Нейтральная зона

Утро 19 февраля. Есения проснулась первой. Она вообще не понимала, что разбудило её — ни будильника, ни постороннего звука, ни даже лучика света, потому что шторы прекрасно справлялись со своей задачей. Просто в какой-то момент глаза открылись сами, и она поняла: спать больше не получится. Несколько секунд она просто лежала неподвижно, привыкая к темноте и прислушиваясь к себе. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри уже пульсировало то знакомое напряжение, которое всегда было перед стартами, в эти моменты ее успокаивала Этери Георгиевна, но рядом ее нет. Только сегодня оно было каким-то другим — не таким, как перед короткой. Более глубоким. Более тяжёлым. Сегодня произвольная. Она повернула голову и замерла. Эмбер спала рядом. В полумраке комнаты её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — тонкие черты, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и эти веснушки... боже, эти веснушки. Они были повсюду — рассыпались по переносице, касались скул, убегали куда-то за воротник огромной футболки сборной США, в которой Эмбер спала. Волосы разметались по подушке пепельными волнами, одна прядь упала на лицо и чуть шевелилась от дыхания. Она дышала ровно, глубоко — спала без сновидений, расслабленная, беззащитная, прекрасная. Одна рука была закинута куда-то в сторону, другая — прижата к груди, пальцы чуть сжаты в кулак, будто даже во сне она за что-то держалась. Есения смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Как так вышло? Как эта сумасшедшая американка с её дурацкими тиктоками, с её вечной улыбкой, с её тройным акселем и проблемным риттбергером стала самым важным человеком в её жизни? Как она, Есения Ильинская, которая всю жизнь контролировала каждую секунду, каждую эмоцию, каждое движение, вдруг позволила себе упасть в эту пропасть без страховки? Она не знала ответов. Знала только одно: глядя на это спящее лицо, на эти веснушки, на эти чуть припухшие со сна губы, она чувствовала такое тепло внутри, что никакой страх, никакое напряжение не могли его перекрыть. — Какая же ты, — прошептала Есения одними губами, боясь нарушить тишину. Она протянула руку и осторожно, самым кончиком пальца, убрала ту самую прядь с её лица, как делала всегда. Волосы Эмбер были мягкими, шёлковыми, они скользнули сквозь пальцы, и Есения задержала дыхание, боясь, что это движение разбудит её. Но Эмбер только вздохнула во сне, перевернулась на другой бок и... наткнулась носом прямо Есении в руку. Замерла на секунду. Потом, не открывая глаз, придвинулась ближе, уткнулась лицом куда-то в ямку между шеей и ключицей и удовлетворённо выдохнула, устраиваясь поудобнее. Её рука сама нашла Есенину талию и обвила её, прижимая хозяйку ближе. Есения замерла, чувствуя, как по телу разливается тепло. Это было так... по-домашнему. Так правильно. Так невероятно. — Эм, — прошептала она, — ты спишь? — М-м-м, — промычали куда-то в ключицу. — Не поняла, это да или нет? — Не-е-ет, — протянула Эмбер, но голос её был таким сонным, что Есения не поверила ни на секунду. — Ты только что храпела. — Я не храплю! — Эмбер возмущённо дёрнулась и наконец открыла глаза. Один глаз. Второй, кажется, ещё боролся со сном. — Это было... это было дыхание. — Храп, — твёрдо сказала Есения. — Клевета. — Правда. — Ты меня бесишь. — А мне нравится. Эмбер попыталась сделать строгое лицо, но не смогла — улыбка прорвалась сама, широкая, счастливая, та самая, от которой у Есении внутри все кипело внутри. — Люблю, — сказала она и, недолго думая, ткнулась носом Есении обратно в шею. — Очень люблю. Даже когда ты обзываешься. — Я не обзываюсь. Я констатирую факты. — Ты невыносима. — Ты говорила. Много раз. — И ещё скажу. Они лежали так, прижавшись друг к другу, и тишина между ними была тёплой, уютной, почти осязаемой. За окнами, за плотными шторами, Милан просыпался, готовясь к новому олимпийскому дню. Но здесь, в этой маленькой комнате, время остановилось. — Страшно? — спросила вдруг Эмбер. Голос её был тихим, но вопрос прозвучал отчётливо. Есения не стала врать. — Очень. — Я тоже боюсь. — Чего? Эмбер подняла голову и посмотрела на неё. В полумраке комнаты её серо-голубые глаза казались почти чёрными, но в них плескалось столько всего, что у Есении перехватило дыхание. — Тебя потерять, — сказала Эмбер. Просто. Без подготовки. Без попытки сделать вид, что это шутка. Просто сказала то, что было внутри. — Глупая, — Есения улыбнулась, но улыбка вышла дрожащей. — Ты меня не потеряешь. Даже если я улечу в Москву, даже если мы не увидимся полгода, даже если... что угодно. Ты во мне. Ты это я. Я это ты. Понимаешь? — Понимаю. — Я каждое утро буду просыпаться и думать о тебе. Каждую тренировку. Каждый прыжок. Ты будешь в моем сердце. Всегда. Эмбер смотрела на неё, и в глазах её блестело что-то влажное. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда поцелуй меня. Это прозвучало не как просьба — как утверждение. Как команда, которую невозможно ослушаться. Есения наклонилась и поцеловала её. Губы Эмбер были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми со сна. Она пахла сном и собой — тем самым запахом, который Есения уже научилась узнавать из тысячи. Её рука на талии чуть сжалась, притягивая ближе, и Есения подалась вперёд, чувствуя, как по телу разливается тепло. Поцелуй длился долго. Очень долго. Они не спешили, не пытались углубить его, превратить в нечто большее. Они просто целовались — медленно, нежно, смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый вздох. Когда они оторвались друг от друга, Эмбер тяжело дышала. Глаза её сияли, губы припухли, на щеках горел румянец. — Ты пахнешь счастьем, — сказала она. — Ты это уже говорила. — И ещё скажу. Каждый день. — Это многообещающе. — Я вообще девушка с обещаниями. — Серьёзно? — Ага. Вот, например, обещаю, что сегодня мы съедим джелато. Много. — После произвольной? — После произвольной. Неважно, как прокатаем. Джелато обязательно. Есения рассмеялась — тихо, счастливо, уткнувшись носом ей в макушку. Хотя в глубине души она знала, ей, Есении Ильинской, важно как она откатает. Ее так воспитали. — Ты неисправима. — И это тебе во мне нравится. — Это, — согласилась Есения. — И ещё кое-что. — Что именно? — Всё остальное. Эмбер фыркнула, но было видно, что она довольна. Они лежали ещё несколько минут, просто чувствуя тепло друг друга. Потом Эмбер вдруг заёрзала, пытаясь устроиться поудобнее, и замерла. Посмотрела на Есю. Они снова поцеловались — коротко, но с чувством. А потом Эмбер вдруг резко села на кровати, растрепав волосы ещё сильнее. — Так, всё. Нам пора вставать. А то мы так проваляемся до вечера, а у меня ещё макияж, и волосы, и... — Эм. — ...