Нейтральная зона

Она проснулась рывком — будто кто-то выдернул её из сна за горло. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая всё. Лёгкие горели, будто она не дышала последние минуту, две, вечность. Простыня под ней была мокрой — то ли от пота, то ли от слёз, которые она не помнила. В комнате было темно. Как будто она была в непроницаемом коконе. Но в этом коконе больше не было безопасности. Только ужас, который всё ещё пульсировал под кожей, разнося по телу ледяные волны. Картинка стояла перед глазами, не желая исчезать. Эмбер и Илья. Она видела это так чётко, будто не спала вовсе. Будто стояла в том коридоре и смотрела, не в силах отвести взгляд. Эмбер прислонилась спиной к стене рядом со своей дверью. Пепельные волосы рассыпались по плечам, влажные после душа — несколько прядей прилипли к вискам, к щекам. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую Есения считала своей. Илья стоял напротив. Близко. Слишком близко. Как должна стоять она. Его рука легла на стену рядом с её головой — классический жест, от которого у Есении внутри всё оборвалось. Он что-то шептал, наклоняясь к её уху, и Эмбер смеялась — тихо, довольно, запрокидывая голову, открывая длинную шею. А потом он поцеловал её. Не в щёку. Не дружески. В губы. Медленно, глубоко, с той особенной интимностью, которая не оставляет сомнений. Его рука коснулась её подбородка, приподнимая лицо. Эмбер ответила — сначала удивлённо, а потом... потом её руки легли ему на плечи. Не отталкивая. Принимая. Сколько это длилось? Секунду? Вечность? Есения не слышала ни звука. Только видела. Каждую деталь. Как свет падал на пепельные волосы. Как пальцы Ильи сжимали её затылок. Как Эмбер выдохнула ему в губы что-то, от чего он улыбнулся. — Нет, — выдохнула Есения в пустоту комнаты. — Нет, нет, нет... Она села на кровати, схватившись за голову. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Есения?-Голос Эмбер прозвучал рядом — сонный, встревоженный, тёплый. Есения замерла. Реальность ворвалась в сознание ледяной волной. Она была не в коридоре. Она была в своей комнате. Рядом, приподнявшись на локте, лежала Эмбер — растрёпанная, со слипающимися глазами, с веснушками, которые казались россыпью золота. — Что такое? — Эмбер коснулась её плеча. Пальцы были тёплыми, живыми, настоящими. — Ты дрожишь. Вся мокрая. Есения смотрела на неё и видела сразу две картинки: ту, что только что была в кошмаре — Эмбер в объятиях Ильи, и эту, реальную — Эмбер рядом с ней, в её постели, с тревогой в глазах. — Кошмар, — выдохнула она, отводя взгляд. Голос прозвучал хрипло. — Просто кошмар. Она потянулась к тумбочке, где вибрировал телефон. Экран светился в темноте настойчиво, требовательно. Мама Есения замерла. Палец застыл над экраном. Мама. Биологическая мать. Женщина, которую она не называла «мамой» уже много лет. Которая уехала, бросила её в Москве, оставила на попечение Этери. Которая не уследила за бабушкой — той самой, что воспитывала Есению с пелёнок, что сидела на всех её соревнованиях, что умерла в день произвольной программы в Пекине. В день, когда мама не досмотрела. Есения сжала телефон так, что костяшки побелели. — Кто звонит? — тихо спросила Эмбер, садясь рядом. Её рука легла на спину Есении — успокаивающе, но осторожно, будто она боялась спугнуть. — Мама, — ответила Есения. Одно слово. Сухое. Чужое. Без той теплоты, с которой она говорила об Этери. Она провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху. Эмбер замерла рядом, глядя с беспокойством, но не вмешиваясь. — Слушаю, — голос Есении звучал ровно. Слишком ровно. Так говорят с незнакомцами или с теми, кого хотят держать на расстоянии. — Дочка, привет. — Голос в трубке был знакомым и чужим одновременно. Тот же тембр, что у неё самой. — Как ты? Как жизнь? Видела — ты на Олимпиаде. В новостях всё время показывают. — Я нормально, — Есения смотрела в стену. Лицо её было каменным, но Эмбер, сидящая рядом, чувствовала, как напряжены мышцы под её рукой. — На Олимпиаде. Зачем звонишь? Пауза. Тяжёлая, неловкая. — Ну как зачем? — В голосе матери проскользнула обида. — Я волнуюсь. Ты там одна, в чужой стране. Думаю, может, поддержка нужна... — Поддержка? — Есения усмехнулась. Горько, безрадостно. — Где ты была, когда мне было десять лет и я плакала по ночам? Где ты была, когда оставила меня с Этери? Когда бабушка... — Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Не надо. Не надо про