Нейтральная зона

Утро 15 февраля не задалось с первой секунды, когда Есения открыла глаза. Она ещё не сделала ни одного движения, но уже знала. Боль была не той привычной, фоновой, с которой она научилась жить и работать. Это было другое — глубокое, тянущее, въевшееся в самую кость. Колено кричало ещё до того, как она попыталась встать. Есения лежала неподвижно, глядя в потолок, и считала про себя. Раз, два, три... Десять, двадцать. Иногда это помогало — обмануть боль, сделать вид, что ты её не замечаешь, и она отступит. — Сегодня только скольжение, — прошептала она в пустоту. — Только вращения. Я справлюсь. Она села на кровати, и колено отозвалось короткой, рвущей вспышкой. Есения зашипела сквозь зубы, но не остановилась. Остановиться нельзя. Тейпирование заняло сегодня вдвое больше времени. Она делала это с закрытыми глазами, на автомате — виток за витком, крест-накрест, особое внимание на внутреннюю связку. Пальцы помнили каждое движение лучше, чем голова. Телефон на тумбочке завибрировал. Эмбер: Доброе утро. Как колено? Вчера, когда ты ушла, прихрамывала… Есения улыбнулась, несмотря на боль. Есения: Доброе. Колено как колено. Живое. Ты как? Эмбер: Врушка. Я чувствую, когда ты врёшь. Даже через стену. Береги себя сегодня. И не смей геройствовать. Есения: Обещаю не геройствовать. Много) Эмбер: 😒 Ладно, иди. После тренировки расскажешь. Я буду думать о тебе. Есения смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается, то самое тепло чувство, ради которого хотелось просыпаться по утрам даже с больным коленом. Лед «Milano Ise Skating Arena» встретил её не привычным холодом, а чем-то иным. Воздух сегодня казался плотнее, тяжелее, он обжигал щёки не морозом, а предчувствием. Есения вышла на лёд и на секунду замерла, прислушиваясь к себе. Колено пульсировало в такт сердцу. —Привет, — прошептала она льду, как делала всегда. —Не подведи меня сегодня. Пожалуйста. Этери Георгиевна уже стояла у борта — прямая, несгибаемая, с неизменным стаканчиком кофе в руке. Она смотрела, как Есения подъезжает, и по её лицу невозможно было прочитать ни одной эмоции. Но Есения знала этот взгляд — сканирующий, видящий насквозь. — Колено? — спросила Этери без предисловий. — Живое. — Я не про «живое». Я про боль. — Есть немного. — Много? — Терпимо. Этери помолчала секунду, буравя её взглядом. — Сегодня работаем над скольжением и вращениями в программе, — сказала она наконец. — Так что больше уклон на них. Но прыжки тоже не забываем. Попрыгай пока что-нибудь из произвольной, пока музыка не началась. Есения кивнула и оттолкнулась. Первые круги были разминочными. Она слушала своё тело — каждую мышцу, каждый сустав. Колено отзывалось глухой, ноющей болью. Так хотелось думать Еси. Но колено болело, до слез, которые нельзя показывать на льду. Иначе съедят, как акулы едят свою добычу. — Хорошо, — сказала она себе. — Я справлюсь. Она пошла на первый прыжок. Четверной тулуп. Разбег, дуга, толчок — и в воздухе она почувствовала, что центр тяжести сместился. Не критично, но достаточно, чтобы при приземлении колено приняло удар жёстче, чем нужно. Оранжевая вспышка боли пронзила ногу от бедра до щиколотки, заложила уши звоном. — Держись, — выдохнула она, выезжая. — Держись. Пожалуйста, мы не должны сломаться. Следующий прыжок. Четверной сальхов. Чисто. Но боль не уходила — она пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе с каждым шагом. Четверной риттбергер. Чисто. Есения выдохнула, проезжая мимо борта. Этери смотрела на неё, не отрываясь, и в этом взгляде было всё: контроль, тревога, любовь. — Ещё лутц, — сказала себе Есения. — Один раз. Один, черт его, раз. Она пошла на заход. Длинная дуга назад-наружу, зубцовый толчок правой — и прыжок. В воздухе всё сместилось. Потеря центровки была микроскопической, но её хватило, чтобы при приземлении колено не выдержало. Оно подломилось, и Есения рухнула на лёд всем телом. Удар был жёстким, глухим, и на секунду мир вокруг погас. Она лежала на спине, глядя в потолок арены, и слышала только внутренний гул крови в ушах. Боль была яркой,, как вспышка пламени — той самой, что она помнила с того самого падения много лет назад. — Только не это, — прошептала она. — Только не сейчас. Секунды тянулись бесконечно. Кто-то подбежал к борту, кто-то кричал, но звуки доносились будто сквозь толщу воды. Она открыла глаза. Над ней склонилась Этери. Лицо её было белым, как лёд, но голос звужал ровно, как всегда: — Лежи. Не двигайся. Сейчас подойдут. — Я встану, — выдохнула Есения. — Я встану. Она попыталась подняться, и колено ответило такой вспышкой боли, что в глазах снова потемнело. — Я сказала — лежи. — Этери положила свою сухую, тёплую ладонь ей на лоб. — Я здесь. Не геройствуй.  Есения закрыла глаза. На секунду позволила себе просто быть — не спортсменкой, не «нейтральной», не чьей-то надеждой. Просто человеком, которому больно. Который ломается день из-за дня. Она человек. — Всё будет хорошо, — прошептала Этери. — Слышишь? Всё будет хорошо. Через несколько минут, когда боль начала отступать до уровня «можно терпеть», Есения открыла глаза и села. Этери помогла ей подняться, поддерживая под руку. — Стоишь? — спросила она. — Стою. — Ехать можешь? — Могу. — Тогда давай к борту. Медленно. Есения доехала до борта, оперлась руками о него. Этери стояла напротив, и в глазах её было столько всего, что слова были не нужны. — Долго лежала, — сказала Этери, и в голосе её впервые за долгое время послышались нотки беспокойства. — Всё хорошо? — Отдыхала, — Есения попыталась улыбнуться. — Решила полежать. —Сделала вид, что поверила, — Этери покачала головой, но в глазах мелькнуло облегчение. — Сможешь продолжить? — Смогу. Просто... без экспериментов. — Без экспериментов, — согласилась Этери. — Работаем программу. Вращения, дорожка. Если боль вернётся — сразу говорим. — Договорились. Дальнейшая тренировка прошла в том особом режиме, когда тело работает на автомате, а голова просто отключается. Есения катала произвольную — с прыжками, но без риска, с максимальной отдачей в скольжении и вращениях. Каждое движение, каждая дуга, каждый поворот — с той особенной экспрессией, которая рождается только тогда, когда понимаешь, что каждый момент может стать последним. Она не заходила на четверной лутц — запретила себе даже думать о нём. Не заходила на каскад 4Lz+4T, о котором мечтала позавчера. Только то, что должна была показать на Олимпиаде. Только то, что было в программе, до экспериментов на тренировочном льду в Милане. Но для себя она уже давно решила, как будет катать. Даже если это будет ее последний прокат, с которого ее увезут на скорой.  