Нейтральная зона

Эмбер проснулась от поцелуя. Нежного, легкого, едва касающегося — кто-то целовал её, и этот кто-то пах кофе и счастьем. Она попыталась улыбнуться, не открывая глаз, но губы предательски дрогнули, выдавая её с головой. — Я знаю, что ты не спишь, — прошептал знакомый голос где-то у самого уха. — Ты улыбаешься. — Не улыбаюсь, — сонно пробормотала Эмбер, всё ещё не открывая глаз. — Врёшь. — Ну если что немножко. Есения рассмеялась тихо, грудью, и этот смех вибрацией отозвался в теле Эмбер. Она наконец приоткрыла один глаз, серо-голубой, сонный, и увидела над собой Есению — раскрасневшуюся после пробежки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и с такой улыбкой, которой улыбаются только счастливые и влюбленные люди. — Ты давно встала? — спросила Эмбер, садясь на кровати и потягиваясь, как довольная кошка. — Недавно, — Есения присела рядом на корточки, убирая прядь пепельных волос с её лица. — Но успела сходить за кофе. И за булочкой. Она кивнула на полку у стены, где стояли два стаканчика — капучино для себя и латте с ореховым сиропом, любимый Эмбер, — и лежала аккуратно завернутая сдобная булочка с корицей. Эмбер посмотрела на этот маленький завтрак, потом на Есению, и в глазах её плескалось столько нежности, что, казалось, она могла бы затопить всю Олимпийскую деревню. — А себе? — спросила она тихо. — Ты взяла что-то? — Кофе, — Есения пожала плечами. — Я с утра не ем. Забыла? — Помню, — Эмбер нахмурилась, но в глазах её плясали смешинки. — Но возмущена этому факту. Это безобразие. — Ты мой личный диетолог теперь? — Я твоя девушка, — выпалила Эмбер и замерла, будто сама не ожидала, что эти слова вылетят. — То есть... если ты, конечно... если мы... Есения не дала ей договорить. Она села на кровать, взяла её лицо в ладони и поцеловала — долго, медленно, со всей нежностью, на которую была способна. Так, чтобы Эмбер почувствовала ответ без слов. — Ты моя девушка, — сказала Есения, отстранившись. Глаза её сияли. — Если ты хочешь ею быть. — Хочу, — выдохнула Эмбер. — Тогда договорились. Эмбер улыбнулась так светло, что, казалось, в комнате стало светлее даже без солнца. А потом, недолго думая, обхватила Есению руками за шею и повалила её на кровать. — Эм! — взвизгнула та, но было поздно — они уже кувыркались на постели, переплетаясь руками и ногами, и смех заполнил комнату. — Сдаётесь, мисс Гленн? — Есения, оказавшись сверху, пыталась поймать её руки, чтобы пощекотать. — Оу, не дождётесь! — Эмбер ловко вывернулась и сама набросилась на неё с ответной атакой. Они дурачились, как дети, забыв обо всём на свете — о предстоящих тренировках, о произвольной, о том, что за окнами Милан живёт своей олимпийской жизнью. Было только здесь и сейчас. Только их смех, их дыхание, их счастье. Наконец, выдохшись, они рухнули рядом, тяжело дыша, переплетя пальцы. — Какие у нас планы на день? — спросила Эмбер, глядя в потолок. — Кроме тренировок, конечно. Есения повернула голову и посмотрела на неё. На эти пепельные волосы, разметавшиеся по подушке, на веснушки, которые в утреннем свете казались россыпью золота, на чуть припухшие от поцелуев губы. — У меня в планах, — сказала она медленно, — научить тебя играть на гитаре. Если ты хочешь. Эмбер резко села, глаза её загорелись. — Гитара? — переспросила она. — Прямо сейчас? Ты серьёзно? — Абсолютно. — Где гитара? — В моей комнате. — Так чего мы ждём? Эмбер вскочила с кровати и замерла, оценив свой наряд — огромная футболка сборной США и трусы. Посмотрела на Есению, которая с трудом сдерживала смех, и пожала плечами. — А что? В коридоре тепло. — Эмбер Гленн, ты ненормальная. — Знаю. Поэтому ты меня и любишь. — Поэтому, — согласилась Есения и, подхватив её за руку, потащила к двери. Коридор седьмого этажа был пуст, если не считать уборщицы в самом конце, которая мыла пол и делала вид, что не замечает двух хохочущих девушек, одна из которых была в трусах и футболке, а вторая — в пижамных штанах и толстовке Эмбер. — Быстро! — шипела Есения, открывая дверь своей комнаты и втаскивая Эмбер внутрь. — Нас же увидят! — И что? — Эмбер уже заливалась смехом. — Пусть видят! Я горжусь, что я твоя девушка! В комнате Есении пахло знакомо — её запахом, смешанным с ароматом кофе и ещё чем-то тёплым, родным. Эмбер огляделась, будто впервые здесь была, хотя за последние дни изучила каждую деталь. — Ну и где гитара? — спросила Эмбер, нетерпеливо пританцовывая на месте. Есения подошла к углу, где стоял чехол, расстегнула молнию и достала инструмент. Гитара была акустической, не новой, но ухоженной — видно было, что к ней относятся с любовью. — Садись, — кивнула она на кровать. Эмбер послушно уселась, поджав под себя ноги. Есения опустилась рядом, положила гитару на колени и задумалась на секунду. — Значит так, мисс Гленн, — начала она тоном строгого учителя, который с трудом сдерживал улыбку. — Гитара — это серьёзно. Безответственно подходить нельзя. — Я самая ответственная в мире, — торжественно заявила Эмбер. — Ты самая сумасшедшая в мире. — Это одно и то же. Есения фыркнула и взяла первый аккорд. Звук заполнил комнату — чистый, тёплый, живой. — Смотри, — сказала она, показывая. — Это гриф. Вот здесь лады. Здесь струны. Первая, вторая, третья... Считать будем снизу, хорошо? — Снизу, — эхом повторила Эмбер, глядя на гитару с таким благоговением, будто это был не просто инструмент, а священный артефакт. — Положи руки. — Есения взяла её ладонь и положила на гриф. — Вот так. Не зажимай сильно, просто держи. Эмбер замерла, чувствуя тепло её пальцев на своей руке. Это было странно и приятно. Очень приятно. — А теперь, — Есения взяла её другую руку и положила на струны, ближе к резонатору, — это правая рука. Она будет дёргать струны. — Дёргать? — Ну, играть. Щипком. Эмбер кивнула, но взгляд её был прикован не к гитаре, а к лицу Есении. К тому, как она хмурилась, сосредоточенно объясняя, как закусывала губу, когда поправляла её пальцы, как улыбалась краешками губ, когда что-то получалось. — Эм? — Есения поймала её взгляд. — Ты слушаешь? — Ага, — кивнула Эмбер, но улыбка её была такой, что Есения сразу всё поняла. — Ты не слушаешь. — Я слушаю твой голос. Это важнее. Есения рассмеялась и легонько стукнула её по плечу. — Сосредоточься. Итак, попробуем самый простой аккорд. Ми минор. Вот так ставим пальцы. Она взяла руку Эмбер и начала аккуратно расставлять пальцы на грифе. Указательный — на второй лад, средний - тоже на второй, но на другой струне. — Больно, — пожаловалась Эмбер, когда струны впились в подушечки пальцев. — Терпи. Это посвящение в гитаристки. — Я думала, посвящение — это поцеловать гитариста. Ну или гитаристку, — усмехнулась Эмбер. Есения закатила глаза, но не сдержала улыбки. — Целовать будешь после того, как сыграешь аккорд. — Жёсткие у тебя правила. — Самые