Нейтральная зона

Первое, что почувствовала Эмбер, была пустота. Не холод, не одиночество — именно пустота. Та сторона кровати, где ещё несколько часов назад лежала Есения, была пуста, и эта пустота ощущалась физически, как внезапно провалившийся под лопаткой воздух. Она открыла глаза рывком, будто от толчка. Комната была залита тем непроницаемым мраком, который создавали шторы блэкаут, но Эмбер и не нужно было света, чтобы понять — Есении нет. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у пойманной птицы. — Нет, — выдохнула она в тишину. — Только не так. Она села на кровать, обхватив себя руками. Простыня сбилась, толстовка, в которой она спала, сползла с плеча, обнажая россыпь веснушек, но Эмбер не замечала ничего. Она смотрела на пустую подушку рядом и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое, холодное, липкое. Она ушла. Я знала, что так будет. Знала ведь, дура. Мысли накатывали волнами, каждая следующая больнее предыдущей. Не надо было вчера ничего делать. Не надо было позволять этому зайти так далеко. Не надо было верить, что это может значить хоть что-то для неё. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором тут же всплыли картинки вчерашнего вечера: Есения под душем, мокрая, с растрёпанными волосами, с этим потерянным и одновременно таким доверчивым взглядом. Их поцелуи. То, как она сбросила звонок Марка. То, как шептала: «Сегодня я здесь. С тобой». Враньё. Всё враньё. Для неё это просто способ забыться. Способ спрятаться от реальности перед стартом. А я... я просто оказалась рядом. Эмбер провела рукой по лицу и почувствовала, что щёки мокрые. Она даже не заметила, когда начала плакать. — Идиотка, — прошептала она вслух. — Самая большая идиотка. Она уже собиралась зарыться лицом в подушку, которая ещё хранила запах Есении — тот самый, утренний, смешанный с чем-то тёплым и родным, — когда взгляд упал на тумбочку. Там что-то белело. Листок бумаги. Обычный, вырванный откуда-то, сложенный пополам. Эмбер замерла. Сердце снова подпрыгнуло к горлу, но теперь уже по-другому. Она протянула руку, взяла записку, развернула. Почерк был торопливым, летящим, но таким узнаваемым, что у Эмбер перехватило дыхание. «Ушла на пробежку, не стала тебя будить. Ты так сладко спала. Вернусь через час. Твоя Е.» Она перечитала три раза. Четыре. Пять. Потом прижала листок к груди и выдохнула так, будто всё это время не дышала. — Твоя Е., — повторила она шёпотом, и губы сами расползлись в глупой, счастливой улыбке. Эмбер рассмеялась — всхлипывающим, счастливым смехом, зажимая в одной руке записку. — Сумасшедшая русская, — прошептала она. — Самая сумасшедшая... Она ещё полежала несколько минут, тупо улыбаясь в потолок, чувствуя, как отступает тот липкий утренний ужас. Потом потянулась за телефоном. В комнате было тихо, только кондиционер гудел свою монотонную песню. Эмбер натянула одеяло до подбородка и открыла тикток. Она просто хотела убить время до возвращения Есении. Просто полистать ленту, посмотреть на смешных котов, на танцы, на всю эту бессмысленную суету, которая помогала не думать. Но алгоритмы тиктока — штука безжалостная. Первое же видео, которое ей выкинуло, было от Кати Кураковой — той самой польской фигуристки, с которой они иногда пересекались на этапах Гран-при. Катя сидела в олимпийской столовой, ела пасту и рассказывала что-то про акклиматизацию, а в углу экрана была приписка: «Встретила вчера Эмбер Гленн, она светилась так, будто влюбилась. Интересно, в кого?» Эмбер хмыкнула и лайкнула видео. Чисто из вредности. Дальше — больше. Следующее видео было под сопливую музыку, с кадрами, нарезками из их с Есенией совместных тиктоков, их попаданий в камеры при встречи, того самого видео с гитарой. Тик ток был от @amberyesenia_forever, а подпись гласила: «Они смотрят друг на друга так, как будто вокруг никого нет. Это не дружба, ребята. Я знаю, что вижу». Эмбер закусила губу, чувствуя, как щёки заливает краской. Она лайкнула и это видео. Потом подумала секунду и отменила лайк. Потом снова поставила. — Чёрт с вами, — прошептала она. — Просто лайк, просто понравилось видео. Ничего большего. Комментарии под видео были отдельным видом искусства. @amber_yesenia_real: Эмбер смотрит на неё как на последний кусок пиццы в два часа ночи. Я всё поняла. @russian_fan_2026: Наши с американками? Мир, дружба, жвачка? Я за! Они прекрасны вместе! @team_glenn_forever: Amber's gay awakening is REAL and it's BEAUTIFUL to witness 😭 (Гей-пробуждение Эмбер РЕАЛЬНО, и это ПРЕКРАСНО наблюдать) @neutral_sports_fan: Honestly, the only good thing to come out of this Olympics so far is these two. (Честно говоря, единственная хорошая вещь, которая вышла из этой Олимпиады на данный момент, - это эти двоя) Эмбер улыбалась, читая комментарии. Люди видели то, что хотели видеть, и в их фантазиях было столько тепла, что это грело душу. — Откуда у вас столько фантазии? — прошептала она, качая головой. — Мы просто... ну, не просто. Но откуда? Она пролистывала дальше, натыкаясь на новые и новые видео с хэштегами #AmberYesenia, #FigureSkatingCouple, #Milan2026Romance. Кто-то монтировал их под песни Тейлор Свифт, кто-то под русские баллады, кто-то просто ставил их фото рядом и писал: «Name a more iconic duo, I'll wait».