и коньки проверить надо, и разминка, и вообще... — Эмбер. — ...я, кажется, паникую, да? — Паникуешь, — подтвердила Есения, с трудом сдерживая смех. — Прости. — Эмбер выдохнула и снова рухнула на подушку. — Я просто... сегодня важный день. Очень важный. Для нас обеих. — Знаю. — И я хочу, чтобы у тебя всё получилось. Очень хочу. — У меня получится. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Есения посмотрела на неё в упор. — Потому что ты будешь там. Потому что я буду знать, что ты смотришь. Потому что я буду знать, что ты веришь в меня. — Я верю, — прошептала Эмбер. — Тогда всё будет хорошо. Они полежали ещё минуту, собираясь с силами. Потом Эмбер села — на этот раз окончательно. — Всё, встаю. Реально встаю. Сейчас. — Я посмотрю. — Смотри. — Эмбер свесила ноги с кровати и замерла, глядя на свои ступни. — Ноги не слушаются. — Бывает. — У тебя тоже? — У меня тоже. Но я всё равно встану. Потому что надо. — Потому что надо, — эхом отозвалась Эмбер. Она встала. Прошлёпала босиком по полу к окну, чуть раздвинула шторы и выглянула наружу. — Дождь, — объявила она. — Милан плачет. — Или радуется за нас. — Или радуется. — Эмбер обернулась и улыбнулась. — Пусть радуется. Сегодня важный день. Есения тоже встала, подошла к ней сзади, обняла за талию, положив подбородок на плечо. Вдвоём они смотрели на серое миланское утро, на капли дождя, стекающие по стеклу, на город, который медленно просыпался под этим неласковым небом. — Красиво, — сказала Есения. — Мокро, — поправила Эмбер. — И красиво. — Ладно, уговорила. Красиво. Они постояли так ещё немного, слушая тишину и стук своих сердец. А потом Эмбер повернулась в её объятиях, заглянула в глаза. — Есения. — М? — Я люблю тебя. Просто чтобы ты знала. Перед этим днём. Чтобы помнила. — Я помню, — ответила Есения. — И я тебя люблю. Больше всего на свете. — Тогда пошли завтракать? — Пошли. Они разомкнули объятия и начали собираться. Обычные утренние дела — душ, одежда, причёски, макияж. Но сегодня всё было пропитано особым смыслом. Каждое движение, каждый взгляд, каждое случайное касание говорили больше, чем любые слова. — Нам пора, — сказала Эмбер, бросив последний взгляд в зеркало. Она уже была почти готова — волосы собраны в тугой пучок, макияж идеален, синее платье для произвольной висело на плечиках, дожидаясь своего часа. Оставалось только надеть толстовку поверх тренировочного костюма и идти. — Подожди, — раздалось сзади. Эмбер обернулась. Есения стояла в двух шагах от неё — в своей неизменной растянутой майке, с мокрыми после душа волосами, рассыпавшимися по плечам, и смотрела на неё так, что у Эмбер внутри всё переворачивалось. — Что? — Иди сюда. Эмбер послушно шагнула ближе. Есения взяла её за руку, притянула к себе, и на секунду они замерли, глядя друг на друга. В зелёных глазах плескалось что-то такое, от чего у Эмбер перехватило дыхание. — Есь? — позвала она вопросительно. Вместо ответа Есения шагнула ещё ближе, отодвинула край толстовки, открывая шею — ту самую, длинную, с россыпью веснушек, которую она целовала уже сотню раз. И прильнула губами. Эмбер ахнула — не от боли, нет. От неожиданности. От того тепла, которое разлилось по телу. Есения целовала её шею медленно, почти лениво, но в этой лени чувствовалась такая собственническая нежность, что у Эмбер подкосились колени. — Что ты... — выдохнула она, но договорить не смогла, потому что губы Есении сместились чуть ниже, к тому самому месту, где кожа особенно тонкая и чувствительная на шеи. А потом она прикусила. Совсем легонько, почти невесомо, но этого было достаточно, чтобы Эмбер вцепилась пальцами в её плечи, пытаясь устоять на ногах. Есения втянула кожу губами, посасывая, и Эмбер почувствовала, как по телу пробегают мурашки. — Есения... — выдохнула она. — Что ты делаешь? Ответа не последовало. Только мягкое давление губ, только тепло дыхания, только этот интимный, почти запретный жест, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. Прошло несколько секунд — или вечность, Эмбер потеряла счёт времени. А потом Есения отстранилась, глядя на свою работу. На шее Эмбер, чуть ниже линии челюсти, там, где толстовка не могла скрыть, красовался свежий засос. Яркий, отчётливый, невозможный для макияжа. — Вот, — сказала Есения довольно. Глаза её сияли тем особенным светом, который появлялся, когда она была по-настоящему счастлива. Она прикусила нижнюю губу, а потом сказала — Теперь все будут знать. Эмбер метнулась к зеркалу, повернула голову, разглядывая след. Он был... впечатляющим. Такой не скроешь никаким тональником. — Ты с ума сошла? — выдохнула она, но в голосе не было злости. Только удивление и что-то ещё — теплое, счастливое, почти благодарное. — Немного. — Есения подошла сзади, обняла за талию, глядя на их отражение в зеркале. — Но мне всё равно. — Это же увидят. Все увидят. — Правильно. — Есения поцеловала её в висок. — Пусть видят. — А если спросят? — Скажешь, что это комар укусил. — В феврале? — Миланские комары — они такие. Кусачие. Эмбер фыркнула, но в зеркале было видно, как она улыбается. И вслед за ней улыбнулась Есения. — Ты хочешь, чтобы меня дисквалифицировали за неприличный внешний вид? — Хочу, чтобы все знали, что ты занята. — Даже если мы не афишируем? — Даже если. — Есения встретилась с ней взглядом в зеркале. — Пусть смотрят. Пусть гадают. Пусть строят теории. Главное, чтобы ни у кого не осталось сомнений. — Каких сомнений? — Что ты — моя. Ну точнее, чья-то. Эмбер развернулась в её объятиях лицом к лицу. Посмотрела в эти зелёные глаза, в которых плескалась такая нежность, что, казалось, можно утонуть. — Твоя, — сказала она тихо. — Всегда была твоей. С того самого первого дня, когда ты открыла дверь и посмотрела на меня своими глазищами. — Я тогда подумала: «Что ей от меня надо». — А теперь? — А теперь думаю: «Как же я тебя люблю». Эмбер улыбнулась и потянулась к ней для поцелуя. Есения ответила — мягко, нежно, благодарно. Их губы встретились, и на несколько секунд мир снова перестал существовать. Когда они отстранились, Эмбер снова глянула в зеркало. Провела пальцем по засосу — он уже начинал темнеть, обещая стать ещё заметнее через пару часов. — Не замазывай, — сказала Есения. Тихо, но твёрдо. — Я и не собиралась, — ответила Эмбер. — Пусть видят. — Правда? — Правда. — Она повернулась к ней, взяла за руки.  