жёсткие. Эмбер надула губы, но послушно держала пальцы на струнах. Есения взяла её правую руку и провела по струнам сверху вниз. — Держи ритм, — сказала она. — Просто проведи. Звук, который издала гитара, был странным. Глухим, с призвуком, с каким-то дребезжанием. Эмбер скривилась. — Это было ужасно. — Для первого раза — нормально, — успокоила Есения. — Попробуй ещё раз, но чуть ровнее. Она снова взяла её руку и провела по струнам, показывая движение. На этот раз звук вышел чище. Эмбер просияла. — Я гений! — Ты гений, — согласилась Есения. — Теперь попробуй сама. Я убираю руки. Она отпустила ладони Эмбер и откинулась чуть назад, наблюдая. Эмбер сосредоточенно свела брови, закусила губу, поправила пальцы на грифе и дёрнула струны. Звук был далёким от идеала. Но это был звук, который она извлекла сама. И Эмбер вдруг замерла, глядя на свои руки, на гитару, на Есению. — Я сделала это, — выдохнула она. — Ты сделала это, — кивнула Есения. — Сыграла свой первый аккорд. — Я гитаристка! — Ты ученица первого класса музыкальной школы. — Это одно и то же! Они рассмеялись, и Эмбер, забыв про гитару, повернулась к Есении и поцеловала её — быстро, но с чувством. — За что? — удивилась та. — За терпение. И за то, что ты есть. — Принимается, — улыбнулась Есения. — А теперь давай дальше. Следующий аккорд. — Их много? — Достаточно, чтобы играть песни. — А можно я сразу песню? — Можно, но сначала ты выучишь три аккорда. — Три? — Эмбер округлила глаза. — Это же целая вечность! — Эм, я в Москве тренируюсь по шестнадцать часов в день, а ты не можешь выучить три аккорда? — Ты жульничаешь, используя спортивные аргументы. — Я честно выигрываю. Эмбер фыркнула, но послушно вернула пальцы на гриф. — Показывай свой следующий аккорд, учитель. — Ля минор, — Есения снова взяла её руку, расставляя пальцы. — Смотри: указательный на первый лад, средний и безымянный — на второй. Она водила её пальцами по грифу, объясняла, поправляла, и каждое прикосновение отзывалось в теле Эмбер тёплой волной. Это было почти интимнее, чем их ночи. Потому что в этом было доверие. Терпение. Нежность. — Получилось? — спросила Есения, когда Эмбер провела по струнам. Звук был чище. Намного чище. Эмбер просияла так, будто только что выиграла Олимпиаду. — Я МОГУ! — закричала она. — Я реально могу! — Тсс! — зашикала на неё Есения, давясь смехом. — Нас же услышат! — И что? Пусть слышат! Есения Ильинская только что сделала из меня гитаристку! — Из тебя ещё очень далеко до гитаристки. — Не убивай мою мечту. — Ладно, мечтай дальше. Третий аккорд. До мажор. — Сколько их всего? — Для простой песни — хватит. Эмбер вздохнула, но взялась за гриф с новым энтузиазмом. Есения снова водила её пальцами, объясняла, показывала. И когда третий аккорд прозвучал — криво, но узнаваемо, — Эмбер откинулась на кровать, раскинув руки в стороны. — Я всё, — объявила она. — Я умерла. Я переучилась. — Лежи, отдыхай, — усмехнулась Есения, откладывая гитару в сторону. — Но имей в виду, теперь ты должна сыграть мне песню. — Когда? — Когда-нибудь. Эмбер повернула голову и посмотрела на неё. Серо-голубые глаза сияли. — А ты споёшь? — А ты сыграешь? — Договорились. Они лежали на кровати, глядя друг на друга. Между ними было расстояние в несколько сантиметров, но казалось, что они — одно целое. Есения протянула руку и убрала прядь пепельных волос с лица Эмбер. Они целовались долго, медленно, нежно. Без той отчаянной страсти, что была в прошлые ночи, — по-другому. Изучая, запоминая, благодаря. Где-то за окнами, за стенами комнаты, Милан гудел олимпийской жизнью. Где-то там были тренировки, соперницы, баллы, журналисты. Но здесь, в этой комнате, было только это. Только они. Только их дыхание. Только их сердца, бившиеся в унисон. — Эм, — прошептала Есения, когда они оторвались друг от друга. — М? — Ты правда моя девушка? — Правда. — И что мы будем делать после Олимпиады? Эмбер задумалась на секунду, а потом улыбнулась с прищуром. — Я не знаю, — сказала она. — Но мы что-нибудь придумаем. Мы же сумасшедшие. — Сумасшедшие, — согласилась Есения. — И влюблённые. — И влюблённые. — Значит, справимся. — Справимся. Они обнялись, прижавшись друг к другу так тесно, что, казалось, между ними не осталось ни миллиметра пространства. За окном начинался новый олимпийский день. Впереди были тренировки, последняя подготовка к произвольной, нервы, борьба. Но здесь и сейчас было только это утро. Только гитара. Только три аккорда, которые Эмбер так и не выучила до конца. Только они вдвоём. И это было лучшее утро в их жизни. Солнце уже поднялось высоко над Миланом, когда Есения вышла на лёд «Milano Ise Skating Arena». Трибуны были пусты — только охрана, пара волонтёров и знакомые фигуры у борта: Этери Георгиевна с неизменным стаканчиком кофе и Даниил Маркович. Лёд встретил её привычным холодом, скольжением, тишиной. Есения сделала круг, другой, прислушиваясь к себе. Колено молчало — то самое проклятое колено, которое кричало последние несколько лет, сегодня было тихим, будто понимало:  нельзя подводить. Она не стала долго разминаться. Тело и так гудело от предвкушения, от того особенного напряжения, которое бывает только перед принятием важных решений. Она просто поехала в центр и начала прыгать. Первый четверной тулуп — чисто. Идеально. Выезд на одной ноге, рука вверх. Второй заход — ещё один тулуп, чисто. Между ними — тройной аксель, будто разминка, будто напоминание телу, что оно умеет всё. Этери с борта молчала, только смотрела — тем самым сканирующим взглядом. Четверной сальхов — чисто. Четверной риттбергер — чисто. Ещё один тройной аксель — с запасом, с лёгкостью. — Неплохо, — донеслось с борта. Этери не хвалила просто так. «Неплохо» от неё значило больше, чем любые дифирамбы. Есения подъехала к центру и замерла. Музыка. Озеро Надежды - Мария Аронова (в английской версии) Первые звуки разрезали тишину арены, и Есения выдохнула, прислушалась. А потом пошла. Четверной тулуп. Разбег, дуга, толчок — и приземление. Чисто. Идеально. Первый прыжок программы сделан. Она летела дальше, но где-то на задворках сознания пульсировала мысль: «Каскад. 