(Назовите более культовый дуэт, я подожду) И вдруг — видео, которое заставило её замереть. На обложке были три человека. Эмбер, Есения и... Марк. Любовный треугольник. Видео было смонтировано профессионально: слева — кадры Марка и Есении вместе, их старые фото с чемпионатов, где они обнимаются, где он целует её в щёку, где они смеются. Справа — кадры Эмбер и Есении, их совместные тиктоки, их встречи, которые успели заснять. Подпись гласила: «Выбор, которого не существует. Кого выберет Есения? Голосуйте в комментариях». Эмбер смотрела на это видео и чувствовала, как внутри снова затягивается тот узел, который только начал распускаться после находки записки. Она открыла комментарии. И началось. @team_mark_forever: Марк и Есения — это классика. Они столько лет вместе, они прошли через всё. Нельзя разрушать такую историю. @amber_yesenia_shipper: Посмотрите на её взгляд, когда она смотрит на Эмбер. С Марком она улыбается. С Эмбер она СИЯЕТ. Чувствуете разницу? @russian_patriot_88: Есения должна быть с русским. Это наша фигуристка, наша гордость. Нечего с американками якшаться. @neutral_fan_2026: Who cares about politics? Let her be happy with whoever makes her happy! The chemistry with Amber is insane! (Кого волнует политика? Пусть она будет счастлива с тем, кто делает ее счастливой! Химия с Эмбер безумна!) @mark_yesenia_real: Они созданы друг для друга. Эмбер — просто временное увлечение перед Олимпиадой. Не надо обманываться. Эмбер сглотнула. Но от этого было не легче. Она читала комментарий за комментарием, и каждый отзывался болью где-то под ложечкой. @figureskating_drama: Марк уже написал в своём телеграм-канале что-то про «верю и жду». Девчонки, мне кажется, Есения от него не уйдёт. Слишком долгая история. @amber_yesenia_edit_queen: Я сделала 15 видео про них, я шипперю их всем сердцем, но... у Есении реально есть парень. И это не какая-то там интрижка на стороне. Это серьёзно. Мне страшно за Эмбер. @team_amber_forever: Наша девочка заслуживает счастья. Но будет ли оно с Есенией? Или она просто использует её, чтобы забыться перед стартом? Использует. Это слово вонзилось под рёбра острой иглой. Эмбер отложила телефон, закрыла глаза. Вдох-выдох. Ещё вдох. Она сама согласилась на это. Сама сказала: «Я выбираю быть здесь». Сама знала, на что идёт. Знала, что у Есении есть Марк. Знала, что та не бросит его. Знала, что у этого нет будущего. Я знала. Я сама согласилась. Но знать — это одно. А чувствовать — совсем другое. Она снова взяла телефон, открыла комментарии. Потому что остановиться уже не могла. Потому что это было похоже на то, как расковыриваешь ранку — больно, но руки не слушаются. @mark_yesenia_2026: Они с Марком даже на расстоянии чувствуют друг друга. Он звонит ей каждое утро. Она отвечает. Я уверена. А с Эмбер просто весело. Не путайте дружбу с любовью. @amber_yesenia_real: Откуда вы это можете знать? Давайте честно. Они больше, чем друзья. @neutral_observer: This is a mess. A beautiful, heartbreaking mess. And we're all just watching it unfold in real time. (Это беспорядок. Прекрасный, душераздирающий беспорядок. И мы все просто наблюдаем, как это разворачивается в режиме реального времени.) Эмбер смотрела на экран и видела, как расплываются буквы. Она моргнула, смахивая слёзы, но они набегали снова. Почему так больно? Я же знала. Я сама выбрала. Но почему так больно? Она вспомнила вчерашнюю ночь. Как Есения сбросила звонок Марка. Как посмотрела на неё и сказала: «Не сегодня. Сегодня я здесь. С тобой». Как они лежали в обнимку, и Есения гладила её по волосам, и шептала что-то нежное на русском, чего Эмбер не понимала, но чувствовала каждой клеткой. Это было взаправду. Я знаю, что это было взаправду. Но завтра она уйдёт. После Олимпиады она уйдёт. И я останусь одна. — Эмбер Гленн, — прошептала она себе. — Ты влипла. По-крупному влипла. Эмбер снова открыла тикток. Пальцы сами набрали в поиске: «Есения Ильинская Марк Кондратюк отношения». И выдохнула, когда увидела свежее видео, выложенное всего час назад. Это было интервью Марка, нарезка из какого-то российского шоу. Он сидел в студии — кудрявый, с голубыми глазами, с лёгкой небритостью, и говорил о Есении. — Я за неё молюсь, — говорил он, глядя прямо в камеру. — Каждый день. Каждую минуту. Я знаю, что ей тяжело. Знаю, что она там одна, с большой ответственностью,  с травмой, со всем этим грузом. Но я верю в неё. Я всегда верил. И я буду ждать её. Сколько нужно. Потому что она — моя жизнь. Ведущая спросила что-то про слухи, про её общение с американскими фигуристами. Марк усмехнулся, но в глазах мелькнула тень. — Есения свободный человек. Она