Они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, и время снова остановилось. За окнами шёл дождь, где-то вдалеке гудела арена, готовясь принять их сегодня вечером. А здесь, в этом маленьком пространстве, было только тепло, только нежность, только любовь. — Нам правда пора, — сказала Эмбер, но не двинулась с места. — Знаю. — Если мы не выйдем сейчас, опоздаем. — Знаю. — И тренеры будут ругаться. — Знаю. — Но я не хочу уходить. — Я тоже. Они ещё постояли минуту, а потом Эмбер глубоко вздохнула и отстранилась. — Всё. Идём. Реально идём. Сейчас уйду и не вернусь, если не пойду. — Иди, — Есения улыбнулась. — Я догоню. У меня тренировка позже. Эмбер взяла свою сумку, накинула капюшон, скрывая засос — чисто для вида, на несколько минут, пока будет идти по коридору. У двери обернулась. — Есения. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Есения улыбнулась той самой улыбкой, ради которой хотелось жить. — И я тебя. — Тогда до встречи на льду. — До встречи. Дверь закрылась. Есения постояла ещё немного, глядя на пустой проём, а потом тоже начала собираться. Ушла в свою комнату. Сегодня был важный день. Самый важный в её жизни. Но где-то там, в другой по дороги на арену, была Эмбер. С её засосом на шее. С её любовью. И этого было достаточно, чтобы справиться с чем угодно. Час спустя, когда Эмбер вышла на разминку, несколько человек обратили внимание на странное красное пятно у неё на шее. Алиса Лью, стоявшая рядом, ткнула её локтем. — Эмбер, что у тебя там? — Где? — Эмбер сделала удивлённое лицо. — На шее. Это что, засос? Эмбер улыбнулась — той самой загадочной улыбкой, которая не оставляла сомнений. — Комар укусил. — В феврале? — Миланские комары — они такие. Кусачие. Алиса посмотрела на неё с подозрением, но ничего не сказала. Только хмыкнула и покачала головой. А Эмбер, выходя на лёд, поймала взгляд с трибуны. Там, в секторе для спортсменов, сидела Есения. И улыбалась. Она следила за тренировкой Эмбер. Эмбер провела рукой по засосу — специально, чтобы та видела. И вышла в центр. Катать тренировочный прокат. Сегодня был важный день. Самый важный в её жизни. Но она знала, что где-то там, на трибуне, есть тот, кто верит в неё. Чья отметина горит у неё на шее. Пусть видят. Пусть знают. Она занята. Утренняя тренировка 19 февраля выдалась тяжелой с первой же секунды. Есения поняла это, едва ступив на лед. Обычно лед встречал ее привычным холодом, скольжением, тишиной. Сегодня он казался чужим, враждебным, будто тоже чувствовал — сегодня произвольная, сегодня решается всё, и просто так он ничего не даст. Она сделала круг, другой, прислушиваясь к себе. И внутри все сжалось. Ноги были не ее. Это было странное, пугающее ощущение — будто тело жило отдельно от головы. Мышцы отзывались вяло, с неохотой, суставы казались ватными, а привычная легкость, с которой она обычно выходила на лед, исчезла без следа. Она пыталась разогнаться, сделать дугу, но ноги не слушались — двигались медленно, тяжело, будто вместо крови по венам текла густая патока. — Что за черт, — выдохнула она, проезжая мимо борта. Этери Георгиевна уже стояла там. Прямая, несгибаемая, с неизменным взглядом, который видел насквозь. Она смотрела, как Есения разминается, и молчала. Это молчание было красноречивее любых слов. — Давай прыжок, — крикнула она, когда Есения проезжала мимо. — Тулуп. Есения кивнула, отъехала в центр, разогналась. Четверной тулуп. Разбег. Дуга. Толчок. И в воздухе она сразу поняла — не то. Центр тяжести сместился, корпус ушел вперед, нога приняла удар жёстче, чем нужно. Приземление было кривым, она едва устояла, выбросив руки в стороны. — Недокрут и степ-аут, — констатировала она, выезжая. — Вижу, — донеслось с борта. — Ещё. Второй заход. Снова мимо. На этот раз она упала — глухо, жёстко, обидно. Локоть встретился со льдом, колено приняло удар, и оранжевая вспышка боли пронзила ногу. Есения зашипела сквозь зубы, встала, отряхнулась. — Что не так? — крикнула она Этери, подъезжая к борту. — Всё, — Этери смотрела на неё в упор. — Ты не в ногах сегодня. Совсем. Чувствуешь? — Чувствую. — Почему? Вопрос был прямым. Без попытки смягчить. Этери не тратила время на утешения — только на дело. — Не знаю, — честно призналась Есения. — Тело не слушается. Будто не моё. — Голова где? — Здесь. В смысле... пытается быть здесь. — Пытается — не считается. — Этери сделала глоток кофе, не сводя с неё глаз. — Ты думаешь о ней? Вопрос прозвучал неожиданно. Есения моргнула, не сразу поняв. — О ком? — О Гленн. — Этери сказала это спокойно, без осуждения. — Ты думаешь о её прокате? О том, как она? О том, что будет после? Есения открыла рот и закрыла. Потому что Этери была права. Где-то там, в глубине сознания, пульсировала мысль об Эмбер. О её прокате, который будет через несколько часов. О засосе, который она оставила на её шее. О том, что они обе сегодня выходят на лёд. О том, что после... — Думаю, — призналась она. — Выкинь. — Этери сказала это жёстко, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Сейчас есть только ты и лёд. Твоя программа. Твои прыжки. Она там, в своей раздевалке, готовится к своему прокату. И она не хочет, чтобы ты думала о ней. Она хочет, чтобы ты сделала своё дело. — Я знаю. — Тогда делай. Этери замолчала на секунду, собираясь с мыслями. А потом заговорила — тем особенным тоном, которым говорила только в самые важные моменты. — Слушай меня внимательно. Ты валишься потому, что корпус уходит вперёд на заходе. Особенно на лутце. Ты боишься дать нагрузку на правую ногу — и из-за этого заваливаешься на левую сторону. Поняла? — Поняла. — Тулуп ты делаешь с перенапряжением в спине. Расслабь плечи. Они у тебя как каменные. Прыжок должен идти от ног, а не от