4Lz+3T. Пока так. Потом будет видно». Четверной лутц — тройной тулуп. В воздухе она почувствовала, что первый прыгнула чисто, мощно, с запасом. Второй — тройной тулуп — докрутила, выехала, рука вверх. Чисто. Отлично. Пока без риска. Четверной сальхов. И здесь случился степ-аут. Нога пошла чуть в сторону — не падение, но помарка, которая будет стоить баллов. — Не останавливайся, — приказала она себе. — Просто не останавливайся. Четверной риттбергер — чисто. Выезд, ни секунды сомнения. FCSp4 — вращение со сменой ноги, четвёртый уровень. Она кружилась так, что мир вокруг превратился в размытое пятно. Секвенция. Тройной аксель — двойной аксель — и бабочка. Вместо третьего двойного акселя — одинарный. Руки взметнулись в воздух, но было поздно. Элемент не засчитан. — Бл*ть, — выдохнула она, но не сбавила скорость. Каскад тройной флип — тройной тулуп. Чисто. Идеально. Два прыжка, слитые в одно движение. Тройной лутц — чисто, добивка, в конце программы, когда ноги уже гудят. LSp4 — вращение в либеле, четвёртый уровень. StSq4 — дорожка шагов, сложнейшая хореография, каждый шаг, каждый поворот с максимальной отдачей. ChSq1 — хореографическая последовательность, где можно просто быть на льду, просто жить этой музыкой. CCoSp4 — комбинированное вращение, последний элемент. Музыка стихла. Осталось только её дыхание — тяжёлое, прерывистое, единственный звук в замершей арене. Есения замерла в финальной позе, руки от груди вытянуты. Секунда тишины. Потом выдох и она поехала к борту, где её ждали. Этери Георгиевна смотрела на неё в упор. Даниил Маркович что-то быстро помечал в голове, но Есения видела — он тоже ждал, что скажет тренер. — Что в итоге будешь катать? — спросила Этери. Коротко, по делу, без лишних эмоций. Только вопрос, от которого зависело всё. Есения перевела дыхание, опираясь руками о борт. В глазах её горел тот самый огонь, который Этери знала с детства. Огонь, который говорил: «Я пойду до конца». — Хочу шесть, — сказала Есения твёрдо. — На вечерней постараюсь собрать. Даниил Маркович поднял глаза на них. В них читалось беспокойство — то самое, которое бывает у тренеров, когда их ученицы заходят слишком далеко. — Я не знаю, стоит ли идти на этот риск, — вмешался он в разговор. Голос его звучал мягко, но настойчиво. — Есь, ты понимаешь, что шесть четверных — это даже не риск, это... Это почти безумие. Никто никогда не прыгал шесть четверных в женской произвольной на Олимпиаде. — Значит, я буду первой, — ответила Есения просто.-Сашка же прыгнула пять, что мне мешает пять прыгнуть? Даниил Маркович открыл рот, чтобы возразить, но Этери остановила его одним движением руки. Она смотрела на свою ученицу — на девочку, которая сейчас стояла перед ней с этим безумным, прекрасным огнём в глазах. — Стоит, — сказала Есения, и в этом слове было столько уверенности, что спорить было бесполезно. Этери молчала долго. Очень долго. Секунды тянулись, превращаясь в вечность. А потом она кивнула. Чуть заметно, одними уголками губ. — Хорошо, — сказала она. — Работаем. Даниил Маркович вздохнул, но спорить не стал. Он знал — когда эти двое принимают решение, переубедить их невозможно. — Иди, — Этери махнула рукой в сторону льда. — Добивай. Время есть. Есения кивнула и оттолкнулась от борта. Оставшееся время тренировки она посвятила одному — каскаду четверной лутц — четверной тулуп. Тому самому, который мог поразить всех. Тому самому, который на тренировках в Москве выходил через раз. Тому самому, который она хотела вставить в произвольную, если решится на шесть четверных. Первый заход. Разбег. Дуга. Зубцовый толчок — и прыжок. Первый четверной — чисто. Группировка, вращение, приземление — и сразу толчок на второй. Четверной тулуп. В воздухе она почувствовала, что центр тяжести сместился. Недокрут? Возможно. Приземление было жёстким, правая рука коснулась льда — кьюшка, элемент не минус. Вздохнула она, выезжая. Второй заход. Первый — чисто. Второй — снова недокрут, степ-аут. Третий заход. Снова неудачно. Второй тулуп в бабочку ушел. Есения подъехала к борту, опираясь на него руками. Дыхание сбилось, мышцы горели, но внутри росло знакомое упрямство. — Ещё, — сказала она самой себе и снова оттолкнулась. — Корпус на втором уходит. Быстрей закручивайся и не уходи раньше времени.-сказала Этери Георгиевна. Четвёртый заход. Первый — идеально. Чисто, мощно, с запасом. Второй — она собрала всё, что было: концентрацию, силу, волю. Приземление — чисто. Выезд на одной ноге.  — ДА! — вырвалось у неё. Она проехала ещё немного, сбавляя скорость, и улыбнулась — широко, счастливо, как ребёнок. — Есть один, — крикнула она в сторону борта. Этери кивнула. Даниил Маркович даже позволил себе короткую улыбку. Пятый заход. Снова чисто. Второй подряд. Есения выдохнула. Из пяти попыток — две чистых. Не идеальный процент, но для каскада такой сложности — уже что-то. Она подъехала к борту, оперлась руками о пластик. Этери стояла напротив, глядя на неё с тем особенным выражением, которое появлялось у неё только в самые важные моменты. — Иди отдыхай до вечера, — сказала она. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая интонация, которая не терпела возражений. Есения открыла рот, чтобы сказать что-то, но Этери подняла руку, останавливая её. — И знаю, что ты не хочешь менять своё решение, — добавила она. — Но обдумай как следует. Вечером поговорим. — Этери Георгиевна... — Я сказала — обдумай. — Этери смотрела на неё в упор. — Ты взрослая девочка. Ты принимаешь решения сама. Но я хочу, чтобы ты понимала цену этого решения. Шесть четверных на Олимпиаде — это не просто риск. Это война. С собой. С усталостью. С болью. С судьями, которые могут не оценить. С миллионом «если». Ты готова к этой войне? Есения смотрела на своего тренера, на женщину, которая вырастила ее. Которая поднимала её после падений, лечила, ругала, любила. Которая сейчас смотрела на неё с той особенной тревогой, что бывает только у тех, кто действительно переживает. — Готова, — ответила она твёрдо. Этери вздохнула. Коротко, почти незаметно. — Поговорим вечером. Есения кивнула, подхватила сумку с коньками и пошла к выходу. Она прошла мимо зеркал в коридоре, и на секунду задержалась, глядя на своё отражение. — Готова ли я?, — сказала она своему отражению. — Надеюсь. Она вышла из арены, и миланское солнце ударило в глаза. Где-то вдалеке кричали чайки, пахло кофе и приближающейся весной. В кармане завибрировал телефон. Эмбер: «Как тренировка?» Есения улыбнулась и набрала ответ: «Жива. Вечером решаем всё. Скучаю» Эмбер: «Я всегда скучаю. Приходи скорее. Я сегодня опять косячила на ритте. Видимо мое проклятие» Есения убрала телефон и пошла в сторону Олимпийской деревни. Впереди был день отдыха, вечерняя тренировка и самый важный выбор в её жизни. Но сейчас, в эту минуту, было просто тепло, просто солнце и просто знание, что где-то там, в комнате на седьмом этаже, её ждут. Она улыбнулась и ускорила шаг. Она зашла в комнату к Эмбер без стука — они уже давно перестали стучать друг к другу, будто эти несколько метров коридора были просто продолжением одной общей территории. — Я безумно устала, — выдохнула Есения, падая лицом в подушку, но при этом умудряясь хихикать — странная смесь усталости и счастья, которая бывает только после хорошей тренировки и предвкушения встречи. Эмбер уже лежала на кровати, раскинув руки в стороны и глядя в потолок. Пепельные волосы разметались по подушке, огромная толстовка сборной США сбилась набок, открывая одно плечо с россыпью веснушек. — Я тоже как-то, — отозвалась она, не меняя позы. — Напрыгивала риттбергер. Выходило не очень. Есения перевернулась на спину и придвинулась ближе, устраиваясь в её объятиях так естественно, будто делала это всю жизнь. Эмбер тут же обняла её, прижимая к себе, и они замерли на секунду, просто чувствуя тепло друг друга. — Но я уже как-то смирилась, — продолжила Эмбер, и в голосе её проскользнула лёгкая, почти незаметная горечь. — Что медаль я вряд ли получу. Радует, что есть золото командника.