Нейтральная зона

Утро 17 февраля выдалось серым. Есения поняла это, даже не открывая глаз. Какой-то внутренний барометр, обострённый годами жизни по расписанию, подсказывал — солнца за шторами нет. Будет дождь. Или уже идёт. Подходящая погода для дня, когда внутри пустота. Она спала всего три часа. Тело помнило это — тяжёлая, свинцовая усталость в каждой клетке, будто вместо крови по венам текла густая патока. Веки опухли после вчерашних слёз — она чувствовала их чужеродную тяжесть, не желающую проходить. Но мозг уже переключился. Это было странное, знакомое состояние, которое приходило перед каждым важным стартом. Когда эмоции отключаются, когда чувства уходят в глубокий тыл, когда остаётся только функция. Механизм. Машина для выполнения прыжков и вращений. Есения села на кровати и посмотрела на акулу. Игрушка лежала на подушке, глядя на неё чёрными глазами-бусинками. Молчала. Не осуждала. Не спрашивала, почему вчера она плакала несколько часов, уткнувшись в мягкий ворс. Не требовала объяснений, почему Эмбер не написала ни слова. — Сегодня короткая, — сказала она. — Просто короткая. Она не стала проверять телефон. Не потому что боялась увидеть сообщение от Эмбер или не увидеть его. Просто это было неважно. Сейчас было неважно ничего, кроме льда. Вода в душе была ледяной. Есения стояла под ней дольше обычного, позволяя холоду выстудить остатки чувств. Каждая клетка кричала от холода, но это была приятная, правильная боль. Та, которая будит, а не убивает. Она смотрела на своё отражение в запотевающем зеркале и узнавала его. Девушка напротив была бледной, с тёмными кругами под глазами и странным, отрешённым выражением лица. Но глаза... глаза горели. Тем особенным, холодным огнём, который появлялся только перед стартами. — Ты справишься, — сказала она отражению. — Ты всегда справлялась. Она оделась быстро, функционально, без единого лишнего движения. Футболка, толстовка, тренировочный костюм. Пробежка была короткой, почти символической. Есения бежала по пустым утренним улицам Милана, слушая только своё дыхание и стук сердца. Город просыпался, но она не замечала ничего. Была только дорога, только ритм, только подготовка. Она не думала об Эмбер. Не думала о посте Ильи. Не думала о вчерашней ссоре. Она вообще не думала — просто бежала, позволяя телу делать то, что оно умеет лучше всего. Олимпийская деревня встретила её привычной суетой. Где-то смеялись волонтёры, кто-то тащил огромные сумки с экипировкой, пахло кофе и тостами. Обычное утро обычного олимпийского дня. Есения прошла мимо двери Эмбер, не сбавляя шага, не поворачивая головы. За этой дверью была та, которую она любила. Которая, наверное, сейчас спала. Или не спала. Или думала о ней. Или не думала. Это было неважно. Сейчас было неважно ничего. «Milano Ise Skating Arena» Знакомый запах льда. Есения вдохнула этот запах полной грудью и почувствовала, как внутри включается тот самый механизм, который она называла «режимом работы». Без чувств, без эмоций. В раздевалке было пусто. Она переодевалась медленно, сосредоточенно, проверяя каждую деталь экипировки. Коньки зашнурованы правильно. Колено не болит. Кофта нейтральной сборной на месте Когда она вышла ко льду, Аделия уже каталась. Маленькая, хрупкая фигурка скользила по льду, делая дуги и скобки. Есения остановилась у входа, наблюдая за ней несколько секунд. Аделька выглядела сосредоточенной, собранной — той особенной собранностью, которая бывает у спортсменов перед большим стартом. У борта уже стояли двое. Этери Георгиевна и Даниил Маркович. Этери увидела её первой. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Этери смотрела на свою ученицу, на девочку, которую вырастила, и видела — той Есении, что рыдала вчера ночью, здесь нет. Осталась только спортсменка. Только боец. Только тот стержень, который она закаляла годами. Есения подошла к борту. Аделия, заметив её, помахала рукой и улыбнулась — той самой детской улыбкой, от которой у Есении всегда теплело на душе. Сегодня она не почувствовала ничего. Только лёгкий кивок в ответ. — Меня на короткой не будет, ты помнишь? — Этери заговорила первой, и голос её звучал ровно, без лишних эмоций. Только дело. Только работа. — Настройся сейчас и после тренировки пройдёмся. Надо прогуляться. На вечернюю не ходи, отдохни. — Я вас поняла, Этери Георгиевна, — ответила Есения.-Голос её звучал так же ровно. Механически. Безжизненно. Этери посмотрела на неё долгим, сканирующим взглядом. Тем самым, от которого невозможно было ничего скрыть. Есения выдержала этот взгляд, не отводя глаз. — Давай, работаем, — сказала Этери после паузы. Есения кивнула и шагнула на лёд. Лёд встретил её привычным холодом, скольжением, тишиной. Она сделала круг, другой, прислушиваясь к себе. Тело отзывалось вязко, с неохотой — сказывались бессонная ночь и эмоциональное истощение. Но это была привычная утренняя скованность, которая уходит после первых пяти минут. Аделия подъехала к ней, сияя. — Есь! Ты как? Я вообще не волнуюсь, хотя сегодня короткая! — Голос её звенел, глаза горели тем особенным огнём, который бывает только у дебютантов. — Нормально, — ответила Есения. — Ты как? — Страшно, — честно призналась Аделия. — Даниил Маркович переживает, что я не волнуюсь. Говорит надо чуть-чуть побояться. — Даня прав, — Есения чуть улыбнулась одними уголками губ. Аделия посмотрела на неё внимательно, и в глазах её мелькнуло что-то — тревога? понимание? — но она ничего не сказала. Только кивнула и отъехала, уступая лёд. Есения осталась одна. Разминка была привычной, доведённой до автоматизма. Дуги, скобки, перетяжки, круги в обе стороны. Первые прыжки были разминочными. Тройной риттбергер — чисто. Тройной флип — с помаркой. Есения поморщилась, но не остановилась. Тройной лутц — чисто. — Хорошо, — сказала она себе. — Работаем дальше. Этери с борта наблюдала молча. Иногда Даниил Маркович что-то записывал в планшет, но Есения не обращала на это внимания. Был только лёд. Только прыжки. Только подготовка. Четверной тулуп. Разбег, дуга, толчок — и в воздухе она почувствовала, что центр тяжести сместился. Не критично, но достаточно, чтобы при приземлении колено приняло удар жёстче, чем нужно. Степ-аут, рука коснулась льда. — Чёрт, — выдохнула она, выезжая. — Не чёрт, — голос Этери долетел с борта. — Соберись. Ты не на качелях. Есения кивнула, отряхнулась и пошла на новый заход. Второй тулуп — чисто. Идеально. Выезд на одной ноге. Этери Георгиевна лишь немного кивнула головой. Дальше были четверной сальхов — чисто, четверной риттбергер — с помаркой, но выстояла. Тело слушалось, но нехотя, с ленью, будто говорило: «Мы устали. Мы не выспались. Дай нам отдохнуть». — Не дам, — прошептала Есения в ответ. — Сегодня не дам. — Есения, — окликнула Этери. — Короткую. С музыкой. Есения кивнула, подъехала к борту, скинула кофту, оставшись в тренировочном костюме. Отъехала в центр, замерла. Секунда тишины. И музыка. Она не думала. Она просто делала. Тело знало эту программу лучше, чем она сама. Каждое движение, каждый поворот, каждый вздох между прыжками были выучены до автоматизма, до состояния, когда голова отключается и остаётся только мышечная память. Она катала без эмоций. Без частички себя. Тройной аксель. Разбег, прыжок — и приземление. Чисто. Идеально. Три с половиной оборота, выезд на одной ноге. Тройной лутц. Чисто. С запасом, с той особенной лёгкостью, которая бывает, когда тело работает само. Каскад тройной флип — тройной тулуп. Первый прыгнула чисто, на втором чуть недокрутила — всего четверть оборота, но для неё это было как пощёчина. — Не останавливайся, — приказала она себе внутри. — Просто не останавливайся. Вращения. FCSp4 — четвёртый уровень. LSp4 — четвёртый уровень. Дорожка шагов — StSq4, сложнейшая хореография, каждый шаг, каждый поворот с максимальной отдачей. CCoSp4 — комбинированное вращение, последний элемент. Музыка стихла, осталось только её дыхание — тяжёлое, прерывистое, единственный звук в замершей арене. Есения замерла в финальной позе. Секунда