имеет право общаться с кем хочет. Я ей доверяю. А слухи... — Он пожал плечами. — Слухи — это просто шум. Главное — что у нас внутри. Ну и сами подумайте, дружбу никто не отменял. Эмбер смотрела на это видео и чувствовала, как внутри неё разворачивается война. Одна часть — та, что хотела бороться, — кричала: Он просто манипулирует! Он давит на жалость! Он хочет, чтобы она чувствовала вину! Другая часть — та, что была честна с собой, — шептала: А может, он правда её любит? По-настоящему? Третья часть — самая больная — просто плакала. Эмбер закрыла приложение и отложила телефон. В комнате было тихо. Только кондиционер гудел свою бесконечную песню. Она смотрела на дверь и ждала. Ждала, когда вернётся Есения. Ждала, когда снова увидит эти зелёные глаза. Ждала, когда сможет прижаться к ней и забыть обо всех этих комментариях, обо всех этих сомнениях, обо всём этом мире, который, казалось, только и ждал, чтобы разлучить их. — Возвращайся скорее, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста. В коридоре послышались шаги. Эмбер замерла, прислушиваясь. Шаги приближались. Остановились у двери. Стук. Тихий. Нерешительный. Так стучат, когда боятся разбудить, но очень хочется войти. — Эм? Ты проснулась? Голос Есении. Эмбер выдохнула так, будто всё это время не дышала. — Входи, — крикнула она, и голос прозвучал хрипло, но счастливо. Дверь открылась. На пороге стояла Есения — раскрасневшаяся после пробежки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с двумя стаканчиками кофе в руках и с той самой улыбкой, от которой у Эмбер внутри всё переворачивалось. — Привет, — сказала Есения. — Я кофе принесла. Настоящий итальянский. И булочки. Украла в столовой.— Ты плакала? — Есения шагнула ближе, поставила кофе на тумбочку, села на кровать. — Что случилось? Эмбер смотрела на неё и не знала, что сказать. Как объяснить эту боль, этот страх, эту надежду? Как рассказать про комментарии, про Марка, про видео, про всё? — Ничего, — сказала она наконец. — Просто... я испугалась, когда проснулась, а тебя нет. — Глупая. — Есения взяла её лицо в ладони. — Я же написала. — Я не сразу увидела. — А теперь видишь? — Вижу. — Я здесь. Я никуда не ушла. — Знаю. — Тогда почему слёзы? Эмбер молчала секунду. Потом взяла телефон, открыла то самое видео с тройным треугольником и протянула Есении. — Вот почему, — сказала она тихо. Есения смотрела на экран, и лицо её менялось. Улыбка сползала, глаза становились серьёзнее, в них появлялось что-то тяжёлое. Она пролистала видео, задержалась на комментариях, прочитала несколько. Потом отложила телефон и посмотрела на Эмбер. — Ты читаешь это? — Читаю. — Зачем? — Не знаю. — Эмбер пожала плечами. — Чтобы было больно, наверное. — Эм... — Я знаю, что сама согласилась. Знаю, что у тебя есть он. Знаю, что у этого нет будущего. — Голос Эмбер дрожал, но она продолжала. — Я просто... иногда мне кажется, что я схожу с ума. Что я придумала всё это. Что для тебя это просто... способ отвлечься. — Эмбер Гленн, — Есения взяла её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Послушай меня. Ты — не способ отвлечься. Ты — не временное увлечение. Ты — самое настоящее, что было в моей жизни. — Она говорила медленно, чётко, чтобы каждое слово дошло. — Да, у меня есть Марк. Да, я не знаю, что будет после. Да, это всё сложно и больно. Но здесь и сейчас — я с тобой. Я выбираю быть с тобой. Каждую минуту, каждую секунду, пока мы здесь. — А после? — прошептала Эмбер. Есения замолчала. — Не знаю, — ответила честно. — Не знаю, что будет после. Но обещать тебе то, чего не могу дать, я не буду. Я могу обещать только одно: каждое утро, пока мы в Милане, я буду звать тебя на пробежку. Проводить время вместе. Эмбер смотрела на неё и чувствовала, как тает лёд внутри. — Этого достаточно? — спросила Есения. — Этого достаточно, — ответила Эмбер. Они поцеловались — легко, нежно, утренно. Где-то за окном, за плотными шторами, Милан просыпался, готовясь к новому олимпийскому дню. Где-то там были комментарии, хейтеры, шипперы, Марк, федерации, политика. Но здесь, в комнате, был только этот момент. Только они вдвоём. Они еще немного появлялись и после Еся ушла к себе в комнату. Сегодня приезжает Аделька. Надо помочь ей влиться в Олимпийскую атмосферу. Еся зашла в ютуб и посмотрела недавнее интервью Марка. Оно ее тронуло. Она набрала номер, не дав себе времени передумать. Пальцы двигались сами — нашли контакт в телефоне, нажали на зелёную кнопку. Есения даже не смотрела на экран, просто чувствовала, что делает это. Потому что если бы она дала себе хотя бы секунду подумать, если бы позволила голосу разума вмешаться — она бы не позвонила никогда. Телефон в руке завибрировал, пошла гудки. Первый гудок. Второй. Третий. — Алло? — Голос Марка в динамике был сонным, чуть хриплым — утро в Москве. Но в этом «алло» уже просыпалось беспокойство, та самая нотка, которая появлялась всегда, когда он узнавал её номер на экране. — Привет, — сказала