-Она усмехнулась, но Есения почувствовала — в этой усмешке больше боли, чем ей хотелось бы показать. Есения приподнялась на локте и посмотрела на неё с хитрым прищуром. Зелёные глаза сияли тем особенным светом, который появлялся, когда она что-то задумывала. — Кстатиииии, — протянула она, растягивая гласные. — Покажешь медаль? Эмбер моргнула, не ожидая такого поворота, а потом рассмеялась — тем самым тёплым, сумасшедшим смехом, который так любила Ильинская. — Серьёзно? Ты хочешь посмотреть на медаль? — Абсолютно. А то вдруг свою не получу. Эмбер лениво сползла с кровати, подошла к тумбочке, где в специальной коробочке, обитой бархатом, хранилось её главное сокровище — командное олимпийское золото. Она открыла коробочку, и комната наполнилась мягким сиянием — медаль переливалась в свете, пробивающемся из-под штор. — Вау, — выдохнула Есения, приподнимаясь. — Она красивее, чем на фотографиях. — Ещё бы, — Эмбер усмехнулась, подходя ближе и протягивая ей коробочку. — Держи. Есения взяла медаль в руки, чувствуя её вес — тяжёлая, настоящая, та самая, о которой мечтают миллионы. Она провела пальцем по гладкой поверхности, по выгравированным кольцам, по надписям. — Красиво, — прошептала она. А потом Эмбер вдруг взяла медаль у неё из рук и ловко надела на шею Есении. Лента скользнула по волосам, медаль мягко стукнулась о грудь. — Вот, — сказала Эмбер просто. — Теперь ты тоже чемпионка. Есения замерла, глядя на неё снизу вверх. В горле встал ком. Для нее это было необычно. Свои медали она разделяла только с Этери Георгиевной. А тут….это другое чувство, не похожее ни на что другое. — Эм... Но Эмбер не дала ей договорить. Она наклонилась и поцеловала её. Этот поцелуй был не таким, как их предыдущие. Не тем отчаянным, жадным, когда они не могли насытиться друг другом. И не тем нежным, утренним, с привкусом сна и кофе. Этот был другим — благодарным. Тихим. Почти священным. Эмбер целовала её медленно, осторожно, будто боялась спугнуть момент. Её губы мягко касались губ Есении, изучая, пробуя на вкус, запоминая. Одна рука легла на щеку, большим пальцем гладя скулу, другая — на затылок, перебирая волосы. Это было не про страсть. Это было про «я здесь, я с тобой, я верю в тебя». Есения закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом поцелуе. Вкус Эмбер — сладкий, чуть с привкусом орехового сиропа от утреннего кофе, смешанный с чем-то тёплым, родным, что невозможно было описать словами. Она чувствовала, как бьётся сердце Эмбер — часто, сильно, в унисон с её собственным. Чувствовала тепло её ладони на своей щеке, лёгкое давление пальцев на затылке. Чувствовала, как мир вокруг перестаёт существовать, схлопываясь до одной точки — до них двоих. Медаль на груди чуть давила, напоминая о себе, но это было приятное давление — будто Эмбер оставила на ней частичку себя, своей победы, своей веры. — Но... — начала Есения, когда они оторвались друг от друга, но Эмбер прижала палец к её губам. — Не говори, — прошептала она. — Я верю в тебя. Даже если что-то пойдёт не так, для меня ты чемпионка. Всегда. Есения сглотнула ком в горле. Слова застряли где-то внутри, не в силах вырваться наружу. Она просто кивнула и прижалась к Эмбер, чувствуя, как та обнимает её, прижимает к себе, гладит по спине. Для себя она решила, она прыгнет эти чертовы шесть четверных и выиграет игры ради этой девушки рядом. Она также повесит ей медаль на шею и также ее поцелует в комнате. — А теперь, — объявила Эмбер тоном, не терпящим возражений, — валяемся до вечерних тренировок и смотрим тиктоки. И надо бы наш выложить. Ещё один. — Ты неисправима, — усмехнулась Есения, утыкаясь носом ей в шею и кусая ее, оставив красный след. —Эй, опять замазывать придется.-делая возмущенное лицо, говорит Эм —А ты не замазывай-Еся закусывает нижнюю губу, и Эмбер от таких действий возбуждается.  Потом они немного полежали, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга, затем Эмбер потянулась за телефоном. — Давай снимем что-нибудь дурацкое, — предложила она, открывая камеру. — Что-нибудь, от чего у наших шипперов снесёт крышу. — Ты хочешь разрушить интернет? — Я хочу, чтобы весь мир знал, что я счастлива, — просто ответила Эмбер. — И что я с тобой. Ну естественно не официально. Официально мы только друзья. Есения посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом, а потом улыбнулась. — Давай. Они сняли тикток. Дурацкий, смешной, абсолютно безумный — Эмбер корчила рожицы за спиной Есении, пока та делала серьёзное лицо в камеру, потом они менялись, потом танцевали под какой-то модный трек, который Эмбер включила наугад, и в конце обе хохотали в голос, упав на кровать в обнимку. — Отправляю, — объявила Эмбер, нажимая кнопку публикации. — Пусть сойдут с ума все. Они устроились поудобнее — Эмбер обнимала Есению со спины, положив подбородок ей на плечо, и вместе они листали ленту. Первое, что выскочило — их собственное видео. Уже набравшее тысячи просмотров за несколько минут. Комментарии сыпались один за другим. — Ого, — усмехнулась Есения. — Быстро они. — Читай, что пишут! @amber_yesenia_forever: ОНИ СНОВА ВМЕСТЕ ОНИ ТАКИЕ СЧАСТЛИВЫЕ Я ПЛАЧУ @team_glenn_russia: Эмбер за спиной Есении — это отдельный вид искусства 🤣 @figureskating_gossip: Эти двое меня добьют своим счастьем @figyrnoe: ВЫ ВИДИТЕ ЭТУ ЗОЛОТУЮ МЕДАЛЬ? ОНА У ЕСИ. ФАКТЫ ДАМЫ И ГОСПОДА! @russian_fan_2026: Еся, ты где Марка забыла? А хотя... Эмбер лучше смотрится @amber_yesenia_real: ХИМИЯ ЗАШКАЛИВАЕТ — Химия зашкаливает, — прочитала вслух Эмбер и довольно хмыкнула. — А я что говорила? — Ты говорила, что мы разрушим интернет, — напомнила Есения. — Мы на пути. Они листали дальше, натыкаясь на бесконечные шиперские видео. Кто-то монтировал их группу «Тату», кто-то под песни про любовь, кто-то просто ставил их фото рядом и писал что-то милое. — Смотри, — ткнула пальцем в экран Эмбер. — Это же твое интервью. На экране загрузилось видео из микст-зоны — Есения после короткой программы, с сияющими глазами, отвечающая на вопросы Лизы Туктамышевой. — Как тебе атмосфера? — спрашивала Лиза за кадром. — Атмосфера очень крутая, — отвечала Есения на экране. — Ребята все дружные. Много гуляем с другими спортсменами. — Мы все видели ваши тиктоки, — голос Лизы звучал с хитринкой. — Ты подружилась с Эмбер Гленн. Расскажешь? Есения