поддержку. — Есения, я... — Зачем ты звонишь? — перебила она. — Правда. Скажи честно. Деньги? Проблемы? Что? — Да как ты смеешь? — мать задохнулась от возмущения. — Я мать тебе или кто? — Ты та, кто уехал, — отрезала Есения. В голосе её не было злости. Только холодная, вымороженная констатация факта. — Ты та, кто оставил меня в Москве. Ты та, из-за кого бабушка... — Она замолчала, сглатывая ком в горле. — Ты знаешь. Я не буду это повторять. — Я не виновата в смерти мамы, — тихо сказала мать. — Ты не имеешь права... — Не имею? — Есения повысила голос впервые за разговор. — Ты уехала гулять со своим хахалем. Ты оставила её одну. А я была здесь, в Пекине, и катала программу, когда она умирала. Я узнала об этом за минуту до выхода на лёд. ЗА МИНУТУ, ПОНИМАЕШЬ? — Она перевела дыхание, пытаясь успокоиться. Рядом Эмбер сжимала её руку, но Есения почти не чувствовала этого. — Ты не имеешь права говорить мне про права. В трубке повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. — Я просто хотела... — начала мать. — Ты хотела? — перебила Есения устало. Гнев схлынул, оставив после себя только пустоту. — Не надо. Правда. Я пришлю денег, как обычно. Всё остальное... не надо. У меня есть мама, и это Этери Георгиевна. Она нажала отбой, не дожидаясь ответа, и отложила телефон экраном вниз. Несколько секунд она сидела неподвижно, глядя в стену. Дыхание было неровным, прерывистым. Плечи дрожали мелкой дрожью. — Есения... — Эмбер осторожно коснулась её лица, разворачивая к себе. В глазах Гленн было столько боли, будто это ей только что звонила мать, которая её предала. — Ты как? Что случилось? Есения посмотрела на неё. На эти серо-голубые глаза, полные тревоги. На веснушки. На руки, которые держали её так бережно, будто она была из стекла. И вдруг, без всякой связи, без всякого перехода, вопрос вырвался сам. Тот, который душил её весь вечер. Тот, который она пыталась забыть, спрятать, похоронить под слоями нежности и поцелуев. — Почему вы целовались? Вопрос повис в воздухе. Эмбер замерла. Лицо её побелело — даже в полумраке было видно, как уходит краска. Глаза распахнулись, в них мелькнуло что-то — страх? вина? растерянность? — Что? — переспросила она шёпотом. — Почему вы целовались, — голос Есении дрожал, но она не отводила взгляда. — Вчера. Когда я возвращалась с тренировки. Вы с Ильёй. В коридоре. Я видела, как ты... как он... — Она сглотнула. — Почему? Эмбер молчала. Её рука, всё ещё лежащая на плече Есении, дрогнула. — Это был не поцелуй, — сказала она наконец. Голос её звучал глухо, будто издалека. — То есть... это был поцелуй, но не такой, как ты думаешь. — А какой? — Есения смотрела на неё в упор. В зелёных глазах плескалась такая боль, что у Эмбер сердце разрывалось. — Расскажи мне. Потому что я видела то, что видела. И мне нужно понять. Эмбер закрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них стояли слёзы. — Он плакал, — сказала она тихо. — После проката. Ты же знаешь, что у него было восьмое место. Он... он раздавлен. Он Илья Малинин, бог четверных, а тут... такое. Я вышла из душа, увидела его сообщение, он стоял и ждал меня в коридоре, я вышла и он просто... смотрел в стену. Глаза пустые. Я подошла спросить, всё ли в порядке. — И? — И он начал говорить. Что он ничтожество. Что подвёл всех. Что не знает, как жить дальше. — Эмбер провела рукой по лицу, стирая слёзы. — Я обняла его. Просто по-дружески. Он уткнулся мне куда-то в шею и... разревелся. По-настоящему. Как ребёнок. Как маленький ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Есения слушала, не перебивая. Лицо её оставалось каменным, но внутри что-то сдвинулось. — А потом... — Эмбер вздохнула. — Он отстранился, посмотрел на меня и сказал: «Спасибо, что ты есть». И поцеловал. В губы. Я не ожидала. Это длилось секунду, может, две. Я даже не ответила толком — просто растерялась. Стояла истуканом. А потом он сам отстранился, извинился и ушёл. — Ты не оттолкнула его, — тихо сказала Есения. — Я не успела, — Эмбер покачала головой. — Это было так быстро. Я даже не поняла. И я... я думала о тебе. Всё время о тебе. Даже в ту секунду. Я хотела только одного — чтобы ты была рядом. Чтобы это были твои руки, твои губы. Ты не отвечала, я переживала. И этот поцелуй, он…он выбил из головы все. Есения молчала. Смотрела куда-то в сторону. Пыталась осознать все, что говорит Эм. — Почему ты мне не сказала? — спросила она наконец. — Я пыталась. — Эмбер взяла её за руку. — Я писала тебе. Звонила. А ты не отвечала. Я думала, ты всё видела и... и теперь ненавидишь меня. И поэтому перестала. А вечером, ты сама меня остановила. — Я не ненавижу. — Но больно было?