Четверной тулуп — чисто. Четверной сальхов — чисто. Тройной аксель — чисто. Каждый прыжок давался через боль, но она справлялась. Потому что не справиться — нельзя. Когда тренировка закончилась, Есения подъехала к борту, тяжело дыша. Этери смотрела на неё с тем особенным выражением, которое появлялось у неё только в самые важные моменты. — Молодец, — сказала она коротко. — Иди в раздевалку. Компресс на колено. Лёд. И покой до вечера. Вечером тренировка. — Этери Георгиевна... — Я сказала — покой. До вечера. — Голос не терпел возражений. — Через два дня короткая. Мне нужна ты на льду, а не в гробу. — Поняла. — Иди. В раздевалке Есения долго сидела на скамейке, глядя в одну точку. Тело гудело, колено пульсировало болью, но внутри было странное спокойствие. Она сделала то, что должна была. Выжила. Встала. Продолжила. Телефон завибрировал, и она машинально взяла его в руки. Марк: «Ты как? Читал, что долго после падения не могла встать…напиши мне после трени. Люблю» Есения смотрела на экран, и внутри боролись два чувства. Тепло от его заботы — и пустота от того, что она не могла ответить ему той же искренностью, что раньше. Она набрала ответ: Есения: «Упала неудачно, но всё хорошо. Колено в порядке. Выступать могу.. Тренировку откатала. Спасибо, что переживаешь. Я тоже» «Я тоже» — это было самое честное, что она могла сказать. Она тоже переживала. Но любила ли? Она отправила сообщение и отложила телефон. И почти сразу — новое уведомление. Эмбер: Я всё видела. Сайты пишут про падение. Ты как? Скажи честно. Есения улыбнулась сквозь усталость. Есения: «Жива. Колено орёт, но я кричу громче. Ты ж знаешь я еще тот командир. Всё хорошо» Эмбер: «Врёшь. Но я люблю тебя даже, когда врёшь. Отдыхай, я сегодня приду и сделаю тебе компресс сама. Спорить бесполезно» Есения: «Даже не собиралась» Она прижала телефон к груди и закрыла глаза. Она вышла из раздевалки, хромая чуть сильнее обычного. Каждый шаг отдавался в колене короткой, предупредительной болью, но внутри, несмотря на нее и усталость, жило то самое тепло, которое осталось после сообщений Эмбер. «Я сегодня приду и сделаю тебе компресс сама». Есения почти улыбалась своим мыслям, представляя, как Эмбер будет суетиться вокруг неё со своим дурацким компрессом, ворчать, заставлять лежать смирно и, конечно, целовать между делом. Она завернула за угол в коридор седьмого этажа. И замерла. Реальность схлопнулась в одну точку. В десяти метрах от неё, чуть дальше двери в комнату Эмбер, стояли двое. Пепельные волосы, рассыпанные по плечам, она узнала бы из тысячи. Илья Малинин — его широкую спину, его руки, обхватившие лицо Эмбер. Они целовались. Не коротко, не дружески. Глубоко, по-настоящему, забыв обо всём на свете. Илья что-то шептал ей, касаясь губами её щеки, а Эмбер смеялась, так казалось Еси, — тем самым смехом, который Есения считала своим. Мир вокруг перестал существовать. Есения стояла, вцепившись в лямку сумки с коньками, и смотрела. Она не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Не могла даже дышать. Это было то самое состояние, которое она знала по тяжёлым падениям на льду — когда ты уже упал, но ещё не понял, больно ли, сломалось ли что-то, жива ли ты вообще. Только сейчас не было льда. Не было прыжка. Была только она, чёртов коридор и Эмбер в объятиях Ильи Малинина. Может, это сон? Может, это галлюцинации от боли? Может, если сейчас моргнуть, всё исчезнет? Есения моргнула. Ничего не исчезло. Эмбер всё так же стояла, прижимаясь к Илье. Ильинская развернулась и, не помня себя, зашла в свою комнату. Дверь за спиной закрылась тихо, отсекая этот кошмар снаружи. Но внутри, в голове, он продолжал прокручиваться снова и снова: пепельные волосы, руки Ильи, его губы на губах Эмбер, его шёпот. Она зашла в ванную, включила воду и сунула лицо под ледяную струю. Холод обжёг кожу, но не смыл картинку. Она стояла, согнувшись над раковиной, сжимая пальцами холодный керамический край, и пыталась вспомнить, как дышать. Воздух застревал где-то в горле, не желая идти дальше. Она подняла голову и посмотрела в зеркало. На неё смотрела чужая девушка. Бледная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с дикими, потерянными глазами. Из зеркала на неё смотрела та, которую предали. Та, которая только час назад писала Эмбер «даже не собиралась спорить» и чувствовала тепло от её заботы. — Что хуже? — прошептала она своему отражению. — Колено или это? Колено ныло тупой болью. С этой болью она умела жить. Она знала её, знала, как с ней договариваться, как обманывать, как заставлять себя двигаться дальше. Эту боль можно было усмирить. А это... это было новое. Чужое. То, чему её никто не учил. Боль, от которой не помогают ни компрессы, ни тейпы, ни ледяная вода. Боль, которая разъедает изнутри, не спрашивая разрешения. Она выключила воду, вытерла лицо полотенцем и вышла из ванной. В комнате было тихо. Шторы блэкаут делали своё дело, превращая пространство в непроницаемый кокон. Акула лежала на кровати, глядя на неё. — Ну что, — спросила Есения у акулы. — И что мне теперь делать? Акула молчала. Телефон на тумбочке завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Она подошла, взяла его в руки. Марк: «Есь, ты как? Какие планы?» Марк: «Люблю тебя. Ответь, когда сможешь» Эмбер: «Ты уже в комнате? Я сейчас приду, компресс сделаю» Эмбер: «Есения? Ты тут?» Она смотрела на эти сообщения, и внутри было пусто. Абсолютно, выжженно пусто. Слова плавали перед глазами, не складываясь в смысл. Марк. Эмбер. Люблю. Компресс. Она нажала кнопку «Не беспокоить» и отложила телефон экраном вниз. Села на кровать. Потом легла, подтянув колени к груди. Акула оказалась рядом, и Есения прижала её к себе, зарываясь лицом в мягкий ворс. Хотелось одного. Провалиться в сон и не проснуться. Чтобы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать этой разрывающей боли в груди, которая оказалась сильнее любой травмы. Она закрыла глаза. Через десять минут, когда тело наконец расслабилось, она почувствовала, что колено вернулось в своё обычное состояние — фоновой, привычной боли. Тупая, ноющая, от которой уже совсем все равно. Эта боль - никакая. Организм сам справился, пока голова была занята другим. — Хоть что-то работает как надо, — прошептала она в подушку. Мысли путались, разбегались, не желая складываться в связную картину. Эмбер и Илья. Илья и Эмбер. Как? Зачем? Почему? — Потому что ты дура, — сказала она себе. — Потому что поверила. Потому что забыла, что это просто Олимпиада, просто игра, просто... Она не согласилась бы на эти условия. Сама все порушала? Зачем тогда писала? Она не договорила. Слова кончились. Осталась только усталость — бесконечная, выматывающая, накрывающая с головой. Есения провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, тот самый, который приходит, когда эмоции выжгли всё дотла и организм просто отключается, чтобы выжить. А за стеной, в нескольких метрах, Эмбер, наверное, всё ещё стояла в коридоре, удивляясь, почему Есения не открывает дверь и не отвечает на сообщения. Или уже не стояла. Или была с Ильёй. Или... Есения спала. И во сне не было ни боли, ни предательства, ни этого дурацкого чувства, которое называлось разбитым сердцем. Это был не просто будильник — это была сирена. Есения вынырнула из сна рывком, будто её выдернули из глубокой воды за волосы. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах ещё несколько секунд стоял тот самый внутренний гул, который всегда сопровождал кошмары. Только кошмаров не было. Была пустота. Будильник кричал на тумбочке настойчиво, требовательно, с той особенной агрессией, с которой умеют кричать только будильники в день, когда абсолютно не хочется просыпаться. «Скоро тренировка. Вставай. Ты должна. Ты обязана. Вставай». Есения протянула руку и нажала на кнопку, не глядя. Тишина, повисшая в комнате, была тяжелее любого крика. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и пыталась понять — где заканчивается сон и начинается реальность. Голова была странно пустой. Не той светлой, очищающей пустотой, которая бывает после хорошей тренировки или долгожданного разговора. Другой — мёртвой, ватной, вязкой. Мысли не хотели формироваться. Они разбегались, как тараканы от света, стоило только попытаться поймать хоть одну. Но одна мысль всё же прорывалась. Не словами, не картинками — просто ощущением. Тяжёлым, липким, въевшимся под кожу. Картинка поцелуя. Пепельные волосы. Руки Ильи. Эмбер. Она прокрутилась в голове автоматически, как заезженная плёнка, и исчезла. Есения даже не вздрогнула. Эмоции кончились. Остался только сухой, горький осадок, с которым предстояло как-то жить дальше. — Вставай, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал кому-то другому. — Просто вставай. Она села на кровати и замерла. Колено. Оно не болело. Совсем. Есения осторожно согнула ногу, потом разогнула. Прислушалась к себе. Ничего. Ни той привычной, фоновой боли, с которой она просыпалась последние несколько лет. Ни оранжевых вспышек. Ни тупого, ноющего гула. Тишина. Она провела рукой по колену, надавила пальцами в самые уязвимые места — пусто. Сустав работал идеально, будто и не было утреннего падения, будто не кричал он от боли несколько часов назад, будто не тейпы она клеила с закрытыми глазами на автомате. — Чудеса, — прошептала Есения в пустоту. — Или издевательство. Она не знала, что хуже — боль, которая напоминала о себе каждую секунду, или эта внезапная, пугающая тишина. Когда тело молчит, когда не на что отвлечься, когда мысли остаются наедине с собой — это самое страшное. Она встала. Подошла к тумбочке, где лежал телефон экраном вниз. Протянула руку. Замерла. Экран точно горел уведомлениями. Марк писал, Эмбер писала, может быть, ещё кто-то. Федерация, журналисты, друзья — всем что-то нужно. Всем что-то от неё надо. Она отдёрнула руку, будто обжегшись. — Не сегодня, — сказала она. — Сегодня не могу. Она развернулась и пошла в ванную. Включила ледяную воду, сунула лицо под струю. Она стояла, согнувшись над раковиной, и смотрела, как вода уходит в слив, унося с собой минуты, которые уже не вернуть. В зеркало она смотреть не стала. Не хотела видеть ту, которая позволила себе поверить. Ту, которая оказалась такой дурой. Сборы были быстрыми, механическими, доведёнными до автоматизма годами тренировок. Компрессионное бельё, лосины, футболка, толстовка, тренировочный костюм. Она натягивала одежду, не глядя, не думая, просто позволяя рукам делать то, что они делали тысячи раз. Коньки в сумку. Воду. Полотенце. Всё. У двери она остановилась на секунду. Обернулась. — Что дальше? Сама не знаю, — говорила сама себе Есения. — Разберусь. Дверь захлопнулась за спиной. Коридор был пуст. Только гул кондиционера и запах уборки. Она прошла мимо двери Эмбер, не сбавляя шага, не поворачивая головы. За этой дверью была та, которую она считала своей. Которая писала «я приду и сделаю тебе компресс». Которая целовалась с Ильёй Малининым в десяти метрах от неё. Сердце кольнуло коротко, но Есения даже не замедлилась. Она просто шла дальше, к лифту, к выходу, к арене, к тому единственному месту, где всё ещё имело смысл — ко льду. «Milano Ise Skating Arena» Есения вышла на лёд и на секунду замерла, прислушиваясь к себе. Лёд был другим. Не таким как утром. Или это она была другой. Холод не проникал под кожу, не будил мышцы, не включал тот внутренний механизм, который она называла «режим работы». Он просто был — равнодушный, чужой, безучастный. Она сделала круг, другой. Ноги слушались, колено молчало, но тело двигалось отдельно от головы. Будто она смотрела на себя со стороны — на девушку в чёрной кофте, которая скользит по льду, делает дуги, скобки, перетяжки, но при этом отсутствует здесь полностью. Этери Георгиевна появилась на льду. Сейчас она была в чёрном пальто, волосы убраны назад, и во всей её фигуре читалась та особая, напряжённая готовность, которая бывала у неё только перед важными стартами. Есения подъехала к борту. — Ты как? — спросила Этери коротко. Без лишних слов. Только дело. — Колено прошло, — ответила Есения, и голос её прозвучал ровно, будто она докладывала о состоянии инвентаря. — Работаю в своём режиме. Этери посмотрела на неё долгим, сканирующим взглядом. Тем самым, от которого невозможно было ничего скрыть. Есения выдержала этот взгляд, не отводя глаз. Врать Этери она умела. Не словами — всем остальным. — Аккуратнее, — сказала Этери после паузы. — Хорошо. Есения оттолкнулась и поехала в центр. Тренировка не задалась с первой секунды. Она выходила на прыжки, и тело не слушалось. Не потому что болело — колено молчало предательски, идеально. Просто голова была не здесь. Мысли плавали где-то далеко, возвращаясь к коридору, к пепельным волосам, к поцелую, который она видела, но отказывалась принимать. Четверной тулуп — падение. Жёсткое, глухое, обидное своей нелепостью. Есения встала, отряхнулась и пошла на новый заход. Четверной сальхов — снова падение. На ровном месте, без видимой причины. Просто потеря концентрации, просто мысль, промелькнувшая в неподходящий момент. — Соберись, — сказала она себе вслух. — Ты на льду. Здесь только лёд. Но лёд предавал. Или это она предавала лёд. Тройной аксель. Самый простой прыжок для нее, тот, который она любила особой, болезненной любовью. Она разогналась, прыгнула — и в воздухе поняла, что не докручивает. Половина оборота, четверть, — без разницы. Приземление было жёстким, она кубарем покатилась по льду, собирая локтями и коленями ледяную крошку. Седьмое падение за тренировку. Она решила лень на спину, посмотрела наверх и подумала о том, что, наверное, так и должно быть. Когда внутри всё разбито, тело тоже не может оставаться целым. — Есения. Голос Этери прозвучал с борта строго, именно с той твердостью, которой обладала только Этери Георгиевна. — Подъезжай. Есения встала, отряхнулась и подъехала к ней. Этери