на экране улыбнулась — той самой дежурной улыбкой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Да, конечно. С Эмбер мы подружились спонтанно. Она весёлая девчонка. — Весёлая девчонка, — повторила Эмбер, щипая её за бок. — Это я, что ли? — Ты, ты, — засмеялась Есения, дёргаясь от щекотки. — Самая весёлая девчонка в мире. — А почему не самая красивая? — И самая красивая. И самая сумасшедшая. И самая... — Всё-всё, верю, — Эмбер чмокнула её в щёку и переключила видео. Дальше пошли комментарии под интервью. Кто-то писал про прокат, кто-то про баллы, но большинство — опять про них. @amber_yesenia_shipper: Она говорит «подружились», а глаза её говорят совсем другое 👀 @russian_ice_princess: Есения, мы всё видим. Ты на неё смотришь как на... @team_glenn_forever: Amber making friends with everyone as usual 😂 (Эмбер, как обычно, дружит со всеми) — Как на... — прочитала Эмбер и замерла. — Как на кого? — Не знаю, — Есения пожала плечами. — Дальше не написано. — Надо узнать. — Как? Эмбер вместо ответа поцеловала её — быстро, но выразительно. — Вот так. Теперь я знаю, как ты на меня смотришь. — И как? — Как на ту, которую любишь больше жизни. Есения улыбнулась и прижалась к ней крепче. Они листали дальше. Тикток подкидывал им одно видео за другим — нарезки их совместных моментов, замедленные съёмки их встреч в коридоре, фото, где они вдвоём попали в кадр. — О, смотри, — Эмбер ткнула пальцем в экран. — Фанфик. На экране была обложка — их стилизованные фотографии, обработанные в тёплых тонах, и название крупными буквами: «За секунду до». — Про нас? — удивилась Есения. — Ага. Смотри, сколько просмотров. Миллион! Надо найти его. — Ничего себе. — Надо почитать, — заявила Эмбер тоном, не терпящим возражений. — Если хочешь, — Есения пожала плечами, но в глазах мелькнуло любопытство. — Я такое обычно не читаю. Мне кажется, меня уже со всеми фигуристами и фигуристками успели свести в этих фанфиках. — О, тебя уже начинать ревновать?  — К выдуманным историям? — Есения фыркнула. — Нет. — А к реальным? Ну меня ревнуешь? — К реальным — да. Поэтому ты теперь моя и ничья больше. — Твоя, — согласилась Эмбер и чмокнула её в макушку. — А теперь читаем. Они открыли фанфик. Первая глава начиналась с описания — Есения стояла на льду, готовясь к прокату, а за кулисами за ней наблюдала Эмбер. — Ого, — выдохнула Эмбер. — Это же почти как в жизни. — Только в жизни ты за кулисами не стояла, — заметила Есения. — Ты в раздевалке сидела. — Ну, почти. Они читали дальше. История развивалась стремительно — встреча в олимпийской деревне, случайный разговор, первая симпатия. Автор явно знал какие-то детали их реального знакомства, но приукрасил их до неузнаваемости. Ну или просто выдумал. — Мы не так познакомились, — возмутилась Есения, когда прочитала про то, как «Эмбер случайно пролила кофе на форму Есении». — Зато красиво, — усмехнулась Эмбер. — Я бы, кстати, могла. Специально. — Только попробуй. Дальше пошли сцены, от которых обе заливались краской. Автор явно обладал богатой фантазией, и некоторые моменты заставляли их хохотать в голос, а некоторые — смущённо отводить взгляд. — Ой, не могу, — заливалась Эмбер, уткнувшись лицом куда-то между лопаток Есении . — Они написали, что я призналась тебе в любви под дождём! Под дождём, Карл! — А мы даже под дождём не гуляли, — смеялась Есения. — Надо будет исправить. — Что исправить? — Погулять под дождём. Чтобы было как в фанфике. — Ты неисправима. В какой-то момент они наткнулись на сцену ссоры. Автор описал их конфликт после того, как Эмбер увидела Есению с «таинственным незнакомцем», которым оказался Марк. — О, это больно, — Эмбер замерла, перестав смеяться. — Это почти как в реальности. — Почти, — тихо согласилась Есения. — Только в реальности ты целовалась с Ильёй, а не с каким-то выдуманным персонажем. А я не целовалась. — Я же извинилась. — Я помню. — И ты меня простила? — Простила. — Тогда читаем дальше. Они читали, комментировали, спорили — «я бы так никогда не сказала!», «а вот это похоже на правду», «ну надо же, как у них всё закручено». Иногда они замолкали, просто вчитываясь в строки, написанные кем-то, кто, кажется, понимал их чувства лучше, чем они сами. — Знаешь, — сказала Эмбер, когда они дошли до середины, — а ведь люди правда так думают. Что мы — история. Настоящая история. — Мы и есть история, — ответила Есения. — Только наша, не выдуманная. — Наша лучше. — Наша лучше, — согласилась Есения. Они дочитали до момента, где автор описывал их первый поцелуй, и обе смущённо замолчали. — Ну, — протянула Эмбер, — первый поцелуй у них получился романтичнее, чем у нас. — У нас был первый поцелуй в комнате, причем в этой, — напомнила Есения. — После того, как ты призналась, что ревнуешь. — Это было романтично. — Это было сумасшествие. — Для меня — романтично. Есения рассмеялась и поцеловала её — легко, нежно, благодаря за эту сумасшедшую любовь, которая перевернула её жизнь. — Дальше читаем? — спросила Эмбер, когда они оторвались друг от друга. — Ага. Только давай уже пропустим те сцены, от которых мы краснеем. — Не-а, — заявила Эмбер с хитрой улыбкой. — Будем читать всё. До последней строчки. — Ты меня пытаешь? — Я тебя люблю. Это разные вещи. — Спорно. — Не спорь с девушкой, которая только что сделала тебя чемпионкой. Есения посмотрела на медаль, всё ещё висевшую у неё на шее, и улыбнулась. — Ладно, не спорю. Они читали дальше, смеялись, спорили, иногда замолкали, вчитываясь в особенно удачные строки. За окнами, за плотными шторами, Милан жил своей олимпийской жизнью. Где-то там готовились к вечерним тренировкам, обсуждали прокаты, строили прогнозы. А здесь, в маленькой комнате, две девушки читали фанфик про самих себя и чувствовали себя самыми счастливыми на свете. Потому что их история — настоящая, не выдуманная, их собственная — была лучше любого фанфика. И они писали её сами. Каждый день. Каждую минуту. Каждым поцелуем, каждым взглядом, каждым «я люблю тебя». Вечерняя тренировка прошла тихо. Слишком тихо для того напряжения, которое висело в воздухе. Иногда так бывает перед большими решениями — мир замирает, прислушивается, ждёт. Есения вышла на лёд, и он принял её сразу. Без раскачки, без сомнений. Будто знал, что сегодня всё будет по-другому. Она не долго разминалась — просто сделала несколько кругов, прислушиваясь к телу, и встала в центр. Рядом, у борта, замерли две фигуры — Этери Георгиевна, прямая и несгибаемая, и Даниил Маркович, нервно крутящий что-то в руках. — Давай, — коротко бросила Этери. И Есения пошла. Первый четверной — тулуп. Чисто. Идеально. Выезд на одной ноге. Второй — лутц. Чисто. С запасом, с той особенной мощью, которая бывает перед важными стартами. Третий — сальхов. Чисто. Мягко, как кошка. Четвёртый — риттбергер. И здесь случился степ-аут. Нога чуть