тишины. Потом выдохнула и подъехала к борту. — Тренировочно, — сказала Этери, и в голосе её было удовлетворение. — Аксель хорошо. Лутц хорошо. На каскаде недокрут на тулупе, но в целом — нормально. На прокате добавишь жёсткости и должна выехать чисто. — Хорошо, — ответила Есения, опираясь руками о борт. Дыхание никак не могло восстановиться. — Прыгай, что хочешь, — махнула рукой Этери. — Время есть. Есения кивнула и отъехала в центр. Она прыгала один за другим. Четверной тулуп — чисто. Четверной сальхов — чисто. Четверной риттбергер — с помаркой. Четверной флип — чисто. Каждый прыжок давался через силу, через усталость, через тупую боль в мышцах, которая накапливалась с каждым движением. Но она не останавливалась. Не могла остановиться. Потому что если остановиться — начнутся мысли. А мысли были запрещены. — Время, — крикнула Этери. Есения подъехала к борту, опираясь на него руками. Ноги дрожали, лёгкие горели, но внутри было странное, почти пугающее спокойствие. — Молодец, — сказала Этери, глядя на неё в упор. — Иди переодевайся. Жду у выхода. — Хорошо. В раздевалке Есения долго сидела. Тело гудело — той приятной, рабочей усталостью, когда понимаешь, что выложился по полной. Но внутри ничего не было. Она взяла телефон. Просто чтобы проверить время. Просто чтобы убедиться, что мир не рухнул, пока она катала. Уведомлений не было. Ни от Эмбер. Ни от кого. Тишина. Она отложила телефон и закрыла глаза. — Хорошо, — прошептала она. — Значит, так и надо. Этери ждала у выхода из арены, прислонившись к стене и попивая кофе из стаканчика. Увидев Есению, она кивнула и оттолкнулась от стены. — Пойдём, — сказала она коротко. Они пошли по утреннему Милану молча. Город просыпался окончательно: открывались магазинчики, хозяева кофеен выставляли стулья на улицу, первые туристы уже щёлкали фотоаппаратами. Пахло дождём и свежей выпечкой. Этери вела их куда-то в сторону от главных улиц, в лабиринт узких переулков, где не было туристов, где стены домов помнили века, а воздух казался плотнее и тише. Они вышли к маленькой площади. Вокруг не было ни души. Только красивый вид на Милан. Этери привела их туда, откуда можно увидеть город, как на ладони. — Садись, — Этери кивнула на скамейку. Есения села. Этери опустилась рядом. Несколько минут они просто сидели молча, глядя на город. — Рассказывай, — сказала Этери наконец. — Что рассказывать? — Есения смотрела на своего тренера. — Всё. — Этери повернулась к ней. — Я же вижу, Еся. Ты катала сегодня как... как машина. Чисто, правильно, без эмоций. Но внутри у тебя пусто. Я это чувствую. А эмоции это наша вторая оценка. Которую надо вырывать зубами. Есения молчала долго. Очень долго. Слова не шли, застревали где-то в горле комом, который хотелось выплюнуть, хотелось простого человеческого отдыха. — Мы поссорились, — сказала она наконец. Голос звучал глухо, будто издалека. — С Эмбер. — Из-за чего? — Из-за всего. — Есения усмехнулась горько. — Из-за Марка. Из-за того, что я не её. Хотя уже ее. Я рассталась с Марком. Сделала выбор. Из-за того, что она чувствовала себя второй. Из-за того, что я не замечала, как ей больно. — Заметила? — Поздно. Она так сказала Этери кивнула. Не осуждающе, не удивлённо — просто принимая информацию. — Ага. И что теперь? — Не знаю. — Есения покачала головой. — Она сказала, что я должна была остаться с Марком. Что так было бы лучше для всех. — А ты что думаешь? — Я думаю... — Есения замолчала, собираясь с мыслями. — Я думаю, что она права. Но не в том, что я должна остаться с ним. А в том, что я сделала ей очень больно. Каждое утро, каждый звонок Марку, каждое «я тоже», сказанное по привычке. Я не замечала. А она слышала. — Слышала? — Стены тонкие. Она слушала и слышала. Этери вздохнула. Этот вздох был тяжелее любых слов. — Знаешь, Есь, — сказала она после паузы. — Я смотрела сегодня на тебя на льду и думала: вот она, моя девочка. Собранная. Сильная. Готовая на всё. А потом ты подъехала к борту, и я увидела твои глаза. Пустые. В них не было задора.  — Я в порядке. — Врёшь. — Этери посмотрела на неё в упор. — И ты это знаешь. Ты катала сегодня на автомате. Чисто, правильно, но без души. Без того огня, который всегда был в тебе. — Этери Георгиевна... — Дай сказать. — Этери подняла руку, останавливая её. — Я понимаю, что тебе больно. Понимаю, что ты запуталась. Понимаю, что сердце разрывается. Но сегодня — короткая программа. И ты не имеешь права выходить на лёд пустой. Ты должна всем показать, что в России есть достойные спортсмены. Что Россия имеет право на выход на международные соревнования. Должна…понимаешь? Есения молчала. — Ты помнишь, зачем ты здесь? — продолжала Этери. — Не для того, чтобы доказывать что-то Марку или Эмбер, мне, Федерации. Не для того, чтобы оправдывать чьи-то ожидания. А для себя. Для той маленькой девочки, которая в три года связала свой путь с фигурным катанием. Которая каждый день выходила, падала с прыжков и встала. Каждый раз боролась за право показать себя. Девочка, которая хотела стать олимпийской чемпионкой. — Помню. — Помнишь, но видимо забыла. Я не вижу в тебе этого сейчас. — Этери вздохнула. — Ты сейчас вся в своих чувствах, в своей боли, в своей драме. А лёд — он не прощает этого. Лёд требует, чтобы ты была здесь и сейчас. Чтобы ты отдавала себя полностью. Без остатка. Лед жесткий и не прощает даже малейшей ошибки. — Я знаю. — Сколько раз я это слышала — Этери помолчала. — Ты любишь её? Сильно? Готова рискнуть олимпиадой? Рискнуть медалью? Вопрос был прямым. Без защиты. Без возможности увернуться. — Да, — ответила Есения. Голос её дрогнул впервые за этот разговор. — Я люблю ее, очень. Я готова на эти риски.  — И она тебя любит? Она готова на эти риски? — Говорит, что да. И…-она замолчала, подумала и продолжила-И я вижу это в ее глазах. Такого не было. Никогда. На меня так не смотрел даже Марк. — Тогда почему вы не вместе? — Потому что я дура. — Есения усмехнулась горько. — Потому что не видела. Не понимала. Не замечала, как ей больно. Думала только о себе. — Я в это не поверю. Чтобы ты думала только о себе?-она замолчала — Сейчас я не знаю, хочет ли она меня видеть. Она не пишет. Не звонит. Может, действительно решила, что с Ильёй лучше.-Неожиданно для себя сказала Еся — С Ильёй? — Этери подняла бровь. — Он пост выложил. С ней. — Есения сглотнула. — «Ты — свет». И она улыбается. И они-вздыхая говорит зеленоглазая-Они целовались  Этери помолчала, переваривая информацию. — И что ты чувствуешь? — Боль. — Голос Есении дрогнул. — Очень сильную боль. Но я не имею права на эту боль. Потому что сам виновата. Сама довела до этого. И я не знаю, как это исправить. — Если не сделаешь шаг. — Я не знаю, хочет ли она этого шага. — А ты спроси? Говорить пробовала?-Есения повернулась к Этери. В глазах её стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — А если она скажет «нет»? — прошептала она. — Если она действительно с Ильёй? Если я опоздала? — Тогда будешь знать. — Этери сказала это просто, без жалости. — Тогда переживёшь. Тогда выйдешь на лёд и сделаешь своё дело. Потому что ты — Есения Ильинская. Потому что ты сильная. Потому что ты умеешь вставать после падений. А после поедешь домой, дальше тренироваться. Через время пройдет. — Я устала вставать. Устала чувствовать это «через время пройдет».