ждала, скрестив руки на груди. В этом жесте было столько знакомого, столько родного, что у Есении на секунду перехватило дыхание. Так она стояла всегда — когда Еся была маленькой, когда падала, когда плакала, когда не верила в себя. — Где витаем? — спросила Тутберидзе. Голос её был ровным, но в этом ровном звучала сталь. — Нигде, — ответила Есения, глядя куда-то в сторону. — Вот именно, — Этери смотрела на нее пристально. — А надо на льду. — Ага. Это «ага» прозвучало так пусто, так механически, что Этери на секунду замерла. Она смотрела на свою ученицу, на девочку, которую вырастила, которую подняла после стольких падений, и видела — той Есении, железной, несгибаемой, здесь нет. Есть только оболочка, которая механически выполняет движения. — Есения, — сказала Этери, и в голосе её появилось что-то новое. — Посмотри на меня. Есения подняла глаза. В них было пусто. Абсолютно пусто. — Ты с ней спишь? — спросила Этери. Вопрос упал как камень в стоячую воду. Резкий, прямой, оглушающий своей неожиданностью. Есения моргнула. Реальность на секунду вернулась, ударила по сознанию ледяной волной. — С Эмбер? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Нет.-Она отвела глаза. Это движение было красноречивее любых слов. — Спишь, — утверждающе произнесла Этери. Это не было вопросом. Это был диагноз. Есения молчала. Что она могла сказать? «Нет, мы просто друзья»? После всего, что было? После ночи в душевой, после утренних записок, после того, как она сбросила звонок Марка, чтобы остаться с Эмбер, после вчерашнего дня, проведенного только с Эм? Врать Этери было бесполезно. Этери всегда видела её насквозь. — Тренировка на сегодня всё, — сказала Этери. — Переодевайся и пойдём поговорим. — Этери Георгиевна, у меня ещё... — Я сказала — всё. — Голос стальной, поспоришь = умрешь. — Переодевайся. Жду у выхода. Они шли по вечернему Милану молча. Город зажигал огни, готовясь к ночи. Где-то играла музыка, смеялись люди на мостах через каналы. Миллионеры и туристы, местные и приезжие — все жили своей жизнью, не подозревая о том, какая драма разворачивается в двух шагах от них. Этери молчала, и это молчание было тяжелее любых слов. Она вела их куда-то, где можно было поговорить без лишних ушей — в маленький сквер, скрытый от главных улиц, с фонтаном и скамейками под старыми деревьями. Они сели. Фонтан журчал свою вечную песню, где-то вдалеке лаяла собака. Вечерний воздух пах влажной землёй и приближающейся весной. — Рассказывай, — сказала Этери. Коротко, без предисловий. Есения молчала долго. Смотрела на воду в фонтане, на то, как она переливается в свете фонарей, и собиралась с мыслями. Говорить об этом вслух было почти физически больно. Но молчать было нельзя. — Она целовалась с Малининым, — сказала Есения наконец. Голос её звучал глухо, будто издалека. — Утром. Когда я возвращалась с тренировки. Я видела. Этери кивнула. Ни удивления, ни осуждения — только спокойное принятие информации. — Так и? — Так и? — Есения повернулась к ней, и в глазах её впервые за день появилась эмоция. Боль. Голая, незащищённая боль. — Я ревную! Она моя! Только моя!-Выкрикнула — и сама испугалась. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, окончательные. «Моя». Она сказала это. Вслух. Признала то, что боялась признать даже себе. Этери смотрела на неё долго. Очень долго. Так, что Есения захотела провалиться сквозь землю, сквозь итальянскую землю, сквозь все слои, до самого ядра планеты. — А ты её? — спросила Этери тихо. — Ты бросила Марка? Ты только с ней? Есения открыла рот и закрыла. Слова застряли где-то в горле. — Нет, — выдавила она наконец. — Но у меня другая ситуация. — Разве?-Это «разве» было произнесено так, что Есения почувствовала себя маленькой девочкой, которая пришла к взрослой с глупой проблемой.— Есь, взгляни правде в глаза, — Этери говорила ровно, спокойно, как ставят диагноз. — Пока ты с Марком, она не твоя и ты не её. Вы обе можете делать всё, что хотите. Я её не оправдываю, но и не осуждаю. Выбор только за тобой. — Но она... — Она что? — перебила Этери. — Она — молодая, свободная девушка, у которой, насколько я знаю, нет парня. Или девушки. У неё есть ты? Нет. У неё есть отношения с тобой? Нет. У вас есть что-то, кроме нескольких ночей и красивых слов? Есения молчала. Потому что Этери была права. Во всём. Абсолютно во всём. — Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжала Этери мягче. — Знаю, как это больно. Но ты не имеешь права требовать от неё верности, пока сама не готова дать ей то же самое. — Я не требую, — прошептала Есения. — Требуешь. — Этери покачала головой. — Может быть, не словами. Но сердцем требуешь. И это нормально. Это человечно. Но это несправедливо. Они замолчали. Фонтан журчал, где-то хлопнула дверь, кричали люди — обычная жизнь обычного вечера. — Если ты хочешь, чтобы она была твоей, — заговорила Этери снова, — то придётся сделать выбор. Настоящий выбор. Не на словах, а на деле. Бросить Марка. Сказать ему всё в глаза, по телефону. И быть готовой к тому, что она может этого не оценить. Может не захотеть ждать, пока ты разберёшься в себе. Может выбрать Илью. Или кого-то ещё. Есения сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Если ты не хочешь делать этот выбор, — продолжала Этери, — бросай эту затею. Выкинь всё из головы. Сосредоточение должно быть на Олимпиаде. Это твоя третья Олимпиада, Еся. Третья. Не для того ты столько лет пахала, не для того через столько прошла, чтобы сейчас развалиться из-за девчонки, которую знаешь неделю. — Я знаю, — прошептала Есения. — Я всё знаю. — Знать мало. — Этери вздохнула. — Надо делать. Всё только в твоей голове, Еся. Только в твоей голове. Понимаешь? — Понимаю. — Что ты понимаешь? — Что мне надо обдумать всё. — Правильно. — Этери кивнула. — Обдумай. Но не затягивай. Время не ждёт. Ни Олимпиада, ни она, ни Марк. Решайся. Есения молчала долго. Смотрела на фонтан, на воду, на отражение фонарей в тёмной глади. — Спасибо, — сказала она наконец. — За то, что... за то, что вы есть. — Не за что, — Этери усмехнулась одними уголками губ. — Я твой тренер. Мне за это деньги платят. И сердце. — Она помолчала. — Иди уже. Отдыхай. Завтра на тренировки я хочу видеть Есению Ильинскую. Мне нужна ты на льду. Целая. Собранная. Поняла? — Поняла. — Иди. Есения встала, сделала шаг, потом остановилась. Обернулась. — Мам... — Что? — Ты правда думаешь, что я смогу? — Смогу что? — Выбрать. Не ошибиться. Этери посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. Тем самым, который Есения помнила с детства — когда падала, когда плакала, когда говорила «я больше не буду». — Я думаю, — сказала Этери медленно, — что ты всегда выбирала правильно. Даже когда ошибалась. Потому что у тебя есть сердце. И ты умеешь его слушать. Даже когда оно болит. Даже когда кричит. Просто не забывай