повела, но она выстояла, не упала, продолжила движение. — Не останавливайся, — приказала она себе внутри. — Просто не останавливайся. Пятый — флип. Чисто. Снова идеально. Шестой — лутц, вторым заходом. Чисто. Выезд, рука вверх, ни секунды сомнения. Она напрыгивала четверные, чтобы доказать себе и миру, что она может. Один степ-аут, который на соревнованиях будет стоить пары баллов, но в остальном — чисто, красиво, с размахом. Она откатала программу так же хорошо. На риттбергере ее опять немного повело и она ушла в степ с касанием руки. Когда музыка стихла, Есения замерла в центре льда, тяжело дыша. Тишина на арене была абсолютной. А потом — хлопок. Один. Второй. Третий. Даниил Маркович аплодировал, стоя у борта. Этери просто смотрела — тем самым взглядом, который Есения знала с детства. В этом взгляде смешалось всё: гордость, тревога, любовь и то самое «я же говорила, что ты сможешь», которое не нуждалось в словах. Есения подъехала к борту, опираясь на него руками. Дыхание сбилось, мышцы горели, но внутри было странное, почти пугающее спокойствие. — Иди, — сказала Этери, кивая в сторону раздевалки. — Переодевайся. Поговорим. Через полчаса они сидели в пустом коридоре арены на пластиковых стульях, которые обычно стояли у входа в раздевалки. Этери — прямая, собранная. Есения — в толстовке, накинутой поверх тренировочного костюма, с бутылкой в руках. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросила Этери без предисловий. Голос её звучал ровно, но в этом ровном была сталь. — Понимаю, — ответила Есения так же ровно. — Риск. Травма. Всё, что может пойти не так. Ты понимаешь цену? — Понимаю. Этери помолчала, глядя куда-то в сторону, где в конце коридора волонтёры таскали какие-то коробки. — Колено? — спросила она коротко. — Молчит. Пока. — А если заболит в середине программы? — Значит, буду слушать. — И что делать будешь? — Всё, что смогу. До последнего. Этери повернулась и посмотрела на неё в упор. В этом взгляде было столько всего, что Есения на секунду почувствовала себя маленькой девочкой, которая только пришла в большой спорт. — Ты всегда была упрямой, — сказала Этери, и в голосе её впервые за этот разговор проскользнуло что-то тёплое. — С детства. Помню, как ты пришла ко мне в первый раз. Упала, встала, снова пошла. И так — каждый день. — Помню. — Ты никогда не сдавалась. Даже когда врачи говорили — всё, хватит. Даже когда боль была такой, что, казалось, легче умереть. Ты вставала и шла дальше. — Потому что вы были рядом. Этери усмехнулась — одними уголками губ. — Я просто смотрела. Ты сама всё делала. Я только направляла. — Этого было достаточно. Они помолчали. Где-то вдалеке хлопнула дверь, загудел лифт — арена готовилась к ночи, к завтрашнему дню, к новой битве. — Я не буду тебя отговаривать, — сказала Этери наконец. — Ты взрослая. Ты принимаешь решения сама. И я знаю — если я скажу «нет», ты всё равно сделаешь по-своему. — Сделаю. — Поэтому я скажу так: иди. Делай. Но помни: лёд — он не прощает ошибок. Одна секунда — и всё может рухнуть. Ты готова к этому? — Готова. — Тогда иди. — Этери встала, одёрнула пальто. — Отдыхай. Завтра сложный день. Докажи миру, что ты достойна. Есения встала следом, и на секунду они замерли друг напротив друга. А потом Есения шагнула вперёд и обняла Этери — крепко, по-настоящему, как обнимают мать. — Спасибо, — прошептала она куда-то в плечо. Этери замерла на мгновение, а потом коротко, почти незаметно, прижалась щекой к её голове. — Иди уже, — сказала она строго, но в голосе дрожала та самая теплота, которую Есения знала с детства. — Завтра увидимся. На тренировке скажу как делать прыжки, а то ты что-то валишься с них. Забываешь о центровке. А потом Даня выводит на произвольную. Есения кивнула, развернулась и пошла к выходу. Она шла по длинному коридору арены, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Мысли путались, разбегались, не желая складываться в связную картину. Шесть четверных. Завтра. Олимпиада. Всё или ничего. Телефон в кармане завибрировал. Она достала его, глянула на экран. Эмбер: «У нас свидание. Жди меня у арены, я скоро буду». Есения замерла на месте, перечитывая сообщение. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась только при мыслях об Эмбер. Той, от которой внутри разливалось тепло, заглушающее любую боль, любые сомнения, любые страхи. Она убрала телефон и ускорила шаг. У выхода из арены уже вечерело. Миланское небо окрасилось в глубокие сиреневые тона, фонари зажигались один за другим, воздух пах холодом и приближающейся ночью. Есения вышла на улицу, вдохнула полной грудью и прислонилась к стене, готовая ждать сколько угодно. Где-то там, в Олимпийской деревне, Эмбер собиралась на их свидание. Строила планы, придумывала что-то сумасшедшее, наверняка снова хотела удивить. И Есения улыбалась, просто представляя её лицо, её пепельные волосы, её веснушки, её сумасшедшую улыбку. Завтра будет тяжёлый день. Завтра она выйдет на лёд и попытается сделать то, что не делала ни одна женщина в истории фигурного катания. Завтра решится всё. Но сегодня — сегодня у неё было свидание с девушкой, которую она любила больше жизни. И это было важнее любых медалей. Любой Олимпиады. Она ждала всего минут десять, хотя эти минуты растянулись в вечность — так всегда бывает, когда предвкушаешь встречу. Миланский вечер опускался на город медленно, будто специально давая ей время насмотреться на эту красоту: небо, переливающееся всеми оттенками розового и золотого, далекие шпили Дуомо, рисующиеся на горизонте тонкими иглами, огни, зажигающиеся в окнах домов один за другим. — Замерзла? Голос раздался откуда-то сбоку, и Есения обернулась. Эмбер стояла в двух шагах от неё — в той самой огромной толстовке сборной США, которая уже стала её униформой, с растрёпанными пепельными волосами, рассыпавшимися по плечам, и с улыбкой. В руках она держала небольшой рюкзак и два стаканчика с кофе. — Ты как всегда вовремя, — улыбнулась Есения. — Я всегда вовремя, когда дело касается тебя. — Эмбер подошла ближе, протянула один стаканчик. — Держи. Капучино. Без сахара. Я запомнила. — Ты не перестаёшь меня удивлять. — Это только начало. Они стояли у входа в арену, и мимо них то и дело проходили люди — спортсмены, тренеры, волонтёры. Кто-то узнавал их, бросал любопытные взгляды, кто-то просто спешил по своим делам. — И куда мы идём? — спросила Есения, делая глоток кофе. Обжигающе горячий, именно такой, как она любила. — Это сюрприз. — Эмбер взяла её за руку и потянула в сторону от арены, в лабиринт узких миланских улочек. — Доверься мне. — Я всегда тебе доверяю. — Даже когда я веду тебя неизвестно куда? — Даже тогда. Они шли по вечернему Милану, и город вокруг них казался декорацией к их истории. Узкие улочки с облупившейся штукатуркой, балконы, увитые плющом, маленькие