и тепло. — Спокойной ночи, — прошептала Эмбер. — Спокойной ночи-Есения закрыла глаза.