-она опустила глаза в пол — Знаю. — Этери взяла её за руку. Прохладная ладонь от легкого морозца сжала её пальцы. — Но ты встанешь. Потому что иначе нельзя. И ты это знаешь Они сидели так долго. Где-то вдалеке зазвонили церковные колокола, день набирал обороты. — Знаешь, что я поняла за эти годы? — сказала Этери тихо. — Что счастье — оно не в медалях. Не в баллах. Не в том, что пишут в газетах. Счастье — это когда ты просыпаешься и тебе хочется жить. Когда есть ради кого просыпаться. — У вас есть? — У меня есть ты. — Этери улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую редко кому удается увидеть. — И Даня. И все наши девочки. Вы — моё счастье. — Мам... — Не надо. — Этери покачала головой. — Я не к тому, чтобы ты плакала. Я к тому, что ты должна найти своё счастье. Настоящее. Не то, которое «надо», а то, которое «хочется до дрожи». — Я нашла. — И что? — И потеряла… — Потерять можно только то, что не удержал. — Этери посмотрела на неё в упор. — А ты держала? Есения задумалась. Перебирала в памяти дни, проведённые с Эмбер. Утренние пробежки, дурацкие тиктоки, поцелуи под душем, вчерашняя ночь, разговоры до утра, её смех, её слёзы, её «я люблю тебя». — Держала, — сказала она наконец. — Но, наверное, не так, как надо. Не так, как она хотела. — Тогда иди и скажи ей это. — Этери встала, отряхнула пальто. — Иди и скажи, что все осознала, что любишь ее, извинись перед ней. Но мой совет - сделать это после короткой.  — А если будет поздно? — А если да кабы? — Этери посмотрела на неё сверху вниз. — Еся, ты всегда была смелой. На льду. В жизни. А тут струсила? — Это другое, это чувства. Это любовь. —Ты боишься услышать «нет»— Этери усмехнулась. — Боишься, что будет больно. А будет. Обязательно будет. Но лучше боль от правды, чем пустота от того, что не попробовала. Есения молчала. — Иди готовься к короткой, — сказала Этери. — Выйди на лёд и сделай то, ради чего ты здесь. Что бы ни случилось просто сделай. — А если... — Никаких «если». — Этери подняла руку. — Ты сильная. Ты справишься. С любой болью. С любым ответом. А я буду рядом. Всегда. Но короткая нам важна. Нам надо попасть в сильнейшую разминку. Есения встала. Посмотрела на Этери — на эту женщину, которая стала ей матерью больше, чем та, что родила. Которая поднимала её после падений, лечила, ругала, любила. Которая сейчас смотрела на неё с той особенной теплотой, от которой хотелось жить. — Спасибо, — сказала она просто. Есения развернулась и пошла. Она решила не прокручивать этот разговор в голове. Дать время себе, Эмбер. Обеим надо настроиться на прокат. Обе должны показать максимум на Олимпиаде. Время — удивительная субстанция. В обычные дни оно тянется бесконечно, вязко, как патока, позволяя мыслям разбегаться, возвращаться, застревать в тупиках и снова искать выход. Но перед стартом время сходит с ума. Оно сжимается, ускоряется, летит так, что за ним невозможно угнаться. Минуты превращаются в секунды, часы — в мгновения, и ты не успеваешь даже моргнуть, как вдруг оказываешься там — на пороге момента, к которому шла всю жизнь. Есения проснулась от собственного сердцебиения. Она не слышала будильника — просто открыла глаза ровно в тот момент, когда внутренний хронометр, отточенный годами тренировок, дал команду: «Пора». Но Есения знала: за окном уже вечер, скоро короткая. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и прислушивалась к себе. Странное состояние — ни страха, ни паники, ни даже того привычного мандража, который всегда предшествовал стартам. Только чистая, выметенная до основания пустота, готовая наполниться чем угодно — движением, музыкой, прыжками, жизнью. Колено молчало. Есения даже задержала дыхание, прислушиваясь внимательнее. — Спасибо, — прошептала она в пустоту. — Спасибо, что не подвело. Сегодня очень надо. Она села на кровать. Акула была рядом — талисман, свидетель, друг. — Сегодня короткая, — сказала Есения. — Пожелай мне удачи.-обращаясь к бабушке, глядя вверх  Есения встала и пошла в ванную. Ледяная вода обожгла кожу, вышибая остатки сна. Ритуал.  Она не проверяла телефон. Сейчас было неважно ничего, кроме предстоящего проката. Все чувства, вся боль, все сомнения остались там, за порогом этого дня. Сегодня была только короткая программа. Сборы были привычными, доведёнными до автоматизма. Коньки, тренировочный костюм, форма сборной. Потом — самое важное. То, чему её учили годами. То, что превращало спортсменку в артистку. Макияж. Есения села перед зеркалом и начала колдовать над своим лицом. Тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами, которые не исчезли после бессонной ночи. Консилер, чтобы спрятать следы вчерашних слёз. Румяна, чтобы вернуть щекам здоровый цвет. Тени — глубокие, выразительные, чтобы глаза казались ещё больше, ещё зеленее, ещё пронзительнее. Подводка — тонкая, изящная линия, которая делала взгляд кошачьим, загадочным, притягательным. Тушь — в несколько слоёв, чтобы ресницы обрамляли глаза, как крылья бабочки. Она работала сосредоточенно, не торопясь, превращая своё лицо в произведение искусства. Это был не просто макияж — это было надевание маски. Маски той Есении, которая выходила на лёд. Сильной, уверенной, непобедимой. Той, внутри которой не было ни боли, ни сомнений, ни разбитого сердца. Волосы она собрала в высокий, тугой пучок — классический, фигурный, чтобы ни одна прядь не выбивалась, не мешала, не отвлекала. Несколько шпилек для надёжности, лак, чтобы держалось даже после самых бешеных вращений. И все же решила одну прядь достать, для дополнения образа. И наконец — платье. Она достала его из чехла, в котором оно висело отдельно от всего, бережно, как самое дорогое сокровище. Чёрное, с глубоким вырезом на спине, расшитое мельчайшими стразами, которые создают эффект звёздного неба. Оно было лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась сила. Сила женщины, которая выходит на лёд, чтобы покорять. Еся сложила его обратно.  — Пора, — сказала она себе. Она взяла сумку с коньками, накинула сверху тренировочный костюм, взяла все и вышла из комнаты. Коридор был пуст. Она прошла мимо двери Эмбер. За этой дверью была та, которую она любила. Которая, наверное, сейчас тоже собиралась на свою короткую. Которая будет выступать в последней разминке. Есения не знала. И сейчас это было неважно. «Milano Ise Skating Arena» гудела тем особенным, низким гулом, который бывает только перед большими стартами. Десять тысяч человек уже заполняли трибуны, и этот гул проникал под кожу, заставлял сердце биться чаще, кровь бежать быстрее. Есения прошла в зону для спортсменов, лавируя между волонтёрами, тренерами, журналистами. Знакомый запах арены — льда, резины от бортов, пластика и чьего-то пота, въевшегося в стены, — ударил в нос, и она вдохнула его полной грудью. Запах дома. Запах жизни. В зоне разминки уже было людно. Девушки в ярких платьях, с идеальным макияжем и напряжёнными лицами разминались, тянулись, прокручивали в голове свои программы. Кто-то слушал музыку в наушниках, кто-то шептал что-то тренеру, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, пытаясь унять дрожь. Она переоделась тоже. И прошла в разминочный зал. Есения нашла глазами Аделию. Маленькая, хрупкая фигурка в ярко-красном пиджаке, расшитом стразами, стояла у стены, сосредоточенно дыша. Рядом с ней Даниил Маркович что-то говорил, жестикулируя, но Аделия, кажется, не слышала — она была где-то там, внутри себя, готовясь к своему первому олимпийскому прокату. Есения подошла к ним. — Аделька, — позвала она тихо. Аделия открыла глаза и посмотрела на неё. В этом взгляде было столько всего — страх, надежда, отчаяние, вера. Та самая смесь, которую Есения знала так хорошо. — Еся... — выдохнула Аделия. — Иди сюда, — Есения раскрыла объятия, и Аделия шагнула в них, прижимаясь, как маленькая девочка к старшей сестре. — Я боюсь, — прошептала Аделия куда-то ей в плечо. — Так боюсь, что, кажется, умру прямо здесь. — Не умрёшь, — Есения гладила её по спине, чувствуя, как дрожит под пальцами это худенькое тело. — Ты выйдешь на лёд и сделаешь своё дело. Ты сто раз это делала на тренировках. — Но это Олимпиада... — И что? — Есения отстранилась, заглядывая ей в глаза. — Лёд везде одинаковый. Борты везде одинаковые. Прыжки — те же самые. Просто зал больше. Просто шум громче. Но ты — та же. Ты умеешь. Ты можешь. Представь, что это Челябинск. Аделия смотрела на неё, и в глазах её постепенно загорался огонь. — Правда? — Правда. — Есения улыбнулась. — А теперь слушай меня внимательно. Твоя короткая под Майкла Джексона — это бомба. Ты это знаешь? Это программа, от которой у судей сносит крышу. Ты выходишь и просто рвёшь эту арену. Поняла? — Поняла. — Никаких сомнений. Никаких «а вдруг». Только лёд. Только