кафе, откуда доносились запахи свежей выпечки и кофе, редкие прохожие, оборачивающиеся им вслед. Эмбер вела уверенно, будто знала этот маршрут наизусть. Несколько поворотов, ещё один переулок, и вдруг они оказались перед старой, почти заброшенной дверью, втиснутой между двумя жилыми домами. — Мы на месте, — объявила Эмбер с видом фокусника, готового показать самый главный трюк. — Здесь? — Подожди. Эмбер порылась в рюкзаке, достала ключ — откуда у неё ключ? — и открыла дверь. За ней оказалась узкая лестница, уходящая куда-то вверх, в темноту. — Ты серьёзно? — Есения подняла бровь. — Мы идём туда? — А ты боишься темноты? — Я боюсь, что ты меня втянула в какую-то криминальную историю. — О, это будет самая романтичная криминальная история в твоей жизни. — Эмбер подмигнула и шагнула внутрь, таща Есению за собой. Лестница была старой, каменной, ступени стёрты за многие годы. Где-то наверху мерцал слабый свет. Они поднимались в полной темноте, только свет от телефона Эмбер освещал путь, и Есения чувствовала, как сердце бьётся быстрее — то ли от подъёма, то ли от предвкушения. — Осторожно, здесь высокая ступенька, — Эмбер обернулась, подавая руку. — Сколько нам ещё? — Почти пришли. Ещё один пролёт, ещё один поворот, и вдруг лестница кончилась. Перед ними была ещё одна дверь — старая, деревянная, с металлической ручкой, покрытой патиной. — Закрой глаза, — сказала Эмбер. — Эм... — Закрой. Это сюрприз. Есения закрыла глаза. Услышала, как скрипнула дверь, почувствовала дуновение свежего воздуха, запах вечера и чего-то ещё — цветов? — а потом тёплую ладонь Эмбер, взявшую её за руку. — Иди за мной. Осторожно, здесь порог. Она сделала несколько шагов вперёд, чувствуя под ногами уже не камень, а какую-то другую поверхность — мягкую, будто ткань. — Всё, — голос Эмбер прозвучал совсем близко. — Открывай. Есения открыла глаза. И замерла. Они стояли на крыше. Не на какой-то современной смотровой площадке, а на настоящей, старой миланской крыше — с покатой черепицей, с выступающими трубами, с железной оградой, увитой плющом. Но главное было не это. Главным был вид. Милан раскинулся перед ними, как на ладони. Вечернее солнце уже почти село, окрашивая небо в невероятные оттенки — от нежно-розового у горизонта до глубокого фиолетового в вышине. Золотые лучи скользили по крышам домов, зажигая окна тёплым светом. Где-то вдалеке возвышался Дуомо — кружевной, беломраморный, похожий на застывшую музыку. А над всем этим — бескрайнее небо, которое, казалось, можно было потрогать рукой. — Эм... — выдохнула Есения. — Где мы? — Это крыша одного старого палаццо, — ответила Эмбер, и в голосе её звучала гордость. — Мне Алиса рассказала. Она здесь была с кем-то из японских фигуристов. Сказала, что это самое красивое место в Милане. — Оно и правда... Есения не договорила. Слова застряли где-то в горле, потому что она увидела, что Эмбер приготовила. В углу крыши, под старой трубой, было устроено настоящее романтическое гнездо. На полу — несколько мягких пледов, накинутых один на другой, поверх них — подушки, большие, пушистые, в которых хотелось утонуть. Рядом стояла старая, витая лампа, внутри которой горела свеча — не электрическая, настоящая, с живым огоньком. А вокруг были разбросаны лепестки роз — красные, розовые, белые, они устилали пледы, словно кто-то специально рассыпал их здесь. — Эмбер Гленн, — Есения повернулась к ней, и в глазах её блестело счастье. — Ты... ты это сделала? — Ну, не совсем я, — смущённо улыбнулась Эмбер. — Алиса помогла с лепестками. И лампу она дала. А пледы я украла из олимпийской деревни. — Украла? — Ну, позаимствовала. На время. Они не узнают. Есения рассмеялась — сквозь счастье, сквозь всё. И шагнула к Эмбер, обнимая её так крепко, как только могла. — Ты хуже, чем сумашедшая, — прошептала она куда-то в плечо. — Догадываюсь. Они стояли, обнявшись, посреди этой крыши, под этим невероятным небом, и Есения чувствовала, как бьётся сердце Эмбер — часто, сильно. Ее сердце тоже билось, виной этому была Гленн. Вокруг пахло вечером, цветами и чем-то ещё — тем неуловимым. Запах, который невозможно описать словами. — Идём, — Эмбер взяла её за руку и потянула к пледам. — Закат скоро кончится, надо успеть. Они устроились на пледах — Эмбер первой плюхнулась на подушки и похлопала по месту рядом с собой. Есения опустилась рядом, прижимаясь к ней, чувствуя тепло её тела сквозь толстовку. Эмбер обняла её, укутывая краем пледа, и они замерли, глядя, как солнце медленно погружается в линию горизонта. Небо менялось на глазах. Розовый становился всё глубже, переходя в малиновый, потом в пурпурный. Золотые лучи сменялись лиловыми тенями. Где-то вдалеке зажглись первые звёзды — робкие, едва заметные, но они уже были там. — Красиво, — прошептала Есения. — Ага, очень — согласилась Эмбер, но смотрела она не на закат. Она смотрела на Есению. — На что ты смотришь? — На тебя. — Закат красивее. — Для меня красивее - ты. Есения повернула голову и встретилась с ней взглядом. Серо-голубые глаза сияли в свете уходящего солнца, в них плясали золотые искры, и Есения вдруг поняла, что никогда не видела ничего прекраснее. — Эм, — позвала она. — М? — Спасибо тебе. — За что? — За это. За всё. За то, что ты есть. За то, что веришь в меня. За то, что делаешь меня счастливой.-Эмбер улыбнулась. — Это ты делаешь меня счастливой, — ответила она. — Ты даже не представляешь, как сильно. Они смотрели друг на друга, и между ними больше не было ни сантиметра пространства — только тепло, только дыхание, только этот бесконечный момент. Эмбер потянулась к ней первой. Её рука легла на щеку Есении — осторожно, почти невесомо, будто она боялась спугнуть. Большой палец медленно провёл по скуле, очертил линию подбородка, задержался на губах. Есения закрыла глаза, чувствуя это прикосновение каждой клеточкой тела. — Какая же ты красивая, — прошептала Эмбер. А потом поцеловала её. Этот поцелуй был соткан из этого вечера, из этого заката, из этого неба над ними. Медленный, тягучий, как лучший итальянский мёд. Эмбер целовала её так, будто у них была целая вечность — и в то же время так, будто каждая секунда могла стать последней. Её губы были мягкими, тёплыми. Она двигалась медленно, изучая, пробуя на вкус, запоминая. Верхняя губа, нижняя, уголки губ — она целовала каждый миллиметр с той нежностью, от которой у Есении подкашивались колени. Есения ответила — сначала робко, потом смелее. Её руки сами нашли Эмбер, одна легла на затылок, перебирая пепельные волосы, другая — на талию, притягивая ближе. Она чувствовала, как дрожит Эмбер — мелко, едва заметно, и от этой дрожи по всему телу разливалось тепло. Поцелуй углублялся. Губы раскрылись, впуская друг друга, и Есения почувствовала вкус Эмбер — тот самый, который уже стал для неё родным. Сладкий, чуть с горчинкой