слушать. — Спасибо. — Иди уже. Есения пошла прочь от фонтана, от сквера, от этого разговора, который перевернул всё внутри. Она по-настоящему задумалась. Ведь Эмбер тоже больно. Ведь Эмбер каждый день знала, что Еся не ее, но приходила к ней… Она шла по вечернему Милану, не замечая ни огней, ни прохожих, ни красоты города, который ещё недавно казался ей сказочным. Мысли путались, разбегались, не желая складываться в связную картину. Эмбер. Марк. Илья. Олимпиада. Выбор. Слова Этери звучали в голове снова и снова: «Если ты хочешь, чтобы она была твоей, то придётся сделать выбор. Настоящий выбор. Не на словах, а на деле». Она думала о Марке. О его голосе в трубке, о его «я люблю тебя», о его вере в неё. О том, как он смотрел на неё — с той особенной нежностью, которая бывает только у людей, готовых на всё. О том, сколько лет они были вместе. О том, сколько всего пережили. Она думала об Эмбер. О её пепельных волосах, о веснушках, об улыбке. О том, как они бежали по утрам в парке, как Эмбер тяжело дышала и говорила, что ненавидит бегать. О том, как она смотрела на неё — с той особенной глубиной, которая бывает только у людей, готовых открыть сердце. О том, что они были вместе всего несколько дней, но эти дни перевернули всё. Она думала об Илье. О том, что он — просто парень, который, наверное, тоже что-то чувствует к Эмбер. Который имеет на это полное право. Потому что Эмбер свободна. Потому что Эмбер не её. Она думала об Олимпиаде. О короткой программе, которая решит так много. О том, что нельзя подвести Этери, нельзя подвести страну, нельзя подвести себя. О том, что лёд не прощает ошибок. Она дошла до Олимпийской деревни, прошла через корпус, поднялась на лифте на седьмой этаж. Коридор был пуст. Дверь Эмбер была закрыта. За ней горел свет — тонкая полоска под дверью. Есения остановилась напротив. Смотрела на эту дверь, за которой, наверное, сейчас Эмбер лежит на кровати, листает телефон, думает о чём-то своём. Может быть, об Илье. Может быть, о ней. Рука поднялась, чтобы постучать. И замерла в воздухе. — Что я скажу? — прошептала она в пустоту. — Прости, что я не твоя? Прости, что не могу выбрать? Прости, что люблю тебя, но боюсь в этом признаться? Ответа не было. Она опустила руку. Развернулась. И зашла в свою комнату. Есения рухнула на кровать. И впервые за долгое время позволила себе плакать. Не громко, не навзрыд — тихо, беззвучно, уткнувшись в игрушку, чтобы никто не слышал. Слёзы текли по щекам, падали на акулу, и она не вытирала их. Потому что это были слёзы не слабости. Это были слёзы выбора. Того самого, который предстояло сделать. И от которого зависело всё. Она знала только одно: послезавтра короткая — короткая программа. А 19 — произвольная. А между ними — жизнь, которую нужно как-то прожить. И выбор, который нужно как-то сделать. Она закрыла глаза. Это был не выбор. Это была ампутация. Есения лежала на кровати уже, кажется, целую вечность. Комната утопала в непроницаемом мраке, где время теряло значение, где существовали только она и её мысли, которые кружились в бесконечном хороводе, как снег за окном, которого не было видно. Сколько прошло? Час? Два? Три? Она потеряла счёт времени. После разговора с Этери, после этого опустошающего диалога у фонтана, она вернулась в комнату, рухнула на кровать и просто лежала. Тело требовало движения, действий, но внутри ничего не было. Мысли возвращались снова и снова к одному и тому же. К разговору с Этери. К её словам, которые въелись в сознание, как кислота. «Если ты хочешь, чтобы она была твоей, то придётся сделать выбор. Настоящий выбор. Не на словах, а на деле». «Пока ты с Марком, она не твоя и ты не её». «Всё только в твоей голове, Еся. Только в твоей голове». Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди, свернувшись в позу эмбриона. Самую уязвимую, самую беззащитную позу, в которой люди пытаются спрятаться от мира, когда внутри слишком больно. Марк. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки. Не хронологически, не связно — обрывками, вспышками, как старая киноплёнка, которую крутят в обратную сторону. Он смеётся, запрокинув голову, на какой-то вечеринке после соревнований. Кудрявые русые волосы падают на лоб, голубые глаза сияют тем особенным светом, который бывает только у счастливых людей. Он лежит рядом с ней на диване в их московской квартире, в той самой, которую они купили вместе, и смотрит какой-то дурацкий фильм, перебирая её волосы пальцами. Она помнит тепло его рук, его дыхание на своей щеке, его шёпот: «Ты моя». Он стоит у борта на чемпионате России, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрит, как она катает произвольную. А после, когда она подъезжает к нему, обнимает так крепко, что невозможно дышать, и шепчет: «Ты лучшая. Ты всегда лучшая». Он ссорится с ней по телефону, голос срывается на крик, и она знает — это от бессилия. От того, что не может быть рядом. От того, что ревность съедает его изнутри, а он ничего не может с этим поделать. Он говорит: «Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить». Есения открыла глаза. В темноте комнаты эти картинки казались особенно яркими, особенно болезненными. — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. — Но как? Как? Она любила его. Это было правдой. Но это была та любовь, которая становится привычкой. Тёплой, уютной, надёжной привычкой, как старый плед, в который кутаешься холодными вечерами. Как любимая кружка, из которой пьёшь кофе каждое утро. Как маршрут от дома до катка, который знаешь наизусть. Но была ли это та любовь, ради которой горят? Та, от которой перехватывает дыхание? Та, от которой сердце выпрыгивает из груди? Та, ради которой готовы на всё? Да. Безусловно, была. Раньше, но не сейчас. Она вспомнила Эмбер. Как та стояла на пороге в первый день — растрёпанная, смущённая, с двумя стаканчиками кофе в руках. Как смотрела на неё — с той особенной, сумасшедшей искрой в серо-голубых глазах. Как смеялась, запрокинув голову, когда они бегали по площади у фонтана. Как шептала: «Ты пахнешь счастьем». Как целовала — отчаянно, нежно, с той самой глубиной, которая не снилась ей даже в самых смелых мечтах. С Марком было спокойно. Тепло. Надёжно. С Эмбер — страшно. Опасно. Живо. — Боже, — выдохнула Есения. — Почему это так сложно? Она вспомнила слова Этери: «У тебя есть сердце. И ты умеешь его слушать. Даже когда оно болит. Даже когда кричит. Просто не забывай слушать». Она прислушалась. Сердце молчало. Оно устало кричать за эти дни. Оно просто ждало. Ждало, когда она перестанет бояться. Когда сделает шаг. Эмбер. Картинка поцелуя с Ильёй снова всплыла в памяти, и сердце кольнуло. Эмбер целовалась с другим. Эмбер, которая писала ей «я люблю тебя даже когда врёшь». Эмбер, которая обещала прийти с компрессом. Эмбер, которая... — Она не твоя, — сказала Есения вслух. — Потому что ты не дала ей права быть твоей. Это было самое страшное осознание. Самое горькое. Самое честное. Эмбер была свободна. Эмбер имела право целоваться с кем угодно. С Ильёй, с любым другим, со всем миром — потому что Есения не дала ей ничего, кроме нескольких ночей и красивых слов. Ни обещаний. Ни будущего. Ни выбора. — Я думала, что если ничего не обещать, то не будет больно, — прошептала она. — А оказалось, что больно всё равно. Только теперь ещё и виноватой себя чувствую. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Марк ждал её в Москве. Верил в неё. Любил её. Имел на это полное право — потому что они были вместе годами. Потому что он был рядом, когда она падала. Потому что он поднимал её, когда она не могла встать. Но была ли это любовь? Или просто привычка быть любимой? Эмбер появилась в её жизни неделю назад. Неделю. Смешной срок. Ничтожный. Но за эту неделю она перевернула всё. Заставила чувствовать так, как Есения не чувствовала никогда. Заставила смеяться, плакать, ревновать, надеяться. Заставила жить. — Если я выберу Марка, — сказала она себе, — я буду в безопасности. Я буду знать, что меня любят. Я буду знать, что у меня есть будущее. Но я буду всё время думать о ней. Каждую минуту. Каждый день. До конца жизни. Она закрыла глаза. — Если я выберу Эмбер... я не знаю, что будет. Она может не захотеть меня после того, как я с ней поступила. Она может быть с Ильёй. Она может передумать. Я могу остаться одна. Но... — она выдохнула, — но я хотя бы попробую. Хотя бы не буду всю жизнь жалеть, что струсила. Тишина в комнате стала абсолютной. — Я выбираю Эмбер, — прошептала Есения. Сказала — и замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, окончательные. Она произнесла их вслух. Призналась себе в том, чего боялась больше всего. Она выбрала чувства. Она выбрала страх. Она выбрала жизнь. Теперь оставалось только одно. Самое страшное. То, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. Сказать Марку. Рука потянулась к телефону сама собой. Экран загорелся, ослепляя после долгого пребывания в темноте. Глазам стало больно, но Есения не отвела взгляда. Она смотрела на уведомления, которые копились часами. Марк: 8 сообщений. Марк: 3 пропущенных звонка. Марк: «Есь, ты где?» Марк: «Я волнуюсь» Марк: «Ответь, пожалуйста» Марк: «Люблю тебя» Марк: «Я знаю, что ты там. Просто дай знак, что жива» Она сглотнула. В горле стоял ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Эмбер: 12 сообщений. Эмбер: 5 пропущенных звонков. Эмбер: «Ты где?» Эмбер: «Почему не отвечаешь?» Эмбер: «Я волнуюсь» Эмбер: «Я дура, да? Я всё испортила?» Эмбер: «Прости меня, пожалуйста. Если ты видела... Это не то, что ты думаешь. Дай мне все объяснить» Эмбер; «Есения, ответь. Я умоляю» Эмбер: «Я люблю тебя. Я так тебя люблю...» Последнее сообщение было отправлено час назад. Есения смотрела на эти слова, и внутри всё разрывалось. Эмбер любила. Эмбер просила прощения. Эмбер ждала. Она нажала на контакт Марка. Палец завис над зелёной кнопкой вызова. Один миллиметр отделял её от момента, который изменит всё. Одно движение. Одно слово. Один разговор, после которого обратной дороги не будет. — Ты сможешь, — сказала она себе. — Ты должна. Она нажала вызов. Гудки тянулись бесконечно долго. Первый. Второй. Третий. Каждый отдавался в груди глухим ударом сердца. — Алло! — Голос Марка в динамике был радостным, почти счастливым. Таким, каким он бывал только когда ждал её звонка и наконец дождался. — Еська, ты! Я уже заждался! Ты как? Я так волновался! Чуть с ума не сошёл! Ты в порядке? Колено? Почему не отвечала? Я уже думал... Он говорил, говорил, говорил, захлёбываясь словами, и с каждым его словом ком в горле Есении становился всё больше. Она слушала этот голос, такой родной, такой знакомый, и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. То, что держало их вместе все эти годы. — Марк, — перебила она. Голос прозвучал хрипло. Он замолчал на секунду. Насторожился. Она чувствовала это даже через тысячи километров. — Что? — спросил он осторожно. — Что-то случилось? — Случилось. — Она закрыла глаза. Слова нужно было сказать. Сейчас. Или никогда. — Я хочу расстаться. Тишина в трубке стала абсолютной. Такой, что Есения слышала только своё сердце, которое колотилось где-то в горле, и далёкий гул московской улицы за окном Марка. — Что? — переспросил он. Голос его изменился — потерял всю радость, стал чужим, незнакомым. — Я хочу расстаться, — повторила Есения. — Прости. — Подожди. — В его голосе появилось что-то новое. Замешательство? Гнев? Боль? — Подожди, Есь. Ты это серьёзно? Прямо сейчас? По телефону? — Я не могу иначе. — Она сжимала телефон так, что костяшки побелели. — Если я скажу это вживую, у меня не хватит сил. Я просто... не смогу. — Не смей. — Голос его зазвучал жёстче. — Ты не имеешь права. Мы столько лет вместе. Столько всего прошли. А ты просто берёшь и... из-за чего? Из-за этой американки? Из-за Эгадзе? — Это не из-за них, — перебила Есения. — Это из-за нас. — Что значит — из-за нас? — Мы давно стали... сожителями друг другу. — Слова давались с трудом, каждое приходилось вытаскивать из себя с кровью. — Понимаешь? Мы живём рядом, мы спим в одной постели, мы говорим друг другу «люблю», но... — Что «но»? — Но когда мы последний раз не ругались? — выдохнула она. — Когда последний раз были просто счастливы, без этой вечной ревности, без контроля, без «где ты была и с кем»? Марк молчал. Это молчание было тяжелее любых слов. — Я долго боялась признаться себе, — продолжала Есения, и слёзы уже текли по щекам, но она не вытирала их. — Ты стал привычкой. Любимой привычкой, от которой тяжело отказаться. Как старый плед. Как утренний кофе. Ты — важная часть моей жизни. Ты был рядом, когда я падала. Ты поднимал меня, когда я не могла встать. Я благодарна тебе за всё. За каждую минуту. — Благодарна? — перебил он. Голос его дрожал. — Ты говоришь мне «благодарна», когда речь идёт о наших отношениях? — Я говорю правду. — Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Наши отношения давно перестали существовать. Мы просто формально их поддерживали. Потому что так привыкли. Потому что страшно что-то менять. Потому что удобно. — Для кого удобно? — Для нас обоих. — Она вздохнула. — Марк, посмотри правде в глаза. Мы с тобой — уже не те, кто были в начале. Мы изменились. Мы выросли. Мы стали другими. И наши отношения остались в прошлом. А мы просто... не замечали этого. — Ты не замечала, — глухо сказал он. — А я замечал. Я всё замечал. Я видел, как ты отдаляешься. Как твои «люблю» становятся всё короче. Как ты смотришь куда-то мимо меня. Я видел. Но я думал... я надеялся, что это пройдёт. Что это просто стресс, Олимпиада, расстояние. — Не прошло. — Я понял. — Голос его стал тише, почти шёпотом. — Это всё из-за неё. Из-за Эмбер. Я же видел ваши