музыка. Только ты. — Только я, — эхом повторила Аделия. — Умница. — Есения чмокнула её в макушку. — А теперь давай разминаться. Время не ждёт. Аделия кивнула и отошла к Даниилу Марковичу. Есения посмотрела ей вслед и почувствовала, как внутри разливается тепло. Она была готова. Она была сильной. Она справится. Есения отошла в угол, включила музыку в наушниках и начала разминаться сама. Потянуться, разогреть мышцы, проверить каждую связку. Тело слушалось идеально — гибкое, сильное, готовое к работе. Телефон она отключила ещё в комнате. Сунула его в сумку и забыла о его существовании. Сейчас не было ни фанатов, ни Эмбер, ни вчерашней ссоры, ни боли. Был только лёд. Только предстоящий прокат. Только она и её тело, которое должно было сделать то, ради чего они прошли через всё. Время тянулось бесконечно. Каждая минута разминки казалась часом. Она делала упражнения на растяжку, прислушивалась к себе, ловила каждое изменение в теле. Колено молчало. Мышцы гудели от предвкушения. Сердце билось ровно, сильно, уверенно. И вдруг она почувствовала взгляд. Это было физическое ощущение — будто кто-то ткнул пальцем между лопаток. Есения подняла голову и обвела взглядом зону разминки. И увидела Эмбер. Та стояла у входа, прислонившись к стене, в своей огромной толстовке сборной США, с распущенными пепельными волосами, рассыпавшимися по плечам. Она не разминалась. Не готовилась. Просто стояла и смотрела. На Есению. Их взгляды встретились. Мир вокруг замер на секунду. Исчез гул трибун, исчезли другие спортсменки, исчезли тренеры, исчезло всё. Остались только они вдвоём — разделённые десятком метров, которые казались одновременно и пропастью, и пустяком. В глазах Эмбер было столько всего, что Есения не могла прочитать это послание. Боль? Тоска? Любовь? Надежда? Всё вместе? Или ничего? Эмбер выступала в последней разминке. До её выхода оставалось ещё несколько часов. Она пришла на арену задолго до своего времени. Зачем? Ответ был очевиден. Она пришла посмотреть на Есению. Они не сказали друг другу ни слова. Не улыбнулись. Не кивнули. Просто смотрели — секунду, две, три. А потом Эмбер отвернулась и исчезла в коридоре, ведущем в раздевалки. Есения проводила её взглядом и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Тот самый нерв, который она так старательно глушила весь день. Но она запретила себе думать об этом. — Потом, — прошептала она. — Всё потом. Объявили первую разминку. Виктория Сафонова (Беларусь) Аделия Петросян (Россия) Есения Ильинская (Россия) Меда Варякойте (Литва) Чжан Жуйян (Китай) Шестиминутная разминка. Есения вышла на лёд, и знакомый холод обнял её, как старого друга. Лёд блестел, трибуны гудели, но здесь, на этой белой глади, было её царство. Её мир. Её жизнь. Рядом скользила Аделия, разминаясь, пробуя лёд. Виктория делала дуги, Меда вращалась в углу, китаянка сосредоточенно дышала. Есения каталась молча. Без прыжков. Просто дуги, скобки, перетяжки. Она слушала лёд, слушала своё тело, слушала тот внутренний голос, который всегда подсказывал, готова ли она. Странно, но сегодня она не хотела прыгать на разминке. Впервые в жизни. Обычно она проверяла аксель, пробовала лутц, убеждалась, что всё работает. Сегодня — нет. Сегодня она просто каталась, позволяя льду принять её, позволяя себе раствориться в этом скольжении. — Странно, — подумала она. — Но правильно. Разминка закончилась. Есения подъехала к борту, вышла со льда. Даниил Маркович помог надеть кофту, подал воду. — Как лёд? — спросил он. — Хороший. Принимает. — Не прыгала сегодня. — Не захотела. Даня посмотрел на неё внимательно, но ничего не сказал. Только кивнул — понимающе, одобрительно. Есения отошла в сторону, взяла телефон. Просто чтобы проверить, хотя знала, что он выключен. Пальцы сами нажали кнопку включения, и экран загорелся. Одно сообщение. От Этери. «На акселе не заваливайся, тулуп жёстче делай. Верю в тебя». Есения улыбнулась. Коротко, тепло. Этери не умела говорить красиво. Она говорила по делу. Но в этих скупых словах было столько любви, сколько не вместили бы никакие поэмы. Она убрала телефон и посмотрела на лёд. Объявили Аделию. Маленькая фигурка в костюме Майкла Джексона выехала на лёд, и зал взорвался аплодисментами. Есения подалась вперёд, и смотрела так, будто от этого зависела её собственная жизнь. Аделия замерла в центре. Секунда тишины. И музыка. Майкл Джексон — резкий, ритмичный, зажигательный. Аделия пошла в первую атаку. Двойной аксель — чисто, легко, с той особенной лёгкостью, которая бывает только у молодых. Тройной лутц — идеально. Выезд, рука вверх, ни секунды сомнения. Вращение — заклон, четвёртый уровень. Есения кивнула, отмечая про себя. Лунная дорожка — сложнейшая хореография, и Аделия выполняла её так, будто всю жизнь только этим и занималась. Каждый шаг, каждый поворот — с максимальной отдачей, с той особенной экспрессией, которая заставляла зал замирать. — Жги, — прошептала Есения. — Жги, Аделька. Каскад тройной флип — тройной тулуп. Чисто. Идеально. Два прыжка, слитые в одно движение. Дорожка шагов — четвёртый уровень. Аделия летела по льду, и казалось, что сам Майкл Джексон танцует рядом с ней. Вращения — все четвёртые уровни. Собранно, чисто, мощно. Музыка стихла. Аделия замерла в финальной позе, и зал взорвался овацией. — УМНИЦА! — заорала Есения, хлопая так, что ладони заболели. — УМНИЦА, АДЕЛЬКА! — Ты сделала это! — шептала она ей выезжая на лед — Ты сделала это, чёрт возьми! Аделия смотрела на табло, ожидая оценок. Секунды тянулись бесконечно. 72,89. Аделия выдохнула. — Хорошо, — сказал Даниил Маркович. — Очень хорошо. Для дебюта — шикарно. — Правда? — Правда. А теперь иди отдыхай. Я к Еськи. Аделия кивнула и отошла. Есения посмотрела на лёд. — Моя очередь, — сказала она себе. Она скинула кофту, поправила платье и шагнула на лёд. Лёд принял её. Холод обнял, как родной. Она сделала круг, другой, разминаясь, прислушиваясь к себе. Колено молчало. Тело гудело от предвкушения. Она подъехала к центру, наклонилась и провела ладонью по льду — медленно, бережно, как гладят что-то живое. Лёд был холодным, чуть влажным, идеально гладким. — Господи, — прошептала она по-русски, одними губами, чтобы никто не услышал. — Ну привет. Не подведи. Пожалуйста. Сегодня очень надо. Она выпрямилась, сделала глубокий вдох. Она подъехала к борту, где стоял Даниил Маркович. — Ну что? — спросил он. — Нормально. — Соберись. Ты всё знаешь. — Он смотрел на неё с той особенной верой, которая бывает только у тренеров, вырастивших своих учеников с нуля. — Ты готова. Ты всегда была готова. Просто выйди и сделай. — Сделаю, — кивнула Есения. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то махал плакатами, кто-то просто смотрел во все глаза. Есения выдохнула, оттолкнулась и поехала в центр. Она встала в позу. Секунда тишины. Вдох. Выдох. И музыка. Vanity — Brand X Music. Первые звуки скрипки разрезали тишину арены, и Есения закрыла глаза на мгновение. Эта программа была не просто набором элементов. Это была исповедь. История про страх, про боль, про преодоление. История, которую она рассказывала каждой клеткой своего тела. История ее, история Этери. Она пошла в первую атаку. Тройной аксель. Разбег. Дуга. Прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. Мягкое, чистое, идеальное. Выезд на одной ноге. Ни секунды сомнения. Ни миллиметра ошибки. Зал выдохнул. Есения летела дальше. Музыка несла её, вела, подсказывала каждое движение. Она смотрела на судей, работала на арену, проживала каждый звук, каждую ноту. Она была частью этой программы. Она была этой программой. Тройной лутц. Дуга назад-наружу, зубцовый толчок — и прыжок. Чисто. Лучший в сезоне. Выезд, рука вверх, и она чувствовала, как по телу разливается тот самый огонь — азарт, кураж, жизнь. FCSp4 — вращение со сменой ноги. Она кружилась так, что мир вокруг превратился в размытое пятно, и только музыка вела её сквозь это вращение. Четвёртый уровень, идеальная центровка, ни одного сбоя. Она краем глаза видела Даню за бортом. Он катался