-Есения подняла на неё глаза. В них была усталость и странная, горькая нежность. — Очень, — ответила она честно. — Так больно, что я думала — не переживу. — Зато теперь ты знаешь, как больно было мне. Когда каждый раз после наших встреч ты уходила, звонила Марку и говорила ему, что любишь его.-Эмбер сказала это быстро, слова вылетали из ее рта, будто не обдумавши — То есть, в твоих помыслах было причинить мне боль, которую я причиняла тебе?-Еся заглянула в глаза напротив-Ты поэтому не оттолкнула его? — Нет, я уже сказала почему не оттолкнула-Эм отвела взгляд-Или ты хочешь слышать только, что ты хорошая, а остальные плохие —Что? Ты такого обо мне мнения?-ее Эм, сказала, что она плохая, что думает только о себе. Но это не так… —Я говорю, что вижу. Я тебе тысячу раз сказала, что люблю тебя. Но ты ищешь в этом скрытый умысел. Я не понимаю тебя правда. Может не надо было Марка бросать? Он - стабильность. Я - нет.  —Что..что ты несешь. Эм. Ты слышишь себя? По твоему я должна была остаться с ним?-Еся не понимала куда себя деть, ее задели. Ее чувства задели — Да. Слово упало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду. Оно не разбило стекло, не раскололо стены — оно просто упало и осталось лежать на дне, тяжёлое, окончательное, не подлежащее обжалованию. Есения смотрела на неё и не узнавала. Это была не та Эмбер, что стояла на пороге в первый день — растерянная, с двумя стаканчиками кофе и щенячьей надеждой в глазах. Не та, что смеялась у фонтана, разбрызгивая воду, и кричала «я принимаю вызов!». Не та, что шептала целовала ее ночи и извивалась от одного лишь прикосновения. Это была другая. С пустыми глазами. С лицом, на котором не осталось ни одной эмоции — только усталость и странное, пугающее спокойствие. — Что ты сказала? — переспросила Есения. Голос был другой. Ниже на несколько тонов. Она не узнавала и его тоже. — Ты слышала. — Эмбер отвернулась к стене. В профиль её лицо казалось вырезанным из камня — резкие линии, заострившиеся скулы, веснушки, которые вдруг перестали быть россыпью золота и стали просто тёмными точками на бледной коже. — Я сказала: да. Может, не надо было бросать его. Может, так было бы лучше. — Для кого? — Для всех. — Эмбер говорила ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда внутри всё давно сгорело и остался только пепел. — Для тебя. Для него. Для меня. — Для тебя? — А ты думаешь, мне легко? — Эмбер резко повернулась к ней. В глазах её больше не было пустоты — там полыхал огонь. Больной, отчаянный, выжигающий всё вокруг. — Ты думаешь, я каждую ночь не лежала и не спрашивала себя: зачем я это делаю? Зачем я здесь? Зачем я жду человека, который каждое утро берёт трубку и говорит другому «я тебя люблю»? Есения открыла рот, чтобы ответить, но Эмбер не дала. — Ты знаешь, каково это? — продолжала она. Голос её дрожал, срывался, но она не останавливалась. Слова вырывались наружу, будто их слишком долго держали взаперти. — Лежать рядом с тобой, чувствовать твоё тепло, слышать твоё дыхание — и знать, что через несколько часов ты уйдёшь. Что я снова останусь одна. Что ты будешь там, в своей комнате, говорить с ним. Улыбаться ему. Говорить, что скучаешь. — Эм... — Дай сказать. — Эмбер выдохнула, пытаясь успокоиться, но это не помогало. Слёзы уже текли по щекам, но она их не замечала. — Я понимала, на что иду. С первого дня. Я знала, что у тебя есть он. Знала, что ты не бросишь его. Знала, что у нас нет будущего. Я думала — мне хватит. Хватит того, что есть. Что я смогу просто быть рядом, брать то, что ты даёшь, и не хотеть большего. — И? — И не смогла. — Эмбер рассмеялась — горько, безрадостно, страшно. — Потому что я люблю тебя. По-настоящему. Не как «одну из», не как «пока есть возможность». Я хочу быть твоей. Всей. Навсегда. А ты... ты каждое утро доказывала мне, что я — не та. Что я — временная. Что он — главный. — Это неправда. — Правда. — Эмбер вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Ты не представляешь, каково это — слышать через стену, как ты говоришь ему «я тоже тебя люблю». Стены здесь тонкие, Есения. Очень тонкие. Я слышала каждое твоё слово. Хоть и не понимала, что ты говоришь, но чувствовала.  