корпуса. Ты зажимаешься, и тело перестаёт слушаться. Есения кивнула, впитывая каждое слово. — Аксель. — Этери подалась вперёд. — Ты на акселе боишься высоты. Сама знаешь. Из-за этого группировка позже, чем надо. Соберись на входе, думай не о приземлении, а о том, чтобы вытянуться в воздухе. Высота придёт сама. — Хорошо. — И последнее. — Этери посмотрела ей прямо в глаза. — Ты слишком много думаешь. Голова у тебя сейчас — как компьютер с сотней открытых вкладок. Закрой их. Все. Оставь только одну: «я делаю своё дело». Поняла? — Поняла. — Тогда иди. И не смей возвращаться, пока не сделаешь чисто. Есения кивнула, оттолкнулась и поехала в центр. Она закрыла глаза на секунду, вдохнула глубоко, выдохнула. Представила, как закрывает те самые вкладки — Эмбер, её прокат, завтрашний день, страхи, сомнения. Одна за другой они исчезали, пока не осталась только одна. «Я делаю своё дело». Она открыла глаза и пошла на заход. Четверной тулуп. Разбег. Дуга. Толчок. Она специально расслабила плечи, как сказала Этери, дала импульс от ног. В воздухе почувствовала — есть! — и приземление вышло мягким, чистым, идеальным. — Хорошо, — крикнула Этери с борта. — Запомни это чувство. Теперь лутц. Четверной лутц. Есения зашла на него с длинной дуги, чувствуя, как колено принимает нагрузку. Корпус не уводить вперёд, держать спину, довериться ноге. Прыжок. Вращение в воздухе — чисто, мощно, с запасом. Приземление — идеально. Выезд на одной ноге, рука вверх. — Да! — вырвалось у неё. — Тише, — донеслось с борта, но в голосе Этери слышалось удовлетворение. — Аксель теперь. Тройной аксель. Разбег. Она вспомнила слова Этери — не думать о приземлении, думать о высоте. Вытянуться в воздухе, дать телу время. Прыжок. Три с половиной оборота — и она чувствовала каждую долю секунды, каждую мышцу, каждый градус поворота. Приземление было мягким, как кошка. Ещё один. Чисто. Ещё один. Чисто. Она пошла по программе, прыжок за прыжком. Четверной сальхов — чисто. Четверной риттбергер — с микропомаркой, но выстояла. Каскад четверной лутц — тройной тулуп — первый чисто, второй с запасом. — Стоп, — крикнула Этери, когда Есения проезжала мимо. — Подъедь. Есения подъехала к борту, тяжело дыша. Тело гудело, но это был хороший гул — рабочий, правильный. — Что чувствуешь? — Ноги вернулись. — Есения улыбнулась. — Спасибо. — Не за что. — Этери кивнула. — Ты сама сделала. Я только подсказала. Теперь прогони программу. С музыкой. Без остановок. Есения кивнула, оттолкнулась и поехала в центр. Музыка грянула, и она пошла. Она не думала. Она просто делала. Тело, наконец вернувшееся в её власть, работало как часы — чётко, слаженно, мощно. Каждый прыжок, каждое вращение, каждый шаг дорожки — с максимальной отдачей, с той особенной лёгкостью, которая бывает только когда голова не мешает. Четверной тулуп — чисто. Четверной лутц — тройной тулуп — чисто. Четверной сальхов — чисто. Четверной риттбергер — чисто. Тройной аксель — двойной аксель — секвенция, чисто. Четверной флип — тройной флип Тройной лутц — чисто, добивка. Вращения — четвёртые уровни. Дорожка шагов — четвёртый уровень. Каждый элемент, каждое движение — с той особенной экспрессией, которая заставляла зал замирать. Музыка стихла. Есения замерла в финальной позе, тяжело дыша. Тишина на арене была абсолютной. А потом — хлопок. Один. Второй. Третий. Этери аплодировала. Стоя у борта, прямая и несгибаемая, она хлопала в ладоши — медленно, торжественно, будто отбивая ритм победы. — Молодец, — сказала она, когда Есения подъехала. — Это то, что надо. — Правда? — Правда. — Этери чуть улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую Есения видела считанные разы в жизни. — Теперь иди отдыхай. Вечером — твой выход. Я так поняла без каскада. — Этери Георгиевна...я пока не уверена. -она помолчала, потом добавила-Спасибо. — Не за что. — Этери отвернулась, пряча глаза. — Ты сама всё сделала. Я только смотрела. Есения улыбнулась, сошла со льда и направилась в раздевалку. В кармане завибрировал телефон. Эмбер: «Как тренировка?» Есения набрала ответ, улыбаясь так, что, казалось, этой улыбкой можно осветить всю арену. «Жива. Ноги были не в себе, спустя время вернулись. Вечером порву всех. А ты как?» Эмбер: «Тоже жива. Ритт опять бесит, но я с ним договорюсь. Скучаю» Есения: «Я всегда скучаю. До вечера» Эмбер: «До вечера. И помни: я с тобой» Есения убрала телефон и выдохнула. Всё будет хорошо. Она готова. Есения не вышла на вечернюю тренировку. Она просто не могла. Тело требовало движения, но не того — не прыжков, не вращений, не бесконечных прогонов программы. Ей нужно было выдохнуть. Выключить голову. Перестать думать о том, что через несколько часов решится всё. И Этери ей дала этот шанс. Она бегала. Просто надела кроссовки, наушники и побежала по пустым вечерним улицам Милана. Дождь уже закончился, воздух пах мокрым асфальтом и приближающейся ночью. Город готовился к тому самому вечеру, когда на льду «Milano Ise Skating Arena» будут решаться судьбы. Она бежала и слушала музыку. Ту самую, под которую будет катать произвольную. Снова и снова прокручивала в голове каждый прыжок, каждое вращение, каждый шаг дорожки. Но мысли всё равно убегали — туда, где Эмбер сейчас, наверное, тоже готовилась. Тоже боялась. Тоже надеялась. Потом она нашла теннисный мячик. Он валялся на дорожке в парке, маленький, жёлтый, совершенно неуместный здесь. Есения подобрала его, подбросила в воздух и поймала. Потом ещё раз. И ещё. Это было глупо, по-детски, но это помогало. Сосредоточиться на простом движении: подбросить — поймать. Подбросить — поймать. Глаза следят за траекторией, руки работают рефлекторно, а голова... голова на секунду замолкает. Она сидела на скамейке в парке, в наушниках играла её программа, в руках прыгал теннисный мячик, а перед глазами стояло одно — сегодня. Через несколько часов. Телефон завибрировал. Она глянула на экран и замерла. Марк. Не звонок — сообщение. Она открыла, и строчки ударили прямо в сердце. «Знаю, что не должен писать. Знаю, что ты, наверное, не хочешь меня слышать. Но не могу не написать. Удачи, Еська. Ты справишься. Ты всегда справлялась. Я в тебя верю. Правда верю. Покажи им всем». Есения смотрела на экран, и внутри разливалось что-то