вместе с ней — каждым движением, каждым вздохом, каждым прыжком. Он переживал больше всех на этой арене. Он верил в неё больше всех. Где-то там, в подтрибунном помещении, стояла Этери Георгиевна. Прямая, несгибаемая, с глазами, полными слёз, которые она никогда не позволяла себе показывать. Она смотрела на свою девочку, на ту, которую вырастила, и видела — это оно. Тот самый прокат. Та самая минута. Тот самый момент, ради которого они работали всю жизнь. А в раздевалке, прижав телефон к груди, сидела Эмбер. Она не должна была здесь быть — её выход ещё через несколько часов. Но она не могла не смотреть. Не могла не проживать эту программу вместе с той, которую любила больше жизни. На экране телефона Есения летела по льду — прекрасная, сильная, недосягаемая. И Эмбер сжимала телефон так, что костяшки побелели, и шептала в пустоту: — Давай, родная. Давай. Ты сможешь. Я верю в тебя. Я всегда верила. Она проживала каждый прыжок вместе с ней. Каждое движение. Каждый вздох. Каскад тройной флип — тройной тулуп. Первый прыгнула чисто, мощно, с запасом. Второй — тулуп — сделала жёстче, как учила Этери, и он вышел идеально. Два докрученных прыжка, слитых в одно движение. Выезд на одной ноге. Дальше Есения кайфовала. Программа несла её, и она отдавалась этому потоку полностью, без остатка. Хотя программа была про боль, про страх, про те тёмные времена, когда казалось, что всё кончено, — сегодня она катала её про свет. Про то, что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет. LSp4 — четвёртый уровень. Вращение в либеле, нога поднята высоко, центровка идеальна. StSq4 — дорожка шагов. Сложнейшая хореография, каждый шаг, каждый поворот, каждую дугу — с максимальной отдачей, с той особенной экспрессией, которая заставляла зал замирать. CCoSp4 — комбинированное вращение, последний элемент. Финальная поза, руки сзади головы в виде пистолетов. Озорная улыбка. Тишина. Секунда. Две. Три. А потом зал взорвался. Овации стоя. Крики, свист, аплодисменты — всё смешалось в один огромный, счастливый гул. Кто-то кричал «Молодец!», кто-то просто орал от восторга, кто-то плакал. Есения стояла в центре льда, тяжело дыша, и улыбалась. Улыбалась так, как не улыбалась никогда — широко, открыто, счастливо. Она сделала это. Она смогла. Она выдавила из себя всё, убрала всё лишнее и откатала программу, достойную олимпийского льда. Она поклонилась — сначала судьям, потом трибунам. Помахала рукой, благодаря за эту безумную поддержку. И поехала к борту, где её ждал Даниил Маркович. Он помог ей надеть кофту, обнял, прижал к себе. — Ну шикарно, Есь, — голос его дрожал. — Просто шикарно. Это было мощно. Это было божественно. — Сама в шоке, — выдохнула Есения, прижимаясь к нему на секунду. — Я не знаю, как это вышло. — Вышло. И это главное. Они прошли в зону Kiss and Cry. Есения села на скамейку, поправила прядь волос, помахала в камеру. Улыбалась — устало, счастливо, немного растерянно. На табло загорелись оценки. Техника: 42.95 Компоненты: 32.47 Итог: 75.42 Она обошла Аделию. Есения замерла, глядя на цифры. 75.42. Личный рекорд? Нет. Но на международной арене, спустя 4 года. Очень хороший результат. Но это было неважно. Важно было то, что она сделала. То, что она чувствовала. — Ого, — выдохнула она. — Я не думала, что столько поставят. — А ты не думай, — Даня улыбался во весь рот. — Ты просто кайфуй. Ты это заслужила. Они вышли из Kiss and Cry, и Есения сразу попала в объятия Аделии, которая налетела на неё с криками восторга. — ЕСЯ! ТЫ ГЕНИЙ! ТЫ ПРОСТО ГЕНИЙ! Я ТАК ТОБОЙ ГОРЖУСЬ! — Тише-тише, — смеялась Есения, обнимая её в ответ. — Ты сама молодец. Мы обе молодцы. — Мы лучшие! — Лучшие, — согласилась Есения. Она посмотрела на табло, где горели её баллы, потом на лёд, где уже начинали разминку следующей группы. Было несколько мыслей. Интересно, она смотрела? Интересно, она видела? Интересно, она... что? Есения не знала. Но знала одно — она будет смотреть прокат Эмбер. Обязательно будет. Потому что не смотреть она не могла. Микст-зона «Milano Ise Skating Arena» гудела тем особенным, напряжённым гулом, который бывает только после больших стартов. Журналисты сновали между спортсменами, операторы ловили нужные кадры, волонтёры с планшетами пытались организовать этот хаос в подобие порядка. Воздух был спёртым, пахло кофе, чужими духами и электричеством — тем неуловимым запахом большого спорта, который Есения знала с детства. Она шла по длинному коридору, ведущему в микст-зону, и чувствовала, как гудит тело после проката. Та приятная, рабочая усталость, когда каждый мускул благодарит тебя за хорошо сделанную работу. Адреналин ещё плескался в крови, разнося по венам остатки того безумного драйва, который был на льду. Голова была странно пустой и светлой — то самое состояние после удачного выступления, когда мысли исчезают, уступая место чистому ощущению жизни. Рядом шёл кто-то из волонтёров, подсказывая дорогу, но Есения и так знала, куда идти. Она бывала в этих микст-зонах сотни раз — на чемпионатах России, Европы, мира, на двух предыдущих Олимпиадах. Всё было знакомо до автоматизма: серые стены, яркие софиты, толпа журналистов за ограждениями, микрофоны, тянущиеся к тебе, как щупальца. — Есения! Есения, сюда, пожалуйста! — кричали отовсюду. Она улыбнулась — той самой дежурной улыбкой, которую отрабатывала годами. Вежливой, открытой, но ничего не значащей. Помахала рукой, приветствуя журналистов, и направилась к стойке, где уже ждали представители ОККО. Лиза Туктамышева стояла в центре микст-зоны, возвышаясь над толпой журналистов. Даже здесь, в этом хаосе, она выглядела так, будто только что сошла с обложки глянцевого журнала — идеальная укладка, безупречный макияж, та самая королевская осанка, которая делала её легендой ещё при жизни. Увидев Есению, Лиза расплылась в тёплой улыбке и помахала рукой. — Еся! Иди сюда, солнце! Есения подошла к стойке, обняла Лизу — коротко, по-дружески, но искренне. Лиза была не просто журналисткой сегодня. Она была своей. Той, кто знает цену каждому прыжку, каждому падению, каждой минуте на льду. — Ну, здравствуй, — усмехнулась Лиза, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Как ты? — Живая, — улыбнулась Есения. — Кажется. — Это хорошо. Потому что прокат был — шикарным. Я с трибуны смотрела, честно, мурашки по коже. Давай, становись, поговорим. Есения встала перед камерой, поправила волосы, одёрнула кофту, накинутую поверх платья. Оператор дал знак, Лиза взяла микрофон, и интервью началось. — Привет, Еся. Это было очень трагично и красиво, — Лиза говорила мягко, но в глазах её горел тот самый профессиональный интерес, который не спутать ни с чем. — Как ты? Как тебе твой прокат? Есения выдохнула, собираясь с мыслями. Вопрос простой, но ответ на него требовал честности. Не той дежурной честности, которую ждут от спортсменов на пресс-конференциях, а настоящей. — Привет, Лиз, — начала она, и голос её звучал ровно, спокойно, но в нём чувствовалась та особенная вибрация, которая бывает только после удачного выступления. — Прокат вышел хорошим. Думаю, лучший в этом сезоне. Я собралась в нужное время и показала всё, что умею. Лиза кивнула, согласно, понимающе. — Это было видно. Честно, я смотрела и думала: вот она, настоящая Есения. Та, которую мы все знаем и любим. — Она чуть наклонила голову. — Как тебе баллы? — В принципе, я думала, даже будет меньше, — призналась Есения, и в голосе её проскользнула лёгкая усмешка. — Баллы очень хорошие. Можно бороться за последнюю разминку. Это и была цель на короткую. Она говорила правду. 