Есения замерла. Внутри всё оборвалось. Утро. Телефонный разговор. Марк, который сказал «я люблю тебя». И она, по привычке, по инерции, из чувства вины, ответила: «Я тоже». — Я... — начала она. — Не надо, — перебила Эмбер. — Я не осуждаю тебя. Правда. Я понимаю. Привычка. Долг. Чувство вины. Всё, что угодно. Но ты пойми и меня. — Что понять? — Что когда Илья поцеловал меня... — Голос Эмбер дрогнул, но она справилась. — В ту секунду я подумала: «А почему бы и нет?» Не потому что я хотела его. Не потому что он мне нравится. А потому что мне было больно. Потому что я устала быть второй. Потому что я хотела хоть раз почувствовать, что меня выбирают. Без условий. Без «но». Без утренних звонков другому. Есения молчала. Слова застряли где-то в горле, тяжёлым, колючим комом. — Ты спрашиваешь, почему я не оттолкнула его? — продолжала Эмбер. — А почему ты не отталкивала Марка? Каждое утро. Каждый вечер. Когда он звонил, когда писал, когда говорил, что любит. Ты брала трубку. Ты отвечала. Ты говорила ему те же слова, что и мне. — Это другое. — Другое? — Эмбер усмехнулась. — Чем? Тем, что вы были вместе дольше? Тем, что он — мужчина? Тем, что так «правильно»? Объясни мне. Потому что я не вижу разницы. Я вижу только то, что ты делала мне больно. Каждый день. Каждое утро. И я терпела. Потому что любила. — Терпела? Любила? — Да. — Эмбер посмотрела ей прямо в глаза. В них больше не было гнева. Только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость. — Терпела твои уходы. Твои звонки. Твои «я тоже», от которых хотелось выть. Терпела и ждала. Думала: вот сейчас, ну вот сейчас она поймёт. Выберет. Останется. — Я выбрала. — Поздно. Слово повисло в воздухе. Маленькое, всего из пяти букв, но такое тяжёлое, что, казалось, раздавило всё вокруг. — Что? — переспросила Есения шёпотом. — Ты выбрала, — сказала Эмбер. — Но почему я должна тебе верить? Почему я должна думать, что завтра ты снова не возьмёшь трубку и не скажешь ему то, что должна говорить мне? — Я не возьму. — Ты уже брала. После того, как мы... после всего. Ты брала трубку и говорила. И я слышала. Есения закрыла глаза. Внутри всё горело — стыдом, болью, отчаянием. — Прости, — прошептала она. — За что? — За всё. За то, что делала тебе больно. За то, что не видела. За то, что думала только о себе. Я правда не знала, что тебе настолько больно. — Ты русская спортсменка, — Эмбер усмехнулась, но в этой усмешке не было тепла. — Вы все немного эгоцентрики. Это нормально. — Это не оправдание. — Знаю. — Эмбер отвернулась. — Но и твоё «прости» ничего не меняет. — Эм... — Ты знаешь, что самое страшное? — перебила Эмбер, не глядя на неё. — Я всё равно тебя люблю. Даже после всего. Даже после этого разговора. Даже зная, что ты, возможно, сейчас встанешь и уйдёшь. Я люблю тебя так, что мне физически больно. — Я не уйду. — Не обещай. — Эмбер покачала головой. — Ты хорошо умеешь обещать, Есения. Но выполняешь не всегда. Слова упали как пощёчина. Есения физически отшатнулась, будто её ударили. — Ты не имеешь права... — начала она. — Имею, — перебила Эмбер. Голос её вдруг стал твёрдым, почти жёстким. — Потому что я та, кто оставался. Каждую ночь. Каждое утро. Даже когда ты уходила к нему. Даже когда не отвечала на сообщения. Даже когда смотрела на меня и думала о нём. Я оставалась. — Я знаю. — Знаешь? — Эмбер повернулась к ней. В глазах её больше не было слёз. Только пустота. Страшная пустота. — Тогда почему я до сих пор чувствую себя одной? Почему, когда ты рядом, я всё равно одна? Есения молчала. Потому что не знала ответа. —Может, не надо было бросать его.— сказала Эмбер тихо. — Может, так было бы лучше. Ты была бы счастлива. В тепле. В безопасности. В привычном мире, где всё разложено по полочкам. А я... я бы пережила. Я всегда переживаю. — Ты не была бы счастлива. — А ты была бы? — Эмбер посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты была бы счастлива, зная, что я где-то есть? Что я люблю тебя? Что я жду? — Я не знаю. — И я не знаю. — Эмбер отвернулась. — И это самое страшное. Мы не знаем ничего. Мы просто... есть. Две дуры, которые влюбились не в то время, не в том месте, не при тех обстоятельствах. Тишина в комнате накрыла их с головой. Было слышно как где-то далеко хлопнула дверь, как бьются два сердца — в разном ритме, в разной боли. — Что теперь? — спросила Есения. — Не знаю, — честно ответила Эмбер. — Я устала решать. Устала ждать. Устала надеяться. Пусть будет, что будет. — Ты хочешь, чтобы я ушла? Пауза. Длинная, бесконечная, разрывающая. — Да, — сказала Эмбер. Голос её дрогнул впервые за этот разговор. Но в голове у нее были другие слова «Я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты осталась. По-настоящему. Не на одну ночь. Не на одну Олимпиаду. Навсегда.» — Хорошо. Я уйду.