от вечернего кофе, с чем-то неуловимым, что было только у неё. Язык Эмбер коснулся её языка — осторожно, вопросительно, и Есения ответила, позволяя этому танцу продолжаться. Они целовались долго. Очень долго. Минуты смешались с вечностью, закат давно погас, но они не замечали ничего. Были только губы, только дыхание, только сердца, бившиеся в унисон. Эмбер отстранилась первой, тяжело дыша. Глаза её сияли, губы припухли, на щеках горел румянец. — Я люблю тебя, — сказала она. Просто. Без подготовки. Так, как говорят только самую главную правду. Есения смотрела на неё и чувствовала, как внутри разрывается что-то — то последнее, что ещё держало её в плену сомнений. Страх, неуверенность, привычка прятать чувства — всё это уходило, таяло, исчезало под этим взглядом. — Я тоже тебя люблю, — ответила она. — Так сильно, что это пугает. — Не бойся. — Не получается. — Тогда бойся вместе со мной. Есения рассмеялась и снова поцеловала её. На этот раз поцелуй был другим — благодарным, нежным, обещающим. Она целовала её глаза, закрывающиеся от счастья, целовала веснушки на щеках, пересчитывая их губами, целовала кончик носа, отчего Эмбер смеялась и пыталась увернуться, целовала шею, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. — Есения, — выдохнула Эмбер, когда губы девушки коснулись чувствительного местечка за ухом. — Ты меня сейчас убьёшь. — Обещаю, смерть будет приятной, — прошептала Есения ей на ухо, и Эмбер вздрогнула от этого шёпота. — Ты невыносима. — Ой, ты еще даже не знаешь насколько. Они снова целовались, и этот поцелуй был уже жарче, откровеннее. Руки блуждали по спинам, забирались под толстовки, касались горячей кожи. Эмбер выдохнула что-то неразборчивое, когда Есения провела пальцами по её позвоночнику. — Подожди, — выдохнула Эмбер, отстраняясь. — Подожди секунду. — Что?-Есения тяжело дышала. Возбуждение ее охватывало. — Я хочу запомнить этот момент. — Эмбер огляделась — небо, усыпанное звёздами, огни Милана внизу, их маленький островок из пледов и подушек. — Чтобы потом, через много лет, когда мы будем старыми и никчёмными, я могла закрыть глаза и снова оказаться здесь. С тобой. Есения смотрела на неё и чувствовала - вот она любовь. — Мы не будем никчёмными, — сказала она. — Мы будем самыми крутыми старушками в доме престарелых. — Будем драть драться за пульт от телевизора? — Будем. — И тиктоки снимать? — Обязательно. — И рассказывать всем, как мы украли пледы из олимпийской деревни? — Это будет наша главная история. Они рассмеялись, прижавшись друг к другу. Звёзды над ними сияли ярче, чем где-либо ещё. Милан внизу гудел своей ночной жизнью, но здесь, на этой крыше, было тихо и спокойно. — Эм, — позвала Есения. — М? — А что мы будем делать после Олимпиады? Эмбер задумалась на секунду, глядя в небо. — Я не знаю, — ответила она честно. — Но я знаю, что хочу делать это с тобой. Что бы это ни было. — Даже если нам придётся жить в разных странах? — Значит, будем искать способ. Самолёты, поезда, автобусы — неважно. Я доберусь до тебя где угодно. — А если нас не пустят? — Тогда я куплю лодку и приплыву. — Через океан? — Через океан. — Ты сумасшедшая. — Твоя сумасшедшая. Есения улыбнулась и поцеловала её — коротко, но с чувством. — Знаешь, что я поняла? — сказала она. — Что? — Что все эти годы я думала, что счастье — это медали. Рекорды. Победы. А оказалось, что счастье — это сидеть на крыше в Милане с девушкой, которая пахнет ореховым сиропом и смотрит на меня так, будто я — весь мир. — Ты и есть весь мир, — просто ответила Эмбер. — Для меня. Они замолчали, глядя на звёзды. Где-то вдалеке пролетел самолёт, огоньки мигали в темноте. Внизу, в городе, играла тихая музыка — доносилась из какого-то бара, смешиваясь с шумом машин. Есения взяла лицо Эмбер в ладони, вглядываясь в каждую черточку — в эти серо-голубые глаза, в эти веснушки, в эти чуть припухшие от поцелуев губы. — Я люблю тебя, Эмбер Гленн, — сказала она. — Больше, чем четверные. Больше, чем лёд. Больше, чем любую медаль в мире. Эмбер понимала что значит для Еси сказать эти слова. Это было больше, чем признание в любви. Эм улыбнулась и поцеловала её. Медленно, глубоко, с той особенной нежностью, от которой у Есении подкашивались колени даже сидя. Этот поцелуй длился вечность. Или минуту — время здесь не имело значения. Были только они, только их губы, только их сердца, бившиеся в унисон. Когда они оторвались друг от друга, на небе зажглись уже тысячи звёзд. Милан внизу сиял огнями, и где-то там, в этом огромном городе, кипела олимпийская жизнь. Но здесь, на этой крыше, был только их маленький мир. Они лежали на пледах, глядя на звёзды, переплетя пальцы, чувствуя тепло друг друга. Говорили ни о чём и обо всём сразу — о смешных случаях на тренировках, о любимых фильмах, о том, какое мороженое лучше, о том, что будет, когда они вернутся домой. — А знаешь, — вдруг сказала Эмбер, — я ведь никогда не думала, что смогу полюбить так. Чтобы всё внутри переворачивалось. Чтобы сердце выпрыгивало при одной мысли о человеке. — Я тоже, — ответила Есения. — Я думала, что любовь — это тепло и уют. А оказалось, что это ещё и страшно. И больно. И прекрасно. — Это как четверной? — Это сложнее, чем четверной. Потому что четверной можно выучить. А это... это просто есть. Или нет. — У нас есть. — У нас есть. Они замолчали, наслаждаясь тишиной. Где-то вдалеке часы на башне пробили полночь. Двенадцать ударов, разнесшихся над городом. — Уже завтра, — прошептала Эмбер. — Уже сегодня произвольная. — Ты готова? — Я не знаю. — Есения повернулась к ней. — Но я знаю, что ты будешь там. — Буду. — И этого достаточно. Эмбер приподнялась на локтях и посмотрела на неё. В свете звёзд её глаза казались бездонными. — Помни, — сказала она. — Что бы ни случилось завтра, для меня ты уже чемпионка. Ты всегда будешь чемпионкой. Потому что ты — это ты. Потому что ты есть. — Эм... — Не говори ничего. Просто запомни. Есения кивнула. Слова застряли где-то в горле, но они были не нужны. Всё уже было сказано. Они целовались ещё долго — под звёздами, под шум ночного Милана, под тихую музыку, доносившуюся откуда-то издалека. Медленно, нежно, благодарно. Каждый поцелуй был обещанием. Каждое прикосновение — клятвой. —Надо идти, надо выспаться перед короткой.-сказала Еся Они собрали пледы, погасили лампу, спрятали лепестки в рюкзак — нельзя же оставлять следы своего счастья. У двери Эмбер обернулась и посмотрела на это место в последний раз. — Мы ещё вернёмся сюда, — сказала она. — Обязательно. — Когда-нибудь. Они спустились по лестнице, вышли на пустую улицу и пошли обратно в Олимпийскую деревню, смеясь. Город засыпал вокруг них. Впереди был самый важный день в их жизни. День, который мог изменить всё. Но они знали одно: что бы ни случилось, у них есть друг у друга. И это важнее любых медалей.