75,42 — это был не просто результат. Это был пропуск в финальную группу, в число тех, кто будет бороться за медали. Место в последней разминке — это позиция, с которой можно атаковать. С которой можно выигрывать. — За последнюю разминку — это да, это серьёзная заявка, — Лиза одобрительно кивнула. — Но давай немного отвлечёмся от спорта. Поговорим о твоей жизни в олимпийской деревне. Как тебе атмосфера? Есения улыбнулась. Этот вопрос был легче, проще. О нём можно было говорить без того внутреннего напряжения, которое всегда сопровождало разговоры о результатах. — Атмосфера очень крутая, — сказала она, и голос её потеплел. — Ребята все дружные. Много гуляем с другими спортсменами. Со сборной Грузии, Казахстана. Это же Олимпиада — здесь все свои, все понимают друг друга без слов. — Это точно, — Лиза кивнула, но в глазах её мелькнул тот самый хитрый огонёк, который Есения знала слишком хорошо. — Мы все видели ваши тиктоки. Ты подружилась с Эмбер Гленн. Расскажешь? Сердце пропустило удар. Есения почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но лицо осталось невозмутимым. Годы тренировок научили её держать маску, даже когда внутри всё горит. — Да, конечно, — ответила она, и голос её звучал ровно, будто речь шла о чём-то обыденном. — С Эмбер мы подружились спонтанно. Она весёлая девчонка. И я рада, что как раз Олимпиада создаёт это впечатление. Игры же для этого и созданы — дружная атмосфера, поддержка. Всё это супер. Она говорила правду. Частично. Ту правду, которую можно было сказать миру. Ту, под которой не нужно было подписываться кровью. Лиза слушала внимательно, и в глазах её мелькнуло что-то — понимание? сочувствие? — но она ничего не сказала. Только кивнула и задала следующий вопрос. — Про Марка затронем? Есения внутренне собралась. Этот вопрос был ожидаем. После того поста, после всех слухов, после всего, что произошло — нельзя было надеяться, что его не зададут. — Вы все видели сами, — сказала она ровно, глядя прямо в камеру. — Я ему могу только пожелать удачи. Коротко. Ёмко. Без лишних эмоций. Без возможности для додумывания. Она сказала ровно столько, сколько нужно было сказать, и ни словом больше. Лиза кивнула, принимая этот ответ. Она была профессионалом — понимала, когда можно копать глубже, а когда лучше остановиться. — Супер, — сказала она мягко. — Я рада. — И тут же сменила тему, возвращаясь к спорту. — Какие планы на произвольную? Все видели тренировки с шестью четверными. Есения выдохнула. Этот разговор был легче. Про прыжки, про технику, про то, что можно обсуждать открыто. — Я честно, сама пока не знаю, как будет, — призналась она, и в голосе её появилась та особая искренность, которая бывает, когда говоришь с тем, кто понимает. — Точно могу сказать, что придерживаемся трёх четверных. Как в заявке. А там как пойдёт. Всё зависит от первого прыжка. — Это мудро, — Лиза одобрительно кивнула. — Слушать тело, слушать тренера. Не геройствовать раньше времени. — Именно. Лиза помолчала секунду, собираясь с мыслями, и задала последний вопрос: — Хорошо. И последний вопрос. Будешь смотреть чьи-то прокаты или пойдёшь отдыхать? Есения улыбнулась — на этот раз искренне, тепло. — Мне бы хотелось. Я бы посмотрела последние две разминки. Поэтому сейчас пойду на арену и буду наблюдать. — Это правильно, — Лиза кивнула. — Спортсмены должны смотреть друг на друга. Учиться. Вдохновляться. — Да, — согласилась Есения. Лиза повернулась к камере, завершая интервью: — Всё, отпускаем тебя. Ты огромная молодец. Отдыхай и набирайся сил. — Спасибо, Лиз, — Есения обняла её на прощание — коротко, но крепко. — Ты лучшая. — Иди уже, — усмехнулась Лиза. — А то заговорила тебя совсем. Есения вышла из микст-зоны и несколько секунд стояла в коридоре, приходя в себя. Тело гудело, голова кружилась от адреналина и усталости. Интервью прошло хорошо. Она сказала всё, что нужно. Ничего лишнего. Теперь можно было идти на арену. Смотреть прокаты. Дышать этой атмосферой. Жить. Она развернулась и пошла в сторону трибун, где уже гремела музыка, где зал ревел от восторга, где решались судьбы. Где-то там, в этом зале, была Эмбер. И это было самое важное. Время остановилось. Есения сидела на трибуне, вжавшись в кресло, и смотрела, как Эмбер выезжает на лёд. Красное платье полыхнуло под софитами, пепельные волосы собраны в тугой пучок, открывающий длинную шею, осанка — королевская, взгляд — сосредоточенный, собранный, тот самый взгляд человека, который готов сражаться. Сердце Есении пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, часто-часто. — Давай, — прошептала она одними губами. — Давай, Эм. Ты сможешь. Ты всё сможешь. Она не имела права так переживать. Не имела права желать ей победы больше, чем себе. Но ничего не могла с собой поделать. Это было сильнее неё. Сильнее спорта, сильнее соперничества, сильнее всего на свете. Эмбер встала в центр. Секунда тишины. Вдох. Выдох. И музыка. Она пошла в первую атаку — тройной аксель. Самый сложный, самый страшный, самый прекрасный прыжок в женском катании. Тот, который Эмбер любила . Тот, который мог сделать её прокат легендарным — или разрушить всё. Разбег. Дуга. Прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. ЧИСТО. Есения выдохнула так, будто это она только что приземлила этот прыжок. Руки непроизвольно сжались в кулаки, глаза защипало от непрошеных слёз. — Да! — вырвалось у неё. — ДА! УМНИЦА! Зал взорвался аплодисментами. Американский сектор сошёл с ума. Флаги, крики, плакаты — всё смешалось в один огромный, счастливый гул. Эмбер летела дальше. Музыка несла её, программа набирала обороты. Каскад тройной флип — тройной тулуп. Чисто. Идеально. Выезд на одной ноге, рука вверх. — Хорошо, — шептала Есения. — Хорошо, Эм. Ещё немного. Осталось совсем немного. Эмбер делала вращения, дорожки, шаги — всё на четвёртых уровнях, всё с той особенной страстью, которая всегда отличала её от других. Она выкладывалась по полной, без остатка, проживая каждую секунду на льду так, будто она последняя. Оставался последний прыжок. Риттбергер. Самый простой элемент в программе. Тот, который она прыгала миллион раз на тренировках. Разбег. Дуга. Прыжок. И случилось то, чего никто не ожидал. Бабочка. Вместо тройного — двойной. Руки взметнулись в воздух, но было поздно. Эмбер приземлилась, и на табло загорелось страшное: «х» — элемент не засчитан. Есения замерла. Не поняла. Не поверила. — Что? — выдохнула она. — Что случилось? Как? Эмбер доезжала программу. Механически, на автомате, без той искры, что была секунду назад. Лицо её ничего не выражало — та самая защитная маска, которую надевают спортсмены, когда внутри всё рушится. Музыка стихла. Эмбер замерла в финальной позе, и зал взорвался аплодисментами — но это были уже не те овации. Это были аплодисменты поддержки, аплодисменты «ты всё равно молодец». А она стояла и смотрела в одну точку. И вдруг — слёзы. Они хлынули сами, непрошеные, горькие, отчаянные. Эмбер стояла посреди льда и плакала. Не скрываясь, не стесняясь, не пытаясь улыбаться в камеры. Просто плакала — как ребёнок, у которого отобрали самую дорогую игрушку. Есения смотрела на это и чувствовала, как внутри разрывается всё. — Нет, — шептала она. — Нет, пожалуйста. Не надо. Всё хорошо. Ты всё равно лучшая. Ты всё равно... Она не могла договорить. Ком в горле душил её. На табло загорелись баллы. Техника: 34.19 Компоненты: 33.20 Итог: 67.39 Тринадцатое место. Есения вскочила с места. — ТРИНАДЦАТОЕ? — вырвалось у неё громче, чем она хотела. — Что? Вы что там... Она осеклась, поймав на себе несколько удивлённых взглядов. Соседи по трибуне обернулись, но она уже не обращала на них внимания. Всё её существо было там, на льду, где Эмбер стояла, раздавленная, уничтоженная, с мокрым от слёз лицом. — Она прыгнула тройной аксель, — прошептала Есения в пустоту, ни к кому не обращаясь. — Она прыгнула чёртов тройной аксель. А вы... вы из-за одного дурацкого риттбергера... Она не договорила. Слова застряли где-то в горле. Эмбер уходила со льда. Тренер обнимал её, что-то говорил, но Эмбер не слышала. Она смотрела куда-то в сторону, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Есения хотела быть там. Хотела спуститься вниз, подойти к ней, обнять, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо. Что это просто одна ошибка. Что она всё равно лучшая. Что она любит её. Но не могла. Между ними были трибуны, охрана, правила, протоколы, целая армия людей, которые не должны были ничего знать. Она была просто