-И тишина. А потом — уже в дверях, не оборачиваясь, она тихо говорит-Но я приду. Ты когда уходить будешь дверь не закрывай.  Еся вышла из своей комнаты и отправилась на пробежку. Утренний ритуал, сейчас превратился в проветривание головы. Она бежала. Ноги несли её вперёд по знакомому маршруту — мимо озера, по дорожке, где они бегали вместе всего несколько дней назад. Тогда Эмбер была рядом, умирала от бега. Тогда Есения сбавляла темп, чтобы та могла дышать ровнее. Сейчас она бежала одна. И темп был таким, что лёгкие горели огнём. В наушниках голос NF рвал тишину — резкий, злой, отчаянный. Слова про страх, про боль, про то, как тяжело дышать, когда внутри всё сжато в тугой узел. Она слушала эту песню на повторе уже сорок минут, но смысл доходил только сейчас. Играла песня FEAR. Страх. Да. Это был он. Несомненно. Она боялась потерять Эм. Боялась так, как не боялась ничего в своей жизни — ни травм, ни падений, ни провалов на Олимпиадах. Потому что травмы заживают. Падения лечатся льдом и компрессами. Провалы переживаются и забываются. А Эмбер... Эмбер была другой. Она не хотела делать ей больно. Никогда не хотела. Но делала — каждый день, каждое утро, каждым звонком Марку, каждым «я тоже», сказанным по привычке. И даже не думала об этом. Не замечала. Не останавливалась. Как так вышло? Они переплыли океан. Выдержали шторм в виде её отношений с Марком, который длился годами. Выплыли, выдохнули, поверили, что теперь всё будет просто. И утонули в луже. В какой-то дурацкой луже из несказанных слов, накопившейся боли и одного чёртова поцелуя, который, если разобраться, ничего не значил. Колено молчит. Эта мысль пришла неожиданно, выбивая из колеи. Она бежала уже почти час, а колено — проклятое колено, которое кричало каждое утро последние несколько лет, — молчало. Вообще. Ни тупой, ноющей боли. Ни оранжевых вспышек. Ничего. — Издеваешься? — выдохнула Есения в пустоту. — Сейчас ты молчишь? Боль была честной. Она говорила: «Я здесь, я слабое место, береги меня». А тишина... тишина могла означать что угодно. Что колено наконец смирилось. Что оно копит силы, чтобы сломать её на самих стартах. Или что оно даёт ей шанс — последний, быть может, — показать максимум. Она не знала. И это бесило больше всего. «Milano Ise Skating Arena» встретила её как всегда. Пусто, холодно. Вечером туда придут люди, посмотреть на их тренировку. Но сейчас, трибуны пусты. Есения шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Мысли о ссоре не отпускали, крутились в голове бесконечной плёнкой: её голос, Эмбер, это ужасное «да», тишина после, и как она вышла, даже не обернувшись. После ссоры они так и не разговаривали. Она не писала. Эмбер не писала. Между ними — несколько метров бетонной стены и пропасть, которую, кажется, уже ничем не заполнить. — Завтра короткая, — сказала она себе, заходя в раздевалку. — Может, это и к лучшему. Меньше отвлекающих факторов. Она почти поверила в это. На секунду. А потом внутри всё взбунтовалось. Отвлекающий фактор? Она — отвлекающий фактор? Та, ради которой ты разбила свою старую жизнь? Та, которая смотрела на тебя так, будто ты — весь мир? — Нет, — прошептала она вслух. — Не отвлекающий. Просто... больно. Она выдохнула, собралась и вышла ко льду. У борта стояли двое. Даниил Маркович — в своём неизменном чёрном пуховике, с вечно озабоченным выражением лица и планшетом в руках. Этери Георгиевна — прямая, несгибаемая, с блондинистыми волосами, убранными назад, и стаканчиком кофе, который, кажется, никогда не остывал. Они о чём-то переговаривались, и когда Есения подошла, Даниил Маркович обернулся и улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая появлялась у него только в хорошие дни. — А вот и наша Еська, — сказал он. — Готова? — Всегда, еще спрашиваешь? — ответила Есения, и это прозвучало почти как правда. — Слышал, у вас тут драма с Гленн? — Даниил подмигнул, явно пытаясь разрядить обстановку. — Этери рассказала. Держись, Есь. Спортсменки — они такие, всё через сердце пропускают. — Даня, не лезь, — одёрнула его Этери, но в голосе не было злости. Только усталость и привычная