тёплое. Странное. Неожиданное. Марк. Тот, с кем они прожили столько лет. Тот, кого она оставила. Тот, кто имел полное право ненавидеть её, презирать, вычеркнуть из жизни. А он писал «удачи». Он верил в неё. Она набрала ответ — короткий, но искренний: «Спасибо. Это много значит. Правда». Отправила и убрала телефон в карман. Стало легче. Не потому что Марк написал. А потому что она вдруг поняла: всё, что было — было не зря. Все эти годы, все эти чувства, все эти люди — они часть её. И даже расставание не отменяет того хорошего, что между ними было. Она поднялась со скамейки, подбросила мячик в последний раз, поймала и сунула в карман куртки. На память. Пора. Она пришла на арену раньше, чем планировала. Гул трибун доносился даже сюда, в подтрибунное помещение, где стояли мониторы для спортсменов. Кто-то уже катался — Есения мельком глянула на экран и поняла, что пропустила разминку предпоследней группы. Ей было всё равно. Она разминалась сама. Медленно, тщательно, слушая своё тело. Потянулась, разогрела мышцы, проверила каждую связку. Колено молчало. Ноги слушались. Всё было готово. Но когда на экране появилась знакомая фигура в синем платье, Есения замерла. Эмбер. Синее платье струилось, переливалось в свете софитов, облегало фигуру, подчёркивая каждое движение. Пепельные волосы собраны в тугой пучок, открывающий длинную шею. И там, на шее, чуть ниже линии челюсти — засос. Тот самый. Который она оставила сегодня утром. Который Эмбер не замазала. Есения смотрела на экран, забыв, где находится. Забыв, что вокруг люди, что кто-то может заметить, как пристально она следит за прокатом соперницы. Ей было плевать. Эмбер вышла в центр. Замерла. Секунда тишины. И музыка. Первый прыжок. Тройной аксель. Разбег. Дуга. Прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. ЧИСТО. — Есть! — вырвалось у Есении. Она зажала рот рукой, но было поздно — кто-то из спортсменов обернулся. Ей было плевать. Эмбер летела дальше. Тройной флип — тройной тулуп. Чисто. Тройной лутц — двойной тулуп. Чисто. Тройной сальхов. Чисто. Волчок — четвёртый уровень. Тройной риттбергер — двойной аксель — двойной аксель. Чисто. Ещё один тройной флип. Чисто. Комбинация со сменой ноги — четвёртый уровень. — Господи, — прошептала Есения. — Господи, какая же ты... И тут случилось это. Тройной риттбергер. Эмбер зашла на него, и что-то пошло не так. Совсем чуть-чуть, на микроскопическую долю секунды. Приземление — рука коснулась льда. Она не упала, выстояла, продолжила программу, но эта помарка была как пощёчина. — Нет, — выдохнула Есения. — Ну Емае. Надо научить ее прыгать его. Но Эмбер не сдалась. Дорожка шагов — второй уровень, но какая дорожка! Она летела по льду, выкладываясь без остатка, проживая каждую секунду так, будто она последняя. Заклон — четвёртый уровень. Музыка стихла. Эмбер замерла в финальной позе, тяжело дыша. И зал взорвался. Овация стоя. Крики, свист, аплодисменты — всё смешалось в один огромный, счастливый гул. Американский сектор сошёл с ума. Флаги, плакаты, слёзы. На табло загорелись баллы. 147.52.  Сумма: 214.91. Есения смотрела на цифры и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Одна. Скупая. Но самая искренняя в её жизни. — Достойно Олимпиады, — прошептала она. Она достала телефон, пальцы дрожали, когда она набирала сообщение: «Я видела. Достойно Олимпиады». Отправила и выдохнула. Эмбер сделала своё дело. Теперь очередь за ней. Она шла по коридору в раздевалку, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В голове пульсировала одна мысль: «Сейчас. Скоро. Твой выход». В раздевалке было пусто. Только её сумка, её коньки, её платье. Она подошла к вешалке, где оно висело — голубое, переливающееся, с глубоким вырезом на спине. Но главное было не это. Главное было то, что покрывало ткань. Чёрные надписи. Они были разбросаны по всему платью — крупные, мелкие, на русском и английском. Слова, которые когда-то говорили о ней. Которые писали в комментариях. Которые звучали из уст комментаторов, соперниц, хейтеров и фанатов. «Слишком старая». «Нейтральная — значит никакая». «Пора заканчивать». «Никогда не соберётся». «Травма — это приговор». «Седьмое место — её потолок». «Зачем она вообще здесь?» «Русские не сдаются». «Акула». «Она вернётся». «Ильинская — легенда». Есения провела пальцем по одной из надписей, чувствуя подушечками неровную поверхность краски. Каждое слово было вышито чёрными нитками, каждая буква — чья-то мысль, чьё-то мнение, чья-то оценка. Она надела платье. Ткань скользнула по телу, облегая, подчёркивая каждую линию. Глубокий вырез на спине открывал лопатки, позволяя надписям быть видными каждому, кто окажется сзади. На груди, на рукавах, на подоле — везде были эти слова. Она посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка в голубом платье, расшитом чёрными буквами. Девушка, которая собрала все эти слова, все эти оценки, все эти приговоры — и надела их на себя. Не чтобы спрятаться. Чтобы показать. — Я не нейтральная, — сказала она своему отражению. — Я Есения Ильинская. И сегодня я выйду и сделаю то, ради чего жила. Она взяла коньки. И вышла. Коридор вёл к выходу на лёд. С каждым шагом гул трибун становился громче. Десять тысяч человек ждали. Десять тысяч сердец бились в унисон с её собственным. Даниил Маркович ждал у входа. — Готова? — спросил он. — Всегда. — Помни: ты всё умеешь. Ты всё можешь. Просто делай. — Сделаю. Она шагнула к выходу — и замерла. На табло, висящем в коридоре, всё ещё горели баллы предыдущей разминки. Там, среди других имён, было одно, от которого сердце пропустило удар. Эмбер Гленн. 214.91. — Ты сделала это, — прошептала Есения. — Теперь моя очередь. Она сделала глубокий вдох. Выдох. И шагнула на лёд. Зал взорвался, едва она появилась на разминке. Крики, аплодисменты, флаги — всё смешалось в один огромный, оглушительный гул. Есения скользила по льду, делая разминочные круги, и краем глаза видела трибуны, заполненные до отказа. Видела плакаты с её именем. Видела российские флаги — запрещённые, но поднятые кем-то в знак поддержки. Она подъехала к центру, наклонилась и провела ладонью по льду. — Здравствуй, — прошептала она. — Прими меня. Сегодня очень надо. Лёд молчал. Но она чувствовала — он готов. Она подъехала к борту, где стоял Даниил Маркович. Рядом с ним, чуть поодаль, стояла Этери Георгиевна. Та самая, которая не могла быть здесь по правилам, но которая пришла. Потому что не прийти не могла. Этери посмотрела на неё. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. «Я верю в тебя». «Я люблю тебя». «Ты справишься». Есения кивнула. Шестиминутная разминка пролетела как одно мгновение. Есения прыгала четверные один за другим — тулуп, сальхов, риттбергер. Тело слушалось идеально, лёд принимал, и это было хорошим знаком. Но взгляд то и дело ускользал туда, где в кресле для лидера сидела Эмбер. Она была там. Смотрела. В синем платье, с засосом на шее. Их взгляды встретились на долю секунды — Эмбер чуть улыбнулась, одними уголками губ, и Есения отвернулась, потому что если бы она продолжала смотреть, то потеряла бы всё. Разминка закончилась. Она вышла со льда, накинула кофту, села в зоне ожидания. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Перед ней выступали две фигуристки. Две. Нужно было ждать. Первая откатала. Настя Губанова, очень нежно, очень красиво.  Вторая... Аделия. Маленькая фигурка в ярком платье, красного цвета выехала на лёд, и Есения замерла, глядя на экран. Она знала, как Аделька готовилась, как мечтала, как боялась. Первый прыжок — четверной тулуп. Разбег. Дуга. Прыжок. И падение. Жёсткое, глухое, обидное. Лёд брызнул из-под коньков, Аделия встала, поехала дальше, но в глазах её уже не было того огня. Программа была сломана. Баллы упадут. Мечта о медали ускользала. Есения сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Держись, — прошептала она. — Держись, маленькая. Аделия доехала программу. Достойно, собранно, но ошибка уже случилась. Когда она закончила, на глазах у неё блестели слёзы. Есения видела это даже через экран. И вдруг поняла: теперь вся ответственность на ней. Аделия не смогла обойти Эмбер. Баллы американки оставались недосягаемыми для неё. Но для Есении... Она перевела взгляд на табло, где горели цифры Эмбер. 214.91. Красивая сумма. Достойная. Почти недосягаемая для многих. Но не для неё. — Третья номер, Есения Ильинская, нейтральная сборная, — разнеслось по арене. Она встала. Даниил Маркович подошел, поправил ей кофту, заглянул в глаза. — Ты готова. — Да. — Иди. Сделай. Она скинула кофту и шагнула на лёд. Зал взорвался. Крики, аплодисменты, плакаты — всё смешалось в один огромный гул. Есения скользила к центру, и краем глаза видела трибуны, заполненные до отказа. Видела фанатов. Она подъехала к центру и замерла. Где-то там, в кресле лидера, сидела Эмбер. Она не аплодировала, не кричала — просто смотрела. Взглядом, в котором было столько всего, что слова были не нужны.  Есения кивнула — чуть заметно, одними уголками губ. И подняла голову к судейской ложе. Вдох. Выдох. Голос комментаторов доносился в трансляции. Татьяна Анатольевна Тарасова и Андрей Журанков — те, кто желал ей удачи с самого начала пути. — Посмотрите на этот взгляд, — говорила Тарасова в трансляции. — Это взгляд человека, который пришёл за своим. Сосредоточенный, холодный, но внутри — огонь. Этери Георгиевна воспитала настоящего бойца. — Две Олимпиады позади, и сейчас третья— добавил Журанков. — Третья! И сегодня — решающий момент. Вся жизнь в 4-х минутах. Музыка грянула. Голос Марии Ароновой — низкий, пронзительный, заполняющий каждую клетку арены. Мне влюбиться слишком рано, А быть может, слишком поздно, Никому не верю я, как прежде. Есения пошла в первую атаку. Четверной тулуп. Разбег. Дуга. Толчок. Вращение в воздухе — чисто, мощно, с запасом. Приземление — идеально. Выезд на одной ноге. Первый прыжок сделан. — Хорошо! — выкрикнул Журанков. — Уверенно, с запасом! Музыка несла её дальше, и Есения чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь. Тот, который был в ней всегда, но который так часто гасили травмы, сомнения, страхи. Сегодня он горел в полную силу. Следующий элемент. Каскад. Четверной лутц + четверной тулуп. То, что она репетировала сотни раз. То, что могло стать её триумфом или её падением. Разбег. Дуга назад-наружу. Зубцовый толчок. Первый прыжок — чисто. Идеально. В воздухе она почувствовала — есть! — и сразу, без паузы, толчок на второй. Четверной тулуп. Вращение. Приземление. Чисто? Почти. Недокрут — всего четверть оборота, на табло загорится q, но она выстояла, выехала, рука вверх. — СДЕЛАНО! — закричала Тарасова в трансляции так, что все в трансляции удивились явно. — ОНА СДЕЛАЛА ЭТО! ЧЕТВЕРНОЙ ЛУТЦ — ЧЕТВЕРНОЙ ТУЛУП! ПЕРВАЯ В МИРЕ! Есения не знала и не хотела знать, как ее комментируют. Была только музыка, только лёд, только следующее движение. Четверной сальхов. Чисто. Мягко, как кошка. Четверной риттбергер. Чисто. Выезд, рука вверх, ни секунды сомнения. Она вошла в кураж. В то особенное состояние, когда ты просто летишь. FCSp4 — вращение со сменой ноги. Четвёртый уровень. Идеально. Секвенция. Тройной аксель — двойной аксель — двойной аксель. Разбег. Первый прыжок — чисто. Второй — чисто. Третий — чисто. Все три докручены, все три с идеальным выездом. — Невероятно! — кричал Журанков. — Это что-то за гранью! Шестой четверной? Она идёт на шестой! Четверной флип + тройной тулуп. Первый — чисто. Мощно, высоко, с запасом. Второй — тройной тулуп — докручен идеально. Выезд. Тройной лутц. Чисто. Добивка, в конце программы, когда ноги уже гудят, когда лёгкие горят огнём, когда каждая клетка кричит об усталости — чисто. LSp4 — вращение в либеле. Четвёртый уровень. StSq4 — дорожка шагов. Сложнейшая хореография, каждый шаг, каждый поворот с максимальной отдачей. ChSq1 — хореографическая последовательность. Она просто была на льду, просто жила этой музыкой, просто отдавала себя без остатка. CCoSp4 — комбинированное вращение, последний элемент. Музыка стихла. Есения замерла в финальной позе — сидя на коленях, руки от груди вытянуты вперёд. Тишина на арене длилась секунду. Две. Три. А потом она рухнула на лёд. Просто легла на спину, раскинув руки, глядя в потолок арены, и пыталась дышать. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, мышцы дрожали от перенапряжения. Но внутри было только одно чувство. Она сделала это. Она смогла. Зал взорвался. Овация стоя. Десять тысяч человек поднялись с мест, крича, аплодируя, топая ногами. Кто-то плакал, кто-то обнимался, кто-то просто орал от восторга. Плакаты, игрушки — всё летело на лёд. — МОЛОДЕЦ! — кричали с трибун на русском. — ЕСЯ, МОЛОДЕЦ! Она лежала на льду и улыбалась. Улыбалась так, как не улыбалась никогда в жизни. Широко, открыто, счастливо. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом, и ей было всё равно. Краем глаза она увидела, как в кресле лидера, поднялась Эмбер. Она встала и хлопала. Хлопала так, что, казалось, её ладони сейчас загорятся. А потом она подняла руки вверх, призывая зал — давайте! Ещё громче! Встаньте все! И зал встал. Весь. Десять тысяч человек аплодировали стоя той, кто только что переписал историю фигурного катания. — Посмотрите на это, — голос Тарасовой в трансляции дрожал. — Она сделала это. После всех Олимпиад. После травм, после падений, после всего. Есения Ильинская — легенда. Есения наконец поднялась со льда, поцеловав его в знак благодарности, поклонилась трибунам, помахала рукой. Подъехала к борту, где её ждал Даниил Маркович. Он помог надеть кофту, обнял, прижал к себе. — Я если честно в шоке, — выдохнул он. — Каскад в недокрут ушёл, — выдохнула Есения в ответ. Она улыбалась. Даниил рассмеялся. В наушниках, в трансляции, Тарасова говорила Журанкову: — Вы слышите? Даже после такого исторического проката она говорит об ошибках. Вот оно — воспитание Этери Георгиевны. Вот что значит настоящая школа. Они прошли в зону Kiss and Cry. Есения села на скамейку, прижимая к груди игрушечную панду — её бросили на лёд фанаты, и кто-то из волонтёров подобрал, передал. Она помахала в камеры, улыбаясь всё той же счастливой улыбкой. На табло загорелись баллы. Техника: 118,15. Компоненты: 70,01. Итого за произвольную: 188,16. Сумма за две программы: 263,58. —Вау-Есения смотрела на цифры и не верила глазам. Это было что-то невероятное. Это была медаль. Это было золото. Она вскочила, обняла Даню, чуть не задушив его в объятиях. Потом выбежала из зоны Kiss and Cry и... Увидела Эмбер. Она уже встала с места лидера. Ждала. Смотрела. В синем платье, с засосом на шее, с мокрыми от слёз глазами. Есения подошла к ней. Медленно. Остановилась в шаге. Вокруг были люди — спортсмены, тренеры, волонтёры. Камеры могли снимать их в любую секунду. Но это было неважно. Она шагнула вперёд и обняла Эмбер. По-дружески. Так, как обнимают соперниц после проката. Но в этом объятии было столько всего, что не вместили бы никакие слова. «Я сделала это». «Я знала, что ты сможешь». «Я люблю тебя». «Мы справились». — Ты чудо, — прошептала Эмбер ей на ухо, так тихо, что никто не мог услышать. Они разомкнули объятия, и Есения села — туда, где её ждало место лидера. Она села в кресло, и посмотрела на лёд, где сейчас выступят последние три участницы. Впереди было ещё полчаса ожидания. Полчаса, которые могли всё изменить. Но внутри уже было спокойствие. Она сделала своё дело. Остальное — не в её власти. Она смотрела прокаты, затаив дыхание. Одна за другой выходили фигуристки. Одна за другой боролись за свою мечту. Кто-то падал, кто-то вставал, кто-то катал свою жизнь. Алиса Лью откатала чисто, мощно, вдохновенно. Её баллы поднялись выше Эмбер, выше всех, кто был до неё. Каори Сакамото — легенда, королева, та, которую невозможно было не любить — вышла на лёд под оглушительную овацию. И катала. Катала так, как умела только она. Чисто, изящно, с той особенной японской грацией, от которой замирало сердце. Но каскад…не добавила второй прыжок Когда её баллы загорелись на табло, Есения замерла. Бронза. Каори заняла третье место, уступив Алисе и... Ей. Есении Ильинской. И последняя. Ами Накаи. Молодая японка вышла на лёд с надеждой в глазах. Но прыжки сегодня не шли. Падения, помарки, недокруты — программа разваливалась на глазах. Когда музыка стихла, Есения уже знала. Она встала с кресла и посмотрела на табло. 1. Есения Ильинская — 263,58 2. Алиса Лью — 226,79 3. Каори Сакамото — 224,90 Золото. Да еще с каким отрывом. 36,79 в отрыве. Давно русских не было на арене. Она не поверила сначала. Просто стояла и смотрела на эти цифры, пытаясь осознать. Три Олимпиады. Пхенчхан — седьмое место. Пекин — бронза в команднике, потом личная бронза, и бабушка, умершая за минуту до выхода на лёд. Травмы, операции, бесконечные «я ухожу» и «я возвращаюсь». Нейтральный статус. Эмбер. Марк. Всё это — привело сюда. Слёзы хлынули сами. Она не пыталась их сдерживать. Просто стояла на верхней ступеньке, смотрела, как на табло горят заветные цифры, и плакала. Плакала от счастья, от облегчения, от всего сразу. Кто-то подбежал обниматься. Аделия — первая. Маленькая, хрупкая, с мокрыми от слёз глазами, она вцепилась в неё так, будто от этого зависела её жизнь. — Ты сделала это! — кричала Аделия. — ТЫ СДЕЛАЛА! — Мы сделали, — шептала Есения в ответ. — Все мы. Потом подошли другие. Настя Губанова, Петя, Миша Шайдоров, Ника. Все те, кто был с ней эти дни. Все, кто стал семьёй. — Поздравляю, Есь, — Петя обнял её крепко, по-братски. — Ты заслужила. — Спасибо, Петь. Спасибо. А потом она увидела Каори. Японка стояла чуть поодаль, с улыбкой на лице, но в глазах её блестели слёзы. Обидная бронза. Та, которая могла быть золотом. Та, которая досталась другой. Есения подошла к ней сама. — Каори, — позвала она тихо. Каори подняла глаза. Улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбаются только японки, когда внутри у них всё болит. — Ты была великолепна, — сказала Есения на английском. — Ты — легенда. И эта бронза... она ничего не меняет. Ты всё равно лучшая. Каори смотрела на неё секунду, другую. А потом шагнула вперёд и обняла. — Спасибо, — прошептала она. — Ты тоже легенда. Сегодня — особенно. Они стояли обнявшись посреди этого хаоса, две великие фигуристки, которые знали цену каждой медали, каждому падению, каждому взлёту. Церемония награждения. Золото, серебро, бронза — три девушки на пьедестале. Есения — на самой верхней ступеньке. Слева от неё Алиса Лью, улыбающаяся, радостная. Справа Каори Сакамото, собранная и прекрасная, как всегда. Гимн. Не её. Нейтральный статус не позволял звучать гимну России. Но когда заиграла музыка, Есения закрыла глаза и услышала другое. Она услышала голос Этери. Она услышала скрежет коньков на первой тренировке в три года. Она услышала крики трибун в