зрителем. Просто соперницей. Просто той, кто не имел права. — Эм, — прошептала она, глядя, как та исчезает в коридоре, ведущем в раздевалки. — Держись, пожалуйста. Я с тобой. Я всегда с тобой. Она стояла посреди трибуны, сжимая в руках программку, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Слёзы за Эмбер. Слёзы от бессилия. Слёзы от любви, которую нельзя было показать. Рядом кто-то говорил, обсуждал прокат, удивлялся, сочувствовал, но Есения не слышала. Был только лёд, только пустота, только боль той, которую она любила больше жизни. Она на четвертом месте после короткой и надо бы радоваться, но она не может… Она развернулась и пошла к выходу с трибуны. Нужно было найти место, где можно побыть одной. Где можно выдохнуть. Где можно позволить себе чувствовать то, что она чувствовала. Она шла по коридору, не видя никого вокруг, и в голове билась только одна мысль: «Как я могу ей помочь? Как я могу быть рядом, когда ей так больно?» Ответа не было. Но было одно, что она знала точно: она найдёт способ. Обязательно найдёт. Потому что любовь не умеет ждать. Потому что счастье не терпит отлагательств. Потому что завтра может быть поздно. Она достала телефон. На экране загорелось имя, которое она боялась писать весь день. «Эм. Я здесь. Я рядом. Если захочешь поговорить — я приду. Если захочешь побыть одна — я пойму. Но знай: я люблю тебя. Что бы ни случилось. Ты — лучшая. Всегда». Она нажала «отправить» и замерла, глядя на погасший экран. Ответа не было. Минута. Две. Пять. Тишина. Есения прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть той, кто любит. Быть той, кто ждёт. Быть той, кто верит. Где-то там, в раздевалке, Эмбер, наверное, смотрела на это сообщение сквозь слёзы. И, может быть, впервые за этот день, чувствовала, что она не одна. Она напечатала ответ быстро. Как увидела сообщение. Пальцы дрогнули, когда Есения разблокировала экран и прочитала сообщение. «Забери меня отсюда и не оставляй меня». Всего несколько слов. Коротких, рубленых, без знаков препинания — будто Эмбер печатала вслепую, сквозь пелену слёз, не видя экрана. Но в этих нескольких словах было столько боли, столько отчаяния, столько мольбы, что у Есении сердце остановилось на секунду, а потом забилось так быстро, будто откатала несколько раз произвольную. Она не побежала. Она полетела. Ноги несли её по длинным коридорам арены, мимо удивлённых волонтёров, мимо журналистов, которые что-то кричали вслед, мимо охранников, которые пытались остановить, но она уже проскочила, уже неслась дальше, не видя ничего вокруг. Там, в раздевалке, была Эмбер. Та, которой сейчас было так больно, что, казалось, эта боль разрывала воздух вокруг. Она влетела в зону раздевалок, лавируя между спортсменками, тренерами, персоналом. Кто-то окликнул её, кто-то попытался задержать, но она не слышала. Была только одна цель. Только одно имя. Только одна мысль: «Я должна быть рядом. Сейчас. Немедленно». Она остановилась у двери с табличкой «USA Women's Dressing Room» и замерла на секунду, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Ладони вспотели, в горле пересохло. Дверь открылась. На пороге стояла Эмбер. Есения никогда не видела её такой. Никогда. Даже после самых тяжёлых падений, даже после самых обидных поражений. Эмбер всегда умела держать лицо, всегда улыбалась сквозь слёзы, всегда находила в себе силы шутить и смеяться. Сейчас не было ничего. Красное платье, в котором она выходила на лёд всего полчаса назад, было всё в тех же стразах, всё так же переливалось под светом ламп. Но сама Эмбер... Эмбер исчезла. На её месте стояла оболочка. Пустая, разбитая, уничтоженная. Пепельные волосы выбились из пучка и падали на лицо мокрыми прядями. Макияж размазался — тушь текла чёрными дорожками по щекам, смешиваясь с солью от слёз. Глаза — эти невероятные серо-голубые глаза, в которых всегда плескалась жизнь, — были пусты. Абсолютно пусты. Как выжженная земля. Как лёд после того, как с него сошли все спортсмены. И слёзы. Они текли сами, беззвучно, непрерывно, и Эмбер даже не пыталась их вытирать. Просто стояла и смотрела на Есению сквозь эту водяную пелену, и в этом взгляде было столько боли, что у Есении подкосились ноги. — Эм... — выдохнула она. И Эмбер шагнула к ней. А потом — всё. Мир схлопнулся в одну точку, в одно ощущение, в одно дыхание. Эмбер вцепилась в неё мёртвой хваткой, прижалась всем телом, уткнулась лицом куда-то в шею, и плечи её затряслись — мелко, судорожно, как у ребёнка, который наконец-то нашёл того, кто сможет защитить от всего мира. Есения обняла её в ответ. Крепко. Изо всех сил. Так, будто хотела вобрать в себя всю эту боль, забрать, растворить, сделать так, чтобы Эмбер ничего не чувствовала, кроме тепла. — Я не смогла, — голос Эмбер был чужим, хриплым, срывающимся. — Я не смогла, Есения. Меня захлестнули эмоции. Ты справилась. А я нет. — Тише, тише, — Есения гладила её по спине, по пепельным волосам, по вздрагивающим плечам. — Я здесь. Я рядом. Я с тобой. — Ты прыгнула чисто. Ты показала прокат жизни. А я... я сделала тройной аксель, самый сложный прыжок, понимаешь? Я сделала его на Олимпиаде! И сломалась на дурацком риттбергере, который прыгаю с пяти лет! Голос её сорвался на крик — глухой, отчаянный, полный такой боли, что у Есении сердце разрывалось на куски. — Тринадцатое место, Есения. Я — первый номер сборной США, я — та, на которую ставили, я — та, кто должна была бороться за медали, —тринадцатая. ТРИНАДЦАТАЯ! Она кричала уже в голос, не сдерживаясь, не стесняясь, не думая о том, что кто-то может услышать. Всё, что копилось внутри, всё, что она держала в себе последние полчаса, пока улыбалась в камеры и кивала тренерам, — всё это вырвалось наружу, смешалось со слезами, с отчаянием, с безысходностью. Есения молчала. Просто держала её. Просто была рядом. Просто давала выплеснуться всему этому, потому что знала — если сейчас заткнуть, если сейчас начать утешать раньше времени, это останется внутри и будет гноиться годами. Эмбер кричала, плакала, билась в её руках, и Есения чувствовала, как её собственная толстовка намокает от чужих слёз. И свои слёзы тоже текли по щекам — она не могла их сдержать. Потому что боль Эмбер была её болью. Потому что когда любишь, по-другому не бывает. Наконец крики стихли. Остались только всхлипывания, прерывистое дыхание и дрожь, которая никак не хотела проходить. — Эм, — сказала Есения тихо, но твёрдо. — Посмотри на меня. Эмбер подняла голову. Лицо её было опухшим, красным, залитым слезами и размазанной тушью. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. Она была прекрасна. Самая прекрасная женщина, которую Есения когда-либо видела в своей жизни. — Посмотри на меня, — повторила Есения, беря её лицо в ладони. — Я здесь. Я рядом. Я люблю тебя. — Есения... — Дай мне сказать. — Голос Есении дрогнул, но она справилась. — Ты сделала тройной аксель на Олимпиаде. Ты, мать твою, сделала самый сложный прыжок в женском катании в короткой программе на главном старте четырёхлетия. Это никто не отнимет. Это навсегда останется в истории. Эмбер всхлипнула. — А риттбергер — это просто случайность. Просто дурацкая случайность, которая может случиться с каждым. Ты же знаешь это. Ты сама говорила мне: «Олимпиада не прощает ошибок». Ну вот. Ошибка случилась. Но это не значит, что ты плохая. Это не значит, что ты не первая. Это просто значит, что сегодня не твой день. — А послезавтра? — А послезавтра произвольная. — Есения смотрела ей прямо в глаза. — И у тебя есть шанс. Настоящий шанс. Тринадцатое место — это не приговор. Это просто стартовая позиция. Ты можешь откатать произвольную так, что все ахнут. Ты можешь подняться. Ты можешь всё. Ты практически одна прыгаешь тройной аксель. Шансы есть. — Смешно, — Эмбер усмехнулась горько, безнадёжно. — Ты правда думаешь так? Я теперь не первый номер сборной. Как быстро всё меняется. Ещё вчера я была той, на кого ставили. А сегодня — просто одна из катающихся за США. — Для меня ты одна, — Есения сказала это так просто, так