строгость. — Ей сейчас не до шуток. — Да я просто... — Он просто хочет, чтобы я улыбнулась, — перебила Есения и действительно улыбнулась — криво, устало, но улыбнулась. — Спасибо, Дань. Я в порядке. — Врёшь, я вижу — констатировала Этери, глядя на неё в упор. — Но на льду чтобы была собранной. Поняла? — Поняла. Есения шагнула на лёд. Первые круги были разминочными. Дуги, скобки, перетяжки. Она слушала своё тело — каждую мышцу, каждый сустав. Колено молчало. Это пугало, но она запретила себе об этом думать. Мысли о ссоре — запретила. Мысли об Эмбер — запретила. Мысли о том, что через несколько минут на льду появится та, с кем она не разговаривает, — запретила. Оставался только лёд. — Короткую, — крикнула Этери с борта. — С музыкой. Один прогон. Есения кивнула, отъехала в центр и замерла. Секунда тишины. И музыка. Она катала так, как не катала никогда. Не потому что была счастлива. Не потому что была спокойна. А потому что внутри не осталось ничего, кроме этой программы. Боль, страх, отчаяние, любовь — всё ушло в движения, в прыжки, в скольжение. Тройной аксель — чисто. Идеально, будто не было этих лет борьбы с ним. Тройной Лутц - идеально, все докручено, выезд плавный. Как надо. Каскад тройной флип — тройной тулуп — чисто, с запасом, с той особенной лёгкостью, которая бывает только когда тело работает само, без участия головы. Вращения — четвёртые уровни. Дорожка шагов — четвёртый уровень. Каждый элемент — на пределе, на максимуме, на том самом «здесь и сейчас», ради которого она выходила на лёд тысячи раз. Когда музыка стихла, она замерла в финальной позе, тяжело дыша. Тишина. А потом — хлопок. Один. Второй. Третий. Даниил Маркович аплодировал, стоя у борта. Этери смотрела на неё с тем особенным выражением, которое появлялось у неё только в самые важные моменты. Гордость. Облегчение. И что-то ещё — тёплое, почти материнское. — Чисто, — сказала Этери, когда Есения подъехала к борту. — Всё чисто. Аксель — сказка. Тулуп — с запасом. Лутц — идеально.  Флип -хороший. Ты готова. — Я знаю. — Завтра сделаешь так же? — Сделаю лучше. Этери кивнула. Коротко, сдержанно. Но в этом кивке было больше, чем в любых словах. — Иди отдыхай. Завтра большой день. Но вечером тренировка. Помни В раздевалке Есения долго сидела на скамейке, глядя в одну точку. Тело гудело — той приятной, рабочей усталостью, когда понимаешь, что выложился по полной. Она взяла телефон. Просто чтобы проверить время. Просто чтобы убедиться, что мир не рухнул, пока она катала. Инстаграм. Первый пост в ленте — Марк. Она замерла. Фотография. Старая, из совместной жизни. Они вдвоём на какой-то вечеринке, смеются, обнявшись. Счастливые. Или казалось, что счастливые. Подпись длинная, на двух языках. «Спасибо за всё, Есения. За годы, которые мы были вместе. За поддержку. За тепло. За то, что делала меня лучше. Иногда люди приходят в нашу жизнь, чтобы научить чему-то важному, а потом уходят — и это нормально. Ты научила меня любить. По-настоящему. Я желаю тебе счастья. Ты заслуживаешь его больше всех, кого я знаю. Удачи на Олимпиаде. Я буду болеть. Марк.» Комментарии. @mark_yesenia_real: НЕТ. ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. ОНИ ЖЕ БЫЛИ ИДЕАЛЬНЫ @russian_fan_2026: Марк, держись. Ты лучший. Эта американка просто воспользовалась ситуацией @figureskating_gossip: Кто-нибудь скажите Этери, что её девочка разбила сердце всей России @amber_yesenia_shipper: Я знаю, что меня сейчас закидают тапками, но... они оба заслуживают счастья. Просто с разными людьми @team_mark_forever: Она пожалеет. Обязательно пожалеет. А он будет счастлив с другой Есения смотрела на экран и чувствовала... ничего. Пустоту. Она лайкнула пост. Просто механически, не думая. Поставила сердечко и листнула дальше. Следующий пост. Илья Малинин. Фотография. Есения перестала дышать. Эмбер и Илья сидели в какой-то лаунж-зоне — той самой, где они совсем недавно играли в дженгу всей компанией. Эмбер смеялась, запрокинув голову, пепельные волосы рассыпались по плечам. Илья сидел рядом, близко, слишком близко, и смотрел на неё с улыбкой. Подпись: «Когда мир рушится, рядом оказываются те, кто помогает собрать осколки. Спасибо, Эмбер. Ты — свет.» Комментарии взрывались. @amber_glenn_real: WHAT IS HAPPENING? AMBER AND ILIA? (ЧТО ПРОИСХОДИТ? ЭМБЕР И ИЛЬЯ?) @russian_fan_2026: Американка уже переключилась на нашего? Быстро @team_ilia_forever: Ilia deserves happiness after that skate. If