видео. Видел, как ты на неё смотришь. Ты так на меня не смотрела никогда. Есения закрыла глаза. Это была правда. Самая больная, самая честная правда, которую она не могла отрицать. — Нет, — сказала она. — Не из-за неё. Но дружба с ней. Это просто... помогла мне понять то, что я давно чувствовала. Что между нами всё кончено. — Ты её любишь? Прямой вопрос. Без защиты. Без возможности увернуться. — Нет, — ответила Есения. — Мы друзья. Марк молчал долго. Очень долго. Так долго, что Есения испугалась — не бросил ли трубку. — Ты уверена? — спросил он наконец. Голос его звучал странно — ровно, почти спокойно. Но в этом спокойствии чувствовалась такая бездна боли, что у Есении сердце сжалось. — Уверена. — И что ты будешь делать? Бросить всё, ради чего мы столько работали? — Я не знаю, — честно ответила Есения. — Я не знаю, что будет. Я знаю только одно — хороший конец, это начало чего-то хорошего. Я должна хотя бы попытаться быть счастливой. По-настоящему. — А со мной ты была несчастлива? — Я была... — она задумалась, подбирая слова. — Я была в тепле. В уюте. В безопасности. Но счастье — это другое. Счастье — это когда сердце выпрыгивает. Когда ты не знаешь, что будет завтра, но тебе всё равно, потому что сегодня — здесь и сейчас — ты живёшь по-настоящему. Марк снова замолчал. Есения слышала его дыхание в трубке — прерывистое, тяжёлое. И этот звук разрывал ей сердце. — Ты даже не представляешь, как мне больно, — сказал он наконец. Голос его дрожал, срывался. — Ты — всё, что у меня было. Всё, во что я верил. Я просыпался и засыпал с мыслью о тебе. Я строил планы. Думал о том, как мы поженимся после твоей карьеры. Как у нас будут дети. Как мы состаримся вместе. А ты... ты просто берёшь и вычёркиваешь меня из своей жизни. — Я не вычёркиваю. — Слёзы снова текли по щекам. — Я никогда тебя не вычеркну. Ты навсегда останешься частью меня. Частью моей жизни. Я благодарна тебе за каждый день, за каждую минуту. Но... — Но ты выбрала не меня, а себя. — Прости. — Ты уже говорила. — Я знаю. — Она вытерла слёзы. — И я буду говорить это снова и снова. Потому что мне правда жаль. Не то, что я выбрала себя. А то, что делаю тебе больно. Ты не заслуживаешь этой боли. — Никто не заслуживает, — горько усмехнулся он. — Но так бывает. Наверное. Они помолчали. В трубке было слышно только дыхание и далёкий шум московской улицы. Марк усмехнулся. Горько, безрадостно. — Ты всегда была смелой, Еська. Слишком смелой для меня. Наверное, поэтому я тебя и любил. — Марк... — Всё, — перебил он. — Не надо больше. Я всё понял. Ты сделала выбор. Я принимаю его. — Правда? — А у меня есть выбор? — В голосе его появилась знакомая горечь. — Я могу кричать, умолять, требовать. Но это ничего не изменит. Ты уже всё решила. И если я буду тебя держать, ты всё равно уйдёшь. Только возненавидишь меня в процессе. — Я никогда тебя не возненавижу. — Знаю. — Он вздохнул. — Ты слишком хорошая для ненависти. Это в тебе и бесит, и восхищает. Пауза. Тяжёлая, давящая, бесконечная. — Я люблю тебя, Есения Ильинская, — сказал Марк. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая боль, что у неё сердце разрывалось. — Я всегда буду тебя любить. Даже если ты с другим/другой. Даже если ты за тысячу километров. Даже если ты никогда не вернёшься. — Марк... — Дай договорить. — Он помолчал. — Я отпускаю тебя. Не потому что хочу. А потому что люблю. И потому что знаю — если ты выбрала не меня, значит, так должно быть. Значит, так правильно. Хотя мне и хочется выть от этой правильности. — Спасибо, — прошептала Есения. — Спасибо тебе за всё. — Не за что. — Он усмехнулся. — Это я должен тебя благодарить. За эти годы. За то, что была рядом. За то, что делала меня лучше. — Ты и так был лучшим. — Был, — эхом отозвался он. — Ключевое слово — был. Они снова замолчали. Слова кончились. Осталась только пустота и боль, которая, наверное, будет заживать очень долго. — Знаешь, что самое обидное? — спросил Марк вдруг. — Что? — Что я даже не могу тебя ненавидеть. Потому что ты права. Во всём права. Мы действительно стали чужими. Я просто не хотел этого замечать. — Я тоже не хотела. — Но заметила. — Пришлось. Он вздохнул. Так глубоко, так тяжело, что, казалось, этот вздох продлился вечность. — Ладно, — сказал он наконец. — Мне пора. Тренировка скоро. Да и... не могу больше. — Марк... — Что? — Будь счастлив. Пожалуйста. Ты заслуживаешь счастья. С кем-то, кто будет любить тебя так, как ты любил меня. — Постараюсь, — ответил он. — Ты тоже будь. — Постараюсь. — Прощай, Еська. — Пока, Марк. Тишина. Короткие гудки. Он положил трубку первым. Как всегда. Чтобы не слышать, что она скажет. Чтобы оставить последнее слово за собой. Есения смотрела на погасший экран, и слёзы текли по щекам не переставая. Она плакала не от горя — от облегчения. От того, что самое страшное было позади. От того, что она сделала это. Сказала. Призналась. Отпустила. — Прости, — шептала она в пустоту. — Прости меня, пожалуйста. Если бы я могла сделать это иначе... Но иначе было нельзя. Она знала это. Знала, что если бы они встретились, если бы она увидела его глаза, если бы он обнял её — она бы не смогла. Сломалась бы. Отступила. Осталась в привычном, тёплом, безопасном аду. А теперь — теперь можно было дышать. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как уходит тяжесть. Та самая, которую она носила в себе годами. Чувство вины, чувство долга, чувство «надо». Всё это уходило, оставляя после себя пустоту. Но пустота эта была не страшной. Она была чистой. Готовой к тому, чтобы заполнить её чем-то новым. Эмбер. Она села на кровати. Посмотрела на телефон. На сообщения, которые всё ещё ждали ответа. Эмбер: «Я люблю тебя. Я так тебя люблю...» Она набрала ответ. Всего два слова. Самых важных. Есения: «Я тоже» Отправила и замерла. А через секунду телефон взорвался новым уведомлением. Эмбер: «ТЫ ГДЕ? Я СЕЙЧАС ПРИДУ. НЕ УХОДИ НИКУДА. ПОЖАЛУЙСТА» Есения улыбнулась сквозь слёзы. Устало, счастливо, облегчённо. Она встала, подошла к двери, открыла её. В коридоре было пусто. Она стояла на пороге, прислонившись к косяку, и ждала. В старой растянутой майке, с мокрым от слёз лицом, с растрёпанными волосами, с сердцем, которое колотилось где-то в горле. Дверь напротив распахнулась. Эмбер вылетела в коридор — растрёпанная, в той же огромной толстовке, с глазами, полными слёз и надежды. Она замерла на секунду, увидев Есению, а потом рванула к ней. Они столкнулись в объятиях посередине коридора, и мир перестал существовать. — Прости меня, — шептала Эмбер, захлёбываясь слезами. — Прости, пожалуйста. Я дура. Самая большая дура. Это ничего не значило. Илья просто... он просто поддержать хотел, а я... я не знаю, как это вышло. Но это ничего не значит. Только ты. Только ты. — Тш-ш-ш, — Есения гладила её по пепельным волосам, прижимала к себе, чувствуя, как та дрожит. — Я знаю. Всё хорошо. — Не хорошо. — Эмбер отстранилась, заглядывая ей в глаза. В них было столько боли, столько страха, столько надежды. — Ты пропала. Ты не отвечала. Я думала, что потеряла тебя. Что ты никогда не простишь. — Я не пропала. — Есения взяла её лицо в ладони. — Я просто... делала выбор. — Какой выбор? — Тот, который должна была сделать уже давно. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую любили фанаты, которую любили судья и ставили ей высшие компоненты. — Я выбрала тебя. Эмбер замерла. Глаза её расширились, в них плескалось недоверие, надежда, счастье. — Что? — Я позвонила Марку, — сказала Есения просто. — Сказала, что мы расстаёмся. — Ты... ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает. Эмбер смотрела на неё, не дыша. А потом разрыдалась — громко, навзрыд, уткнувшись лицом ей в шею, и эти слёзы были самыми счастливыми в её жизни. — Я люблю тебя, — шептала она между всхлипами. — Я так тебя люблю. Я думала, что схожу с ума. Думала, что ты никогда не выберешь меня. Думала... — Глупая, — Есения целовала её в макушку, в висок, в мокрые от слёз щёки. — Самая глупая кого я знаю в мире. Как я могла выбрать не тебя? — Но Марк... — Марк — моё прошлое. — Есения говорила твёрдо, каждое слово звучало как клятва. — Ты — моё настоящее. И, если ты захочешь, моё будущее. Но без официальных подтверждений и на расстоянии.  Эмбер подняла на неё глаза. Красные, распухшие, но сияющие таким счастьем, что у Есении перехватило дыхание. — Я хочу, — прошептала она. — Я очень хочу. — Тогда иди ко мне. Они зашли в комнату Есении. Дверь закрылась за ними, отсекая внешний мир с его Олимпиадой, проблемами, судьями, политикой. Остались только они вдвоём. Только их дыхание. Только их сердца, которые бились в унисон. Они стояли посреди комнаты, обнявшись, и молчали. Слова были не нужны. Всё уже было сказано. Оставалось только чувствовать. Только быть. Они целовались долго, нежно, забыв обо всём. А потом просто лежали на кровати, прижавшись друг к другу, и смотрели в потолок. — Что теперь будет? — спросила Эмбер. — Не знаю, — честно ответила Есения. — Но мы будем вместе. Что бы ни случилось. — Даже если я буду падать с риттбергера? — Даже если ты будешь падать с риттбергера. Я буду рядом, чтобы поднимать и учить тебя чисто его прыгать. — Даже если судьи будут ставить низкие баллы? — Даже тогда. Мы будем орать на них вместе. — Даже если нам придётся жить в разных странах? Есения задумалась на секунду. — Тогда мы будем искать способ быть вместе. Всегда есть способ. Если очень хочется. — Я очень хочу. — И я. Они замолчали. За окном, за плотными шторами, Милан готовился к ночи. Где-то там были трибуны, лёд, соперницы, баллы. Где-то там — завтрашний день, полный страха и надежды. Но здесь и сейчас был только этот момент. Только они вдвоём. И целая жизнь впереди — пугающая, прекрасная, настоящая. — Эм, — позвала Есения. — М? — Я хочу тебя Еся наклонилась, и её губы снова коснулись губ Эм, на этот раз медленно, нежно, с невыразимой любовью и жаждой. Этот поцелуй был обещанием, что все будет хорошо и отчаянным желанием верить в это. Их тела прижались друг к другу, и казалось, что больше не было ни мира снаружи, ни времени, ни боли, а только они вдвоём. Поцелуй углублялся, становясь всё более настойчивым, полным чувств и страсти. Их губы двигались синхронно, словно танцуя на катке какой-то танец любви. Руки Есении скользнули с плеч Гленн на её спину, притягивая ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Эмбер ответила с такой же отчаянной страстью, её пальцы зарылись в мягкие волосы на затылке Ильинской, прижимая её к себе, словно пытаясь впитать каждую частичку тепла. Мир вокруг них сузился до стука двух сердец, до шороха одежды, до нежных вздохов, что вырывались из груди. Мягкое дыхание не обжигало, а лишь разливалось по всему телу приятным теплом, раскрепощая и без того обнаженные души. Они оторвались друг от друга лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и их взгляды, полные желания, встретились. В них читалось всё: и нежность, и безумная любовь, и радость, что это происходит с ними. Руки Еси ложатся на талию Эмбер, немного надавливая, вызывая стон. А потом спускается поцелуями ниже, доходит до шеи, оставляя яркий след на коже.   —Хочу чтоб все знали, что у тебя кто-то есть. Но пусть для всех это будет загадка-она шептала нежно, сексуально. От ее голоса завязывался узел в низу живота. — Пожалуйста.-прошептала Гленн, её голос дрожал от эмоций. Они смотрели друг на друга. Секунда. Две. Три. В этом взгляде было больше, чем в любых словах. Согласие. Страх. Доверие. И бесконечная нежность. Есения не ответила словами, лишь кивнула, прижавшись лбом ко лбу. Её руки нежно повели по плечам Эмбер, а затем начали стягивать футболку, выданную сборной США. Одежда скользнула на пол, обнажая кожу. Эм не верила. Не могла поверить, что это происходит. Что Есения — такая сильная, такая недосягаемая — сейчас здесь, с ней, дрожит в её руках. Это было слишком. Слишком много счастья для одной сумасшедшей американки. Гленн немного поднялась, провела пальчиком по губам, а потом взяла чужую ладонь в руку, прикладывая к своей груди. Выгибаясь в спине, тёрлась о чужие бёдра, закидывая голову назад. Целует в губы, а потом расстегивает свой лифчик, откидывая его куда-то в угол, сейчас это было неважно. Ладони Еси сжимают нежную грудь, а язык ведёт от ключиц к соскам. Эмбер издаёт пошлые звуки, заполняя каждый квадратный метр похотью и развратом. Есения ведет по бёдрам, задерживаясь, чтобы оставить следы. Её тело, не отдаст никому. Это было не просто физическое желание, это было нечто гораздо большее – безумное стремление к духовному единению.  Опускается языком к соску, кусая возле него, а потом зализывает укус. Пальцы движутся в направлении интимного места, Эм давится стоном, а потом и вовсе её подбрасывает. Первый палец входит в неё, за тем подключается второй, Еся кусает грудь, когда Гленн оставляет маленькие царапины на спине, впиваясь как кошка. Эмбер двигает бёдрами, впиваясь в сладкие уста девушки напротив, уводя в новый крышесносящий поцелуй. Казалось, она сейчас умрёт, если оторвётся от этой сладости, но кислород начал заканчиваться. Отодвигаясь, Еся ловит интересный взгляд, смешанный со страстью, разжигающей внутри пожар, в котором обе девушки готовы сгореть прямо сейчас. Они двигались в унисон, забыв обо всём на свете, кроме этого момента, который дарил им счастье. В этом танце двух тел, двух душ, не было места сомнениям. Было только "сейчас", только безумное "мы". Эм издаёт последний стон, а потом ложится на горячее тело, придавливая своим весом, стараясь сохранить здравое сознание, чтобы потом всё мигом не пропало. Она до сих пор не верит, что Еся полностью ее. Полностью в ее власти. —Я люблю тебя, Эмбер Гленн.