Есения, и голос её прозвучал мягко, совсем не так, как она говорила последние дни. Без этой вечной усталости, без напряжения, без защиты. Пауза. Секундная, но такая красноречивая. — Еська? — Марк явно сел на кровати — она слышала, как скрипнули пружины. — Ты чего так рано? Случилось что? — Ничего не случилось, — она улыбнулась в трубку, хотя он не мог этого видеть. — Просто... захотелось услышать твой голос. — Ты меня пугаешь, — выдохнул он, но в голосе уже проступало то самое тепло, которое она помнила с самого начала их отношений. — Ты когда вообще в последний раз вот так просто звонила? — Давно, — призналась она. — Слишком давно. Она сидела на кровати в своей комнате, прижав телефон к уху и глядя в стену. Акула лежала рядом, и Есения машинально гладила её по голове, пока говорила. — Я видел твою тренировку, — сказал Марк. — Ну, не видел, но читал отчёты. Шесть четверных, Есь. Шесть. Ты с ума сошла? — Нормально. — Она пожала плечами, хотя он не видел. — Тело слушалось. — А колено? — Колено как колено. Ноет, но терпимо. — Врёшь. — Немного. Он вздохнул в трубку — тем самым вздохом, который означал «с тобой бесполезно спорить, но я всё равно буду переживать». — Ты береги себя, слышишь? — Голос его стал серьёзнее. — Я понимаю, что тебе хочется доказать всем и каждому. Но если ты убьёшь себя до старта, какой в этом смысл? — Марк... — Я серьёзно, Есь. Ты мне нужна живая и здоровая. А не в инвалидном кресле с золотой медалью. — Я не планирую инвалидное кресло, — усмехнулась она. — Планирую золото. — Ну, планы у тебя наполеоновские, — фыркнул он. — Ладно, уговорила. Но если я узнаю, что ты опять ночуешь на тренировках... — Что? Я не ночую, тут тренировки по 30 минут — Прилечу и лично утащу тебя в номер спать. — У тебя же шоу. — Плевать на шоу. Есения улыбнулась, чувствуя, как от этих простых, глупых слов разливается тепло где-то в груди. — Скучаешь? — спросила она тихо. — Безумно, — ответил он сразу, без паузы. — Ты даже не представляешь как. Просыпаюсь — тебя нет. Засыпаю — тебя нет. Тренировки без тебя — не тренировки. Жизнь без тебя — не жизнь. — Я тоже скучаю, — прошептала она. И это было правдой. Частично. Сложной, запутанной правдой, в которой уживались и тоска по нему, и чувства к Эмбер, и полная потерянность. — Врёшь? — спросил он с надеждой. — Не вру. — Тогда скажи это по-настоящему. — Я скучаю по тебе, Марк Кондратюк. — Она закрыла глаза. — По тому, как мы лежали на диване и смотрели глупые фильмы. По тому, как ты готовил эту свою дурацкую пасту, которая вечно пригорала. По тому, как ты обнимал меня после тренировок, когда я уже не могла стоять на ногах. — Паста была вкусная, — обиженно сказал он. — Она была ужасная. — Но ты ела. — Потому что ты готовил. Он замолчал на секунду, а когда заговорил снова, голос его звучал иначе — мягче, уязвимее. — Я так боялся, что ты не позвонишь, — признался он. — После вчерашнего. Я звонил тебе вечером, а ты сбросила. И потом не перезванивала. Я думал... не знаю, что я думал. Всякое. — Прости. — Она сжала телефон крепче. — Вчера был тяжёлый день. Прокаты парней, ты же знаешь. Петя, Илья, Миша... Это было эмоционально очень тяжело. Я просто... не смогла ни с кем говорить. — Понимаю, — сказал он. — Правда понимаю. Я сам после прокатов иногда сутки в себя прихожу. — Ты на меня не злишься? — Злюсь, — честно ответил он. — Но больше на себя. Что не могу быть рядом. Что не могу обнять тебя, когда тебе плохо. Что сижу здесь и просто жду новостей. — Ты и так со мной, — тихо сказала она. — Когда ты звонишь, когда пишешь... мне легче. — Правда? — Правда.-врет Он выдохнул — так облегчённо, будто скинул с плеч тяжёлый груз. — А я видела твоё интервью, — сказала она вдруг. — Какое? — То, где ты говорил про меня. Про то, что молишься, ждёшь, веришь. Марк замялся. — Ты это видела? — спросил он осторожно. — Видела. — И что скажешь? — Скажу, что ты... — она задумалась, подбирая слова. — Ты умеешь говорить так, что хочется верить. Даже когда всё вокруг разваливается. — Я правду говорил, Есь. — В голосе его не было ни капли бравады. Только усталость и нежность. — Я действительно за тебя молюсь. Каждый день. И жду. И буду ждать, сколько нужно. — Знаю. — А ты? — спросил он после паузы. — Ты меня ждёшь? Вопрос повис в воздухе. Есения смотрела на стену, на акулу, на свои руки, сжимающие телефон. Эмбер была в соседней комнате, в нескольких метрах от неё. А Марк — за тысячи километров, в пустой квартире, где всё напоминало о них. — Я здесь, — ответила она наконец. — Я думаю о тебе. Каждый день. — Это не ответ. — Это всё, что я могу тебе дать сейчас. Он молчал долго. Так долго, что Есения испугалась — не обидела ли, не ранила ли слишком сильно. — Ладно, — сказал он наконец. — Принимается. — Правда? — Правда. Я знаю, что тебе тяжело. Знаю, что у тебя там Олимпиада, адский стресс, травма, этот нейтральный статус. Я не имею права требовать от тебя больше, чем ты можешь дать. — Он вздохнул. — Просто знай: я здесь. Я всегда здесь. Что бы ни случилось. — Марк... — Что? — Ты самый лучший, — сказала она. — Самый лучший из всех, кого я знаю. — Льстишь. — Нет. Правда. Он усмехнулся, но в усмешке этой была благодарность. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — О Милане. О том, что ты видела. О чём угодно. Просто чтобы я представил, что я там, рядом. И она рассказала. О Дуомо, который сияет на закате. О маленьком кафе, где делают самое вкусное джелато. О фонтане с каменными львами, которые плачут золотом. О том, как пахнет Милан по утрам — кофе и свежей выпечкой. Она не рассказывала про Эмбер. Не рассказывала про их прогулки, про поцелуи, про то, как засыпала в чужой постели. Это была её тайна. Тяжёлая, сладкая, разрывающая тайна. Но всё остальное — рассказывала. И Марк слушал. Вставлял вопросы, смеялся, когда она описывала, как чуть не упала в фонтан, вздыхал, когда она говорила про усталость. — Ты там нормально ешь? — спросил он в какой-то момент. — Марк, ты меня уже спрашивал. — И ещё раз спрошу. Ешь? — Ем. Честно. — А спать? — Стараюсь. — А колено бинтуешь? — Бинтую. — А вращения... — Марк! — Ладно-ладно, молчу. — Он усмехнулся. — Просто волнуюсь. — Я знаю. — Она улыбнулась в трубку. — И мне это... приятно. Что есть кому волноваться. — Всегда буду волноваться, — серьёзно сказал он. — Ты моя девушка. Моя Еся. Моё всё. Она закрыла глаза. Ты моя девушка. Слова, которые ещё неделю назад были такими простыми и понятными. А теперь... теперь они запутывались в сети из пепельных волос и серо-голубых глаз. — Я люблю тебя, — сказал Марк. — Знаю, что заколебал уже этим признанием. Но не могу не говорить. Ты должна знать. Каждый день. — Я знаю, — ответила она. — И я... я тоже люблю тебя. Сказала — и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Потому что это была правда. Частичная, сложная, но правда. — Правда? — спросил он с такой надеждой в голосе, что у неё сердце сжалось. — Правда, — прошептала она. — Тогда всё хорошо, — выдохнул он. — Если ты меня любишь, если я тебя люблю — всё остальное решаемо. Все проблемы. Все расстояния. Все... Он запнулся, не договорив. — Все? — переспросила она. — Всё, — твёрдо сказал он. — Всё решаемо. Они помолчали. В трубке было слышно его дыхание — ровное, успокаивающееся. Они ещё поговорили немного — о всякой ерунде, о его шоу, о её тренировках, о том, что в Милане сегодня будет дождь, а в Москве — солнце. Обычные разговоры обычных людей, которые просто скучают друг по другу. — Мне пора, — сказала она наконец. — Тренировка скоро. — Иди, — вздохнул он. — И не смей там убиваться. — Не буду. — Врёшь. — Немного. — Люблю тебя. — Я знаю. — А ты? — Я тоже. Пауза. Тёплая, уютная, почти как объятие. — Пока, Еська. — Пока, Марк. Она нажала отбой и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на погасший экран. — Что я делаю? — прошептала Есения в пустоту. — Что я делаю с ним? С собой? С нами? Ответа не было. Но внутри, где-то глубоко, пульсировало странное чувство. Она сказала ему, что любит. И это было правдой. Но эта правда больше не была единственной. За стеной, в нескольких метрах, была Эмбер. С её веснушками, с её сумасшедшей улыбкой. А здесь, в телефоне, остался Марк. С его голосом, с его верой, с его «я всегда рядом». Она запуталась. Не понимала. Марк - это привычка или правда любовь. Эмбер - это что? Она боялась себе признать что у нее есть чувства к ней. Что вчера они слились в одно целое. Она отдалась ей. Она хотела этого. Это было лучшее чувство. Каждая мысль была не о Марке, об Эмбер. Хотелось кричать от чувств к ней. С этой кучей мыслей Еся стала собираться в аэропорт. Встречать Адельку. Аэропорт Милана встретил Есению привычным гулом, запахом кофе из автоматов и той особенной суетой, которая бывает только в местах, где тысячи людей одновременно куда-то спешат. Она стояла у выхода из зоны прилёта, втянув голову в плечи, и вглядывалась в поток выходящих пассажиров. В руке — второй стаканчик с кофе, купленный специально для Адельки. Та, наверное, после перелёта будет с ног валиться. И вдруг — знакомый силуэт в толпе. Аделия Петросян вышла из стеклянных дверей — маленькая, хрупкая, с огромным рюкзаком за плечами и таким потерянным выражением лица, что у Есении внутри всё сжалось. Рядом с ней — мама, с чемоданом и усталой, но тёплой улыбкой. — Аделька! — закричала Есения, размахивая свободной рукой. Аделия подняла голову, увидела её, и лицо её осветилось той самой детской радостью, которая бывает только у младших сестёр, когда они встречают старших. — Еся! Она рванула вперёд, чуть не споткнувшись о собственный рюкзак, и через секунду они уже обнимались посреди зала прилётов, не обращая внимания на прохожих. — Боже, — выдохнула Аделия куда-то ей в плечо, — я так рада тебя видеть! Я так устала! Этот перелёт... я думала, никогда не закончится! — Тише-тише, — Есения гладила её по спине, чувствуя, как дрожит под пальцами это худенькое тело. — Всё хорошо. Ты здесь. Я рядом. Они отстранились, разглядывая друг друга. Аделия выглядела... маленькой. Очень маленькой для той ответственности, которая на неё легла. Для первой Олимпиады. Для тех ожиданий, которые на неё возлагали. — Ты похудела, — сказала Есения, окидывая её взглядом. — Сильно. — Тренировки, — отмахнулась Аделия. — Сама знаешь. — Знаю. — Есения вздохнула. — Пойдёмте, — повернулась она к маме Аделии. — Здравствуйте. Как долетели? — Здравствуй, Есения, — мама Аделии улыбнулась той самой усталой улыбкой, которой улыбаются все родители фигуристов после долгих перелётов. — Долетели... Лишь бы теперь всё хорошо было. — Будет, — твёрдо сказала Есения. — Обязательно будет. Они вышли из аэропорта, и миланский воздух — прохладный, пахнущий бензином и свежестью — окутал их. — Машина ждёт, — сказала Есения, показывая на парковку. — Я договорилась. Нас отвезут прямо к вашему отелю. — Ты как здесь всё успеваешь? — удивилась Аделия. — Учусь, — усмехнулась Есения. — За пять дня можно многое успеть, если не спать. — Ты опять не спишь? — Адель... — Еся! — Ладно-ладно, сплю. Немного. Аделия закатила глаза, но улыбнулась. Отель оказался небольшим, уютным, в дести минутах ходьбы от арены. Не олимпийская деревня, но свои плюсы — тихо, спокойно, мама рядом. Есения помогла занести чемоданы в номер, огляделась. — Нормально тут, — кивнула она. — Уютно. — Страшно, — честно призналась Аделия, падая на кровать. — Есь, мне так страшно. Я тут первый раз. Первая Олимпиада. А вокруг все такие... такие... — Какие? — Взрослые. Опытные. С медалями. А я... — А ты — Аделия Петросян, — перебила Есения, садясь рядом. — Ты прошла отбор. Ты здесь. Ты заслужила это место. Не потому что кто-то там решил, а потому что ты работала. Вкалывала. Падала и вставала. Тысячи раз. Аделия смотрела на неё снизу вверх, и в глазах её блестели слёзы. — А если я не справлюсь? — прошептала она. — Если упаду? Если подведу всех? — Слушай меня, — Есения взяла её за руку. — Там, на льду, не будет никого. Только ты и твоя программа. Ты её выучила. Ты её откатала сотни раз на тренировках. Твоё тело знает её лучше, чем ты думаешь. Просто доверься ему. — А если... — Никаких «если». — Есения сжала её пальцы. — Ты выйдешь на лёд. Ты сделаешь своё дело. А потом, что бы ни случилось, я буду ждать тебя у борта. Аделия всхлипнула, но улыбнулась сквозь слёзы. — Ты правда это сделаешь? — Обещаю. Аделия рассмеялась — сквозь слёзы, но рассмеялась. — Ты самая лучшая, Есь, — сказала она, вытирая глаза. — Не льсти, — усмехнулась Есения. — Лучше рассказывай, как там в Москве? Что нового? — Ой, — Аделия закатила глаза, усаживаясь поудобнее. — Даниил Маркович вообще молчал, как рыба. А Женя Медведева приезжала на каток, сказала, что будет за нас болеть и чтоб мы не смели подводить. — Женя молодец, — улыбнулась Есения. — Она всегда умела поддержать. — А ты? — Аделия посмотрела на неё внимательно. — Ты как тут? Я видела ваши с Эмбер тиктоки. Вы подружились? Есения замерла на секунду. Слишком прямой вопрос. Слишком близко к тому, о чём она не могла рассказать даже себе. — Подружились, — ответила она максимально нейтрально. — Она хорошая. Весёлая. С ней легко. — Ты так говоришь, будто оправдываешься, — заметила Аделия. — Не выдумывай. — Ладно-ладно. — Аделия подняла руки в примирительном жесте. — Не буду лезть. Но если что — я рядом. — Знаю, — мягко ответила Есения. — Спасибо. Они посидели ещё немного, болтая о всякой ерунде. О том, что в столовой отеля кормят прилично, что лёд на арене хороший, что погода в Милане дурацкая — то солнце, то дождь. — Адель, — сказала Есения, когда пришло время уходить. — Ты главное помни: ты не одна. Я здесь. Этери здесь. Даня здесь. Наши все здесь. Мы все за тебя. Поняла? — Поняла. — И если что-то понадобится — звони в любое время. Я серьёзно. Хоть ночью. — Есь, у тебя самой старт через несколько дней... — И что? — Есения пожала плечами. — Успею выспаться после Олимпиады. А ты мне нужна здесь живая и здоровая. Аделия встала, обняла её крепко-крепко. — Спасибо тебе, — прошептала она. — За то, что ты есть. — Иди уже, — Есения чмокнула её в макушку. — Отдыхай с дороги. Завтра на тренировку. — Ага. — И не вздумай переживать. — Постараюсь. — Я проверю. — Знаю. Есения вышла из отеля и несколько минут стояла на улице, глядя на миланское небо, затянутое лёгкими облаками. Аделия. Маленькая, хрупкая, с таким огромным сердцем и такой огромной ответственностью. Она напомнила ей себя — ту, которая в восемнадцатом, в Пхенчхане, выходила на лёд и дрожала от страха, но делала своё дело. — Ты справишься, — прошептала она в пустоту. — Мы все справимся. Она развернулась и пошла в сторону метро. Они валялись на кровати Эмбер уже часа три, если не больше. Шторы блэкаут были задвинуты плотно, превращая комнату в уютный кокон, где не существовало ни времени, ни Олимпиады, ни всего остального мира. Только мерцающий свет экрана ноутбука, стоящего на тумбочке, и дурацкий итальянский сериал с ужасным переводом, который они включили минут через двадцать после того, как Есения вернулась из отеля Аделии. — Почему она плачет? — спросила Есения, лениво тыкая пальцем в экран. — Вроде же только что всё было хорошо. — Потому что он сказал, что уезжает, — Эмбер зевнула, прижимаясь щекой к её плечу. — По-моему. Я уже потеряла нить сюжета где-то на второй серии. — Там был сюжет? — Сомневаюсь.