Amber gives it to him — we support (Илья заслуживает счастья после этого конька. Если Эмбер даст это ему — мы поддержим) @confused_figure_skater: Подождите, а как же Есения? Они же вчера ещё тиктоки вместе снимали @amber_yesenia_real: ДЕВОЧКИ, Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ. КТО С КЕМ? @neutral_fan: This is more dramatic than the actual competition (Это более драматично, чем настоящая конкуренция) Есения смотрела на фотографию. На её улыбку. На его взгляд. На то, как они сидят рядом — легко, свободно, будто так и должно быть. Внутри что-то оборвалось. Не больно. Уже нет. Просто пустота. Та самая, которая бывает, когда эмоции выжгли всё дотла и остался только пепел. Она не переживает. Она уже с другим. Есения отложила телефон. Посмотрела в стену. — Ну и правильно, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Я это заслужила. Она сидела так долго. Минуту. Пять. Десять. А потом встала, взяла сумку и пошла к выходу. Мысли о короткой программе. Мысли о завтрашнем дне. Мысли о том, что через несколько часов ей выходить на лёд и делать свою жизнь. А Эмбер... Эмбер будет где-то там. С ним. Улыбаться ему. Смеяться. Жить. — Работаем, — прошептала Есения, выходя из арены. — Просто работаем. Миланское солнце слепило глаза. Где-то кричали чайки, пахло кофе и приближающейся весной. А в груди была только пустота и странное, горькое облегчение. Потому что теперь не надо было выбирать. Выбор сделали за неё. Эмбер улыбалась. Она делала это профессионально — улыбаться, когда внутри всё горит. Фигуристы учатся этому с детства: выходить на лёд с разбитым сердцем и делать вид, что ты в порядке. Что ты собран. Что ты готов покорять мир. Сейчас она сидела в лаунж-зоне, через стол от Ильи, и улыбалась. Слушала, как он рассказывает что-то смешное про котов, кивала в нужных местах, даже смеялась — тихо, вежливо, так, чтобы он не заметил фальши. — А она реально думала, что я умру, представляешь? — Илья хохотал, запрокинув голову. — Стоит надо мной, мяукает, а я лежу и думаю: «Вот она, смерть моя, пришла на четырёх лапах и с мокрым носом». — Забавно, — Эмбер улыбнулась шире. Внутри было пусто. Она ничего не чувствовала. Мысли были не здесь. Они были там — в комнате на седьмом этаже, в темноте, где всего несколько часов назад она сказала то, чего не должна была говорить. «Да. Может, не надо было бросать его. Может, так было бы лучше.» Зачем она это сказала? Зачем? Она не хотела, чтобы Есения уходила. Боже, она меньше всего на свете хотела, чтобы Есения уходила. Она хотела, чтобы та осталась. Чтобы обняла. Чтобы сказала, что всё будет хорошо. Чтобы поцеловала — медленно, нежно, как умела только она. Но вместо этого Эмбер сказала «да». Потому что было больно. Потому что внутри всё кричало от этой боли — той самой, которая копилась днями, каждой утренней трубкой, каждым «я тоже», сказанным другому. Она терпела. Молчала. Ждала. А сегодня — не выдержала. И теперь Есения ушла. А она сидит здесь, с Ильёй, и делает вид, что её это не касается. — Эм? Ты здесь? — Илья помахал рукой перед её лицом. — Что? — она моргнула, возвращаясь в реальность. — Да, прости, задумалась. — Ты какая-то странная сегодня. — Он смотрел на неё внимательно, слишком внимательно. — Всё в порядке? — В порядке, — автоматически ответила она. — Ты никогда не умела врать.-Илья усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Он изменился после того поцелуя. Стал ближе. Смотрел иначе — с той особенной надеждой, которую Эмбер видела уже много раз. Которая говорила: «Я здесь. Я готов. Выбери меня». Но он не Еся. Он не Еся. И это было самое страшное. Потому что Илья был хорошим. Добрым. Надёжным. Он смотрел на неё так, будто она — весь мир. И, наверное, любая другая на её месте была бы счастлива. Но Эмбер не была любой другой. Она была той, чьё сердце разрывалось между от другой, от девушки, от ее Есении. Можно ли было Есю назвать ее девушкой? Они не говорили об этом. Глен смотрела на Илью и видела Есению. Она улыбалась ему, а думала о ней. Она сидела здесь, в этой лаунж-зоне, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. — Илья, — сказала она вдруг. — М? — Можно тебя спросить? — Конечно. — Ты когда-нибудь любил так, что это больно? Вопрос повис в воздухе. Илья замер, его улыбка сползла, сменившись растерянностью. — Что? — Так, что не можешь дышать, — продолжала Эмбер, глядя куда-то в сторону. — Так, что каждая клетка кричит. Так, что готов на всё, лишь бы этот человек был рядом. Даже если знаешь, что вместе вам не быть. Илья молчал долго. Очень долго. — Думаю, да, — ответил он наконец. Голос его звучал тихо, серьёзно. — С фигурным катанием. Я люблю его так, что это больно. Иногда кажется, что оно меня убивает. Но я не могу без него. Эмбер посмотрела на него. В его глазах была такая честность, такая открытая боль, что у неё на секунду перехватило дыхание. — Ты про спорт? — А ты про что? Пауза. Тяжёлая, длинная. — Я про человека, — сказала Эмбер. Илья кивнул. Медленно, понимающе. — Есения? — Да. Он не удивился. Только вздохнул — как человек, который только что получил ответ на вопрос, который боялся задать. — Я так и думал, — сказал он тихо. — То, как ты на неё смотришь... это не спутаешь ни с чем. — Прости. — За что? — За то, что не могу... — Эмбер замолчала, подбирая слова. — За то, что не могу ответить тебе так, как ты хочешь. Илья усмехнулся. Горько, но без злости. — Ты ни в чём не виновата, Эмбер. Сердцу не прикажешь. — Но ты... — Я переживу. — Он пожал плечами. — Я Илья Малинин, бог четверных, который занял восьмое место. Если я это пережил — всё остальное мелочи. Эмбер улыбнулась — впервые за этот разговор по-настоящему. — Ты сильный. — А ты нет? — Он посмотрел на неё с вызовом. — Ты сидишь здесь, улыбаешься, шутишь, а внутри у тебя, я вижу, ад. И ты держишься. Это и есть сила. — Или тупость. — Или тупость, — согласился он. — Но чаще всего это одно и то же. Они замолчали. Где-то в лаунж-зоне смеялись другие спортсмены, кто-то играл в настольный футбол, пахло кофе и свежей выпечкой. Обычная олимпийская жизнь, которая не останавливалась ни перед чем. — Что теперь будешь делать? — спросил Илья. — Не знаю. — Эмбер покачала головой. — Я сказала ей уйти. Хотя не хотела. Я наговорила того, чего не должна была. И теперь... теперь она, наверное, ненавидит меня. — Ты её любишь? — Больше жизни.-призналась девушка  — Тогда иди и скажи ей это. — Илья сказал это так просто, будто речь шла о чём-то элементарном. — Что ты её любишь. Что ты была дурой. Что хочешь всё исправить. — А если она не захочет слушать? — А если захочет? — Он пожал плечами. — Риск есть всегда. Но не рискнуть — ещё хуже. Поверь мне. Я рискнул на льду — и теперь не буду жалеть об этом всю жизнь. Хотя все сложилось не так, как я хотел. Эмбер смотрела на него и видела — он прав. Всё, что он сказал, было правдой. Самой простой, самой очевидной правдой, которую она боялась признать. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что... за то, что ты есть. За то, что не злишься. За то, что помогаешь. Илья улыбнулся — той самой мальчишеской улыбкой, за которую его любили фанаты. — Иди уже, — сказал он. — А то передумаю и начну тебя отговаривать. — Не начнёшь. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Она встала, на секунду задержалась, глядя на него сверху вниз. — Ты найдёшь свою, Илья, — сказала она. — Обязательно. Которая будет смотреть на тебя так, как я смотрю на неё. — Надеюсь, — усмехнулся он. — А пока — иди. Спасай свою любовь. Эмбер кивнула и вышла из лаунж-зоны. Коридор встретил её гулом кондиционеров и запахом уборки. Она шла быстро, почти бежала, и сердце колотилось где-то в горле. Седьмой этаж. Коридор. Дверь. Она остановилась напротив комнаты Есении. Рука поднялась, чтобы постучать. И замерла в воздухе. А если её нет? А если она не захочет открывать? А если она с Марком? А если они сошлись... — Хватит, — сказала Эмбер вслух. — Хватит бояться. Она постучала. Тишина. Ещё раз. Тишина. — Есения? — позвала она тихо. — Ты здесь? Никто не ответил. Эмбер прислонилась лбом к двери, закрыла глаза. — Пожалуйста, — прошептала она. — Будь здесь. Открой. Дай мне всё исправить. Дверь не открывалась. Тишина была ответом. Она постояла так ещё минуту. Потом развернулась и пошла к себе. Она легла на кровать, уставилась в потолок. Телефон завибрировал. Илья: «Ну что?» Эмбер: «Её нет» Илья: «Придёт. Куда она денется» Эмбер смотрела на экран и не знала, верить или нет. А где-то там, в Милане, в своей комнате Есения сидела, после удачной вечерней тренировки, и плакала от боли. В наушниках играла утренняя песня. В телефоне был пост Ильи. Она не слышала стуки в дверь. Она не знала, что Эм стучала. Не знала… Две девушки в двух разных комнатах. Между ними — несколько метров и пропасть, которую, кажется, уже ничем не заполнить. Но обе думали об одном. Друг о друге.