естественно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — И всегда первая. Слышишь? Всегда. Эмбер смотрела на неё долго, очень долго. И в этом взгляде постепенно таяла та пустота, что была сначала. Появлялось что-то другое — тепло, надежда, любовь. — Я вчера стучала тебе, — сказала Эмбер тихо. — Хотела поговорить. Ты не открыла. Или не хотела открывать? Есения закрыла глаза на секунду. Боль всколыхнулась где-то внутри, но она не позволила ей разрастись. — Я не слышала, — ответила она честно. — Я была... я была в аду. Думала, что потеряла тебя. Думала, что ты выбрала Илью. Думала, что я опоздала. — Я не выбирала его. — Я теперь это вижу. — Ты видишь и знаешь, — эхом отозвалась Эмбер. — Но вчера ты не знала. И это было больно. Мне тоже было больно. Всё это время. — Знаю, — Есения кивнула. — И я хочу поговорить об этом. По-настоящему. Ты готова? Эмбер помолчала секунду, потом кивнула. — Пошли ко мне. Здесь слишком людно. Они прошли в комнату Эмбер. Ту самую, где случился их первый секс. Где Есения впервые почувствовала любовь. Где они впервые целовались. Где провели столько ночей, сколько не было за всю жизнь. Эмбер села на кровать, поджав под себя ноги. Есения опустилась рядом. Несколько минут они просто молчали, глядя друг на друга. Слова были тяжёлыми, их нужно было не просто сказать — их нужно было прожить. — Я знаю, что причинила тебе боль, — начала Есения. Голос её звучал тихо, но твёрдо. — Я знаю, что каждое утро, когда я говорила с Марком, каждое «я тоже», сказанное ему, ранило тебя. Я не замечала. Не хотела замечать. Потому что боялась. — Чего? — Тебя. — Есения отвела глаза на секунду, потом снова посмотрела прямо. — Я боялась, что если позволю себе чувствовать слишком сильно, то потеряю контроль. А я привыкла контролировать всё. Своё тело. Свои эмоции. Свою жизнь. А ты... ты была как ураган. Ты сносила все мои защиты. И это пугало. Эмбер молчала, слушая. — Я думала, что если ничего не обещать, если ничего не называть своими именами, то будет не так больно, когда всё кончится. Что я смогу просто взять и уйти, и ничего не чувствовать. — Есения усмехнулась горько. — Глупая. Оказалось, что больно всё равно. Только теперь ещё и виноватой себя чувствую. — Ты не виновата, — тихо сказала Эмбер. — Виновата. — Есения покачала головой. — Я делала тебе больно каждый день. Каждое утро. И не замечала. А ты терпела. Потому что любила. — Потому что люблю. — И за это я люблю тебя ещё сильнее. — Есения взяла её за руку, переплела пальцы. — Знаешь, что я поняла за эти дни? — Что? — Что такой любви у меня не было никогда. Ни с кем. С Марком было... тепло. Уютно. Привычно. А с тобой — страшно. Опасно. До дрожи. До потери пульса. Ты — как четверной, который получается идеально. Как тот самый прокат, после которого хочется жить. Эмбер смотрела на неё, и в глазах её снова блестели слёзы, но теперь это были другие слёзы. — А я, — начала она, — я... я тоже виновата. С Ильёй. Ты видела поцелуй, и я понимаю, почему тебе было больно. Но это правда ничего не значило. Он просто... он был раздавлен. Ему нужно было, чтобы кто-то был рядом. И я была. Э — Я знаю теперь. — Но тогда ты не знала. Просто дала тебе уйти. Потому что мне самой было больно. Потому что я устала быть второй. Потому что я хотела, чтобы ты выбрала меня — по-настоящему. А не просто потому, что я оказалась рядом. — Я выбрала. — Поздно? — Не поздно. — Есения сжала её руку. — Никогда не поздно. Если мы обе хотим быть вместе. — Я хочу. — И я хочу. Они смотрели друг на друга, и между ними больше не было стены. Не было обид. Не было недоговорённостей. Была только любовь — огромная, настоящая, та самая, ради которой стоило просыпаться по утрам. — Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказала Эмбер, и в голосе её проскользнули первые нотки той сумасшедшинки, которую Есения так любила. — Я сделала тройной аксель. САМЫЙ СЛОЖНЫЙ ПРЫЖОК В ЖЕНСКОМ КАТАНИИ. На Олимпиаде. Чисто. И сломалась на риттбергере, который прыгаю с пяти лет! Она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё. И Есения рассмеялась вместе с ней, потому что это было так абсурдно, так нелепо, так по-человечески. — Это просто катастрофа какая-то, — выдохнула Эмбер, вытирая слёзы. — Я буду вспоминать это до конца жизни. Как я, Эмбер Гленн, сделала тройной аксель и убилась об риттбергер. — Зато эффектно, — усмехнулась Есения. — Зато эффектно, — согласилась Эмбер. — Хотя лучше бы я эффектно сделала всё чисто. — В следующий раз, в произвольной. — В произвольной, — эхом отозвалась Эмбер. — Главное опять не успеть с ритта. Эмбер посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Знаешь, что самое страшное? — сказала она тихо. — Что когда я стояла там, на льду, и после смотрела на табло... я думала не о баллах. Не о месте. Не о том, что скажут тренеры. Я думала о тебе. — Обо мне? — Да. — Эмбер кивнула. — Я думала: «Она видела мой прокат. Она знает, что я сделала аксель. Она знает, что я облажалась на ритте. И что она теперь думает? Она разочарована? Ей стыдно за меня? Она вообще смотрела?» — Смотрела, — тихо ответила Есения. — И плакала. — Плакала? — Когда ты плакала на льду, я плакала на трибуне. — Есения провела рукой по её щеке. — Я хотела быть там. С тобой. Обнять тебя. Сказать, что всё будет хорошо. Но не могла. — Почему? — Потому что боялась. — Есения вздохнула. — Боялась, что если подойду, то уже никогда не смогу отпустить. Что всё станет слишком настоящим. Что придётся признаться себе в том, что я так долго отрицала. — И призналась? — Да. — Есения улыбнулась сквозь слёзы. — Когда увидела твой прокат. Когда поняла, что люблю тебя так, что это физически больно. Тогда и призналась. Эмбер потянулась к ней и поцеловала. ём. О баллах, о местах, о соперницах, о предстоящей произвольной, о том, что завтра снова придётся выходить на лёд и делать свою работу. Сейчас был только этот момент. Только их губы. Только их сердца, бившиеся в унисон. — Знаешь, что я поняла? — сказала Эмбер. — Что? — Что даже с тринадцатым местом я самая счастливая женщина на этой Олимпиаде. Потому что у меня есть ты. — Дура, — усмехнулась Есения. — Твоя дура. — Моя, — согласилась Есения. — Навсегда. Они легли на кровать, обнявшись, переплетя пальцы, прижавшись друг к другу так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одна и начинается другая. За окном, за плотными шторами, Милан готовился к ночи. Где-то там гудела арена, где-то обсуждали прокаты, где-то считали баллы и строили прогнозы на произвольную. А здесь, в маленькой комнате, было тихо и тепло. Две девушки лежали в обнимку, чувствуя биение сердец друг друга, и знали — что бы ни случилось завтра, они справятся. Потому что теперь они вместе. — Эм, — позвала Есения тихо. — М? — Ты простишь меня? За всё? За боль, которую я тебе причинила? Эмбер повернула голову и посмотрела на неё. В серо-голубых глазах плескалась такая нежность, что у Есении перехватило дыхание. — Я уже простила, — ответила она. — В ту секунду, когда ты появилась в коридоре. Я поняла, что всё остальное неважно. Важно только то, что ты пришла. — Я всегда буду приходить. — А знаешь, — вдруг сказала Эмбер, и в голосе её проскользнули нотки той самой сумасшедшинки, — завтра у нас есть целый день. Тренировки, да, но между ними — мы. Можем погулять по Милану. Съесть ещё джелато. Сделать кучу дурацких тиктоков. — И разрушить интернет, — усмехнулась Есения. — И разрушить интернет, — согласилась Эмбер. — Пусть знают наших. — Наших? — Ну, русско-американский союз. — Эмбер хихикнула. — Дипломатия через фигурное катание. — Ты неисправима. — Знаю. Поэтому ты меня и любишь. — Поэтому, — согласилась Есения и поцеловала её в макушку. Завтра будет новый день. Завтра будут тренировки, разминки, подготовка к произвольной. Завтра снова придётся выходить на лёд и делать свою работу. Завтра Эмбер будет бороться за то, чтобы подняться с тринадцатого места, а Есения — за то, чтобы попасть в тройку. Но сегодня — сегодня они были только друг у друга. И этого было достаточно.