-Есения рассмеялась, и этот смех — тихий, грудной, расслабленный — вибрацией отдался в теле Эмбер. Та прикрыла глаза, впитывая это ощущение. Просто лежать вот так, чувствовать тепло друг друга, дышать одним воздухом и знать, что никто не постучит в дверь, не позвонит, не потребует внимания. — Телефон выключила? — сонно спросила Эмбер. — Ага. — Есения лениво крутила прядь её пепельных волос. — Ещё когда ехала от Аделии. Сказала всем, что умираю и чтобы не беспокоили. — И кто поверил? — Этери сказала: «Отдыхай, завтра отыграюсь на тренировки». Настя Губанова прислала сто смайликов и написала «счастливая». А Марк... — Она запнулась на секунду, но продолжила ровно: — Я просто не стала читать. Просто выключила. Эмбер ничего не сказала. Только потерлась носом о её ключицу. Она научилась не спрашивать про Марка в такие моменты. Не потому что не хотела знать, а потому что эти моменты были слишком ценными, чтобы тратить их на боль. — Смотри, — Есения ткнула в экран, — у неё сейчас крыша поедет. Я знаю этот взгляд. — Откуда ты знаешь? — Сама так смотрела, когда вчера ты меня в душевой... — Есения! — Эмбер шлепнула её по руке, заливаясь краской, которая даже в полумраке комнаты была заметна. —  У меня до сих пор сердце останавливается, когда вспоминаю. — А у меня — учащается пульс, — усмехнулась Есения и, перехватив её лицо, поцеловала. Медленно. Смачно. С тем особенным вкусом, когда уже выпили кофе. — М-м-м, — выдохнула Эмбер в её губы, — ты пахнешь счастьем. — Ты говорила это вчера. — Вчера было вчера. Сегодня — сегодня. Они целовались, пока на экране итальянская актриса рыдала в голос, а её возлюбленный хлопал дверью. Потом отстранились, глядя друг на друга. — Знаешь, что я поняла? — сказала Эмбер, проводя пальцем по линии её скулы. — Что? — Что эти сериалы специально делают такими дурацкими. Чтобы люди не всматривались в сюжет, а просто лежали и целовались под них. — Теория заговора? — усмехнулась Есения. — Чистая правда. Я только что придумала. — Ты гений. — Знаю. Они снова поцеловались, и на этот раз поцелуй был глубже, дольше, с привкусом лени и нежности. Руки Эмбер забрались под майку Есении, гладили спину, пересчитывали позвонки. Есения выдохнула ей в рот что-то неразборчивое и притянула ближе. — Эм... — М? — Я сейчас снова захочу тебя. — И? — Эмбер улыбнулась в поцелуй. — У нас весь день. — А сериал? — К чёрту сериал.-Она щелчком захлопнула ноутбук, и комната погрузилась в тишину и полумрак. Час спустя они лежали, тяжело дыша, переплетенные так, что невозможно было понять, где чьи руки, чьи ноги, чьи волосы. — Ты меня убьёшь, — выдохнула Эмбер, глядя в потолок. — Это взаимно, — так же выдохнула Есения. — Я серьёзно. У меня сердце сейчас выпрыгнет. — У меня уже выпрыгнуло. Где-то под кроватью валяется. — Найди потом. — Обязательно. Эмбер повернула голову и посмотрела на неё. В полумраке комнаты, при свете, пробивающемся из-под штор, Есения была прекрасна. Растрёпанная, с припухшими от поцелуев губами, с этим своим потерянно-счастливым выражением лица. — Ты красивая, — сказала Эмбер просто. — Ты тоже. — Я серьёзно. Самая красивая из всех, кого я видела. — Ты говорила. — И ещё скажу. Есения улыбнулась, притянула её к себе и поцеловала в макушку. — Давай просто лежать, — предложила она. — Просто лежать и ни о чём не думать. — Давай. Они лежали молча. Минут пять. Десять. Может, час — время здесь не имело значения. — Эм, — вдруг сказала Есения. — М? — Я хочу тебе кое-что сказать. Только... не перебивай, хорошо? Эмбер напряглась, но кивнула. — Я знаю, что у нас нет будущего, — начала Есения тихо, глядя куда-то в потолок. — Я знаю, что после Олимпиады я вернусь в Москву, к Марку, к своей жизни. А ты — в Америку. И мы, скорее всего, больше никогда не увидимся. Или увидимся на соревнованиях, где будем делать вид, что ничего не было. Но это только если нас допустят. — Есения... — Ты обещала не перебивать. Эмбер замолчала, но рука её сильнее сжала ладонь Есении. — Я хочу, чтобы ты знала, — продолжала Есения. — Ты — самый удивительный человек, которого я встретила. Ты появилась в моей жизни не вовремя, не в том месте, не при тех обстоятельствах. Но, чёрт... — Она выдохнула, и в этом выдохе было столько всего, что у Эмбер перехватило дыхание. — Ты сносишь мне голову. Ты просто... ты как четверной, который получается идеально. Как тот самый прокат, после которого хочется жить. Я не знаю, что это. Любовь? Наваждение? Безумие? Но это есть. И это самое лучшее, что со мной было. Эмбер молчала. В горле стоял ком. — И я хочу, — голос Есении дрогнул, но она продолжила, — чтобы после Олимпиады, когда всё это кончится, когда мы разъедемся по своим странам и по своим жизням... я хочу, чтобы мы остались друзьями. Понимаешь? Даже если не будет этого... всего. Даже если я буду с Марком, а ты... с кем-то ещё. Я хочу знать, что ты есть. Что я могу тебе написать, и ты ответишь. Что мы можем просто... быть. В разных уголках мира, но быть. Тишина в комнате стала абсолютной. А потом Эмбер всхлипнула. — Эм? — Есения повернулась к ней, испуганно вглядываясь в лицо. — Ты чего? Я что-то не то сказала? — Дура, — выдохнула Эмбер сквозь слёзы. — Самая большая дура в мире. — Я? — Ты. — Эмбер уткнулась носом ей в шею, пряча мокрые глаза. — Ты говоришь такие вещи... от которых хочется жить. От которых хочется верить, что всё будет хорошо. Даже если это не так. — Но это правда. — Я знаю. Поэтому и плачу. Потому что это правда. Есения обняла её крепче, прижимая к себе, чувствуя, как та дрожит. — Я тоже хочу, — прошептала Эмбер куда-то в ключицу. — Хочу дружить. Хочу знать, что ты есть. Хочу, чтобы через десять лет, когда мы обе будем старыми и никчёмными, мы могли встретиться где-нибудь в Париже и просто выпить кофе. Как старые подруги.  — Как старые подруги, которые когда-то... — Которые когда-то всё. Они замолчали, переваривая эту мысль. Странную, горькую, но почему-то согревающую. — Значит, договорились? — спросила Есения. — Договорились, — кивнула Эмбер. — Даже если я выйду замуж за Марка и рожу ему трое детей? Эмбер фыркнула сквозь слёзы. — Даже если ты родишь ему футбольную команду. Я буду писать тебе и спрашивать, как там твой живот и не пора ли на УЗИ. И помнишь ли ты о нашем сексе — А я буду писать тебе, — подхватила Есения, — и спрашивать, как там твои новые девушки и не пора ли тебя ревновать. — Ревновать будешь? — Обязательно. — Тогда я буду заводить новых девушек, чтобы ты ревновала. — Договорились. Они рассмеялись — тихо, счастливо, прижимаясь друг к другу. А потом Эмбер вдруг замерла и посмотрела на неё серьёзно. — Есения, — сказала она. — Можно тебя попросить? — Всё что угодно. — Не забывай меня. Когда вернёшься. Когда всё это кончится. Не забывай, что я была. Что мы были. Есения посмотрела в эти серо-голубые глаза, в которых сейчас не было ни капли сумасшествия — только тихая, бесконечная нежность. — Никогда, — ответила она. — Ни за что. И поцеловала её. Долго, медленно, обещая всем телом то, что словами было не выразить. Потом они снова включили сериал. Итальянская актриса уже кого-то прощала, кто-то возвращался, сюжет окончательно запутался, но им было всё равно. — Смотри, — сказала Эмбер, тыкая в экран, — она ему изменяет? — Кажется, это её брат. — В этом сериале все друг другу братья? — Италия, детка. — Обожаю Италию. — Я тоже. Они лежали, переплетя пальцы, и смотрели, как на экране разворачивается очередная мыльная драма. Иногда целовались — просто так, для удовольствия. Иногда молчали. Иногда говорили о всякой ерунде. — А у тебя в детстве была любимая игрушка? — спросила Эмбер. — Акула. — Кроме акулы. — Не помню. Наверное, какой-то медведь. А у тебя? — У меня был пингвин. Я звала его Пороро. Он был синий и смешной. — Ты его ещё хранишь? — Он у мамы. В шкафу. Ждёт, когда я вернусь и заберу. — Заберёшь? — Когда-нибудь. Когда закончу карьеру. Тогда у меня будет много времени, чтобы собирать старых пингвинов. — И старых подруг? — И старых подруг. Эмбер улыбнулась и поцеловала её в плечо. Где-то за стенами олимпийской деревни гудел Милан, готовясь к ночи. Где-то там были соперницы, судьи, баллы, драмы. Но здесь, в этой комнате, времени не существовало. Были только они. Дурацкий сериал. И целая вечность впереди — уместившаяся в один день. Когда солнце за окнами окончательно село и шторы перестали пропускать даже намёк на свет, Эмбер вдруг сказала: — Знаешь, о чём я жалею? — О чём? — Что мы встретились не раньше. Год назад. Два. Когда ещё можно было всё изменить. Есения молчала долго. Потом ответила: — А я не жалею. — Почему? — Потому что если бы мы встретились раньше, мы бы не были теми, кто мы есть сейчас. Я бы не прошла через всё, что прошла. Ты бы не стала той Эмбер, в которую я влюбилась. — Ты сказала «влюбилась», — выдохнула Эмбер. — Сказала. — Ты правда... — Правда. Эмбер закрыла глаза, пряча в веках счастливые слёзы. — Значит, не зря, — прошептала она. — Всё это не зря. — Не зря. И они снова целовались — под глупый итальянский сериал, который шёл уже четвёртую серию подряд, и ни одна из них не могла бы пересказать сюжет, даже если бы её пытали. Это был их день. Настоящий. Украденный у судьбы. И они проживали его так, будто завтра могло и не наступить. Потому что, в каком-то смысле, так оно и было. Завтра снова включатся телефоны. Завтра начнётся обратный отсчёт до короткой программы. Завтра мир снова ворвётся в их кокон. Но сегодня — сегодня они были только друг у друга. И этого было достаточно.