Пхенчхане. Она услышала тишину раздевалки в Пекине, когда узнала о смерти бабушки. Она услышала свою жизнь. Медаль опустилась на грудь — тяжёлая, настоящая, та самая. В руках — горностаи, маскоты Олимпиады в Милане 2026. Белые, пушистые, смешные. Она улыбнулась в камеры. Улыбнулась так, что, казалось, этой улыбкой можно осветить весь мир. Где-то там, в толпе, стояла Эмбер. Она не подошла — нельзя, слишком много камер, слишком много глаз. Но она смотрела. И Есения знала: этот взгляд — с ней навсегда. Она подняла медаль над головой, и зал взорвался снова. — Я сделала это, — прошептала она одними губами. — Для тебя, бабушка. Для тебя, Этери. Для тебя, Эм. Для себя. Слёзы снова текли по щекам, и она не вытирала их. Потому что это были слёзы победы. Самой главной победы в её жизни. После церемонии награждения Есения поймала взгляд Эмбер в толпе. Она просто подошла и взяла её за руку. Спокойно, уверенно, будто так и надо. Эмбер улыбнулась и сжала её пальцы в ответ. Вместе они пошли в микст-зону. Едва они появились в коридоре, где ждали журналисты, воздух взорвался криками. Камеры защелкали, микрофоны потянулись со всех сторон, вспышки заливали всё вокруг ослепительным светом. Есения зажмурилась на секунду, но улыбка не сходила с лица. — Есения! Есения, сюда! — Поздравляем! Это невероятно! — Эмбер, можно вопрос? Они пробирались сквозь толпу, не разжимая рук. Кто-то кричал поздравления, кто-то просто аплодировал, кто-то пытался прорваться поближе с камерой. Но Есения видела только одну цель — в конце коридора, у стойки ОККО, стояли Лиза Туктамышева и Лина Фёдорова. — Там наши, — шепнула Есения, чуть сжав ладонь Эмбер. — Я поняла. Когда они подошли, Лиза уже раскрыла объятия. — Ну иди сюда, чемпионка! — закричала она, сграбастав Есению в охапку. — Ты сделала этот вечер! Ты просто звёзд — Лиза, задушишь, — смеялась Есения, вырываясь из объятий и тут же попадая в Линины. — Я так горжусь тобой, — Лина чмокнула её в щёку. — Это было нечто. Мы с трибуны орали так, что, кажется, охрипли навсегда. — Я слышала, — улыбнулась Есения. — Спасибо, девчонки. Эмбер стояла рядом, чуть поодаль, смущённо улыбаясь и не зная, куда деть руки. Лиза перехватила её взгляд и вдруг широко ухмыльнулась. — Эмбер, иди сюда, не стесняйся. Ты теперь тоже часть семьи. — Семьи? — переспросила Эмбер на английском, подходя ближе. — Ну, русской фигурки, — пояснила Лина. — Ты теперь с нами, поздно отмазываться. Эмбер рассмеялась, и Лиза с Линой тоже засмеялись, хотя половины, кажется, не поняли. Но это было неважно. Важно было то, что они стояли все вместе, и это было тепло. — Эмбер хочет сказать кое-что, — объявила Есения, подталкивая её ближе к камере. Эмбер замялась на секунду, потом шагнула вперёд, посмотрела прямо в объектив и выдала на ломаном русском, с таким ужасным акцентом, что Лиза поперхнулась воздухом: — Всем привет. Оставайтесь на Окко, здесь весело. — Боже, — выдохнула Лина, давясь смехом. — Это лучшее, что я слышала в своей жизни. — Ты специально так плохо? — спросила Лиза сквозь смех. — Я старалась! — возмутилась Эмбер, но глаза её сияли. — Я учила! — Учи ещё, — Есения посмеялась. — Прогресс есть. Эмбер довольно улыбнулась и, махнув рукой, отошла в сторону — там уже ждали американские журналисты, размахивая микрофонами с логотипами NBC и ESPN. — Ладно, я пойду к своим, — бросила она на прощание. — А то меня там уже потеряли. — Иди, — кивнула Есения. — Потом встретимся. — Обязательно. Они разошлись в разные стороны, и Есения наконец осталась перед камерами Лизы и Лины. — Ну что ж, — начала Лиза, беря микрофон поудобнее, — Поздравляем официально. Просто звезда, сделала этот вечер. Как ощущения? Чувствуешь себя Одимпийской чемпионкой? — Эмоции не передать словами, — Есения перевела дух, всё ещё чувствуя, как колотится сердце. — Накал страстей явно зашкаливает. Чемпионкой... пока, наверное, не чувствую себя. Странное ощущение. — А что именно странное? — спросила Лина, подаваясь ближе. — Ну... — Есения задумалась на секунду. — Обидно за Каори. Мы все люди, и все друг друга поддерживаем. Я искренне расстроилась за неё. Она легенда, и сегодня она заслуживала не меньше. Но так сложилось. — Ты всегда такая, — улыбнулась Лиза. — Переживаешь за всех. А про себя расскажи. Шесть четверных. Как? Когда решила? — Наверное, ещё на первой тренировке здесь, — призналась Есения. — Потому что сразу стала прыгать такой набор. Рада, что получился каскад. За него больше всего переживала. — Но прокат же идеальный? — Лина подняла бровь. — Не-а. — Есения мотнула головой. — Каскад в недокрут ушёл, q поставили. Хотелось бы лучше. Но всё равно, в принципе, хорошо. — Я поражаюсь тебе, — Лина всплеснула руками. — Прокат не идеален — и золото. Это ж надо так говорить. — Золото — да, — согласилась Есения. — Но я добью когда-нибудь этот каскад. Он будет докручен. Обязательно. — Верим, — кивнула Лиза. — А планы какие? Чем будешь заниматься теперь, когда ты олимпийская чемпионка? — Планы простые, — Есения улыбнулась. — Отдохнуть, набраться сил. Прилететь в Москву и готовиться к финалу Гран-при России. Отдыха мало, но сезон не закончен. — Чем питается олимпийская чемпионка? — Лиза подмигнула. — Кофе, — Есения рассмеялась. — И счастьем. — С Этери Георгиевной виделась уже? — спросила Лина. — Ещё нет, — Есения мотнула головой. — Вот после, наверное, увижусь. Она там где-то... наверное, плачет в углу и делает вид, что не плачет. — Знаем мы её, — усмехнулась Лиза. — Ладно, мы тебя отпускаем на следующие интервью. Мы гордимся тобой, Есь. Правда. — Спасибо, девчонки, — Есения шагнула к ним, обнимая сначала Лизу, потом Лину. — Спасибо, что были рядом. — Всегда, — ответила Лина. — А теперь иди, тебя там ещё толпа журналистов ждёт. Есения отстранилась, повернулась к камере и на мгновение замерла. Потом сняла с шеи медаль, поднесла к губам и поцеловала. Прямо в объектив. — Это для вас, — сказала она. — Для всех, кто верил. Камеры защелкали с новой силой, а Есения уже развернулась и пошла дальше по коридору — туда, где её ждали другие журналисты, другие микрофоны, другие вопросы. Она шла по коридору, и телефон в кармане вибрировал не переставая. Сотни уведомлений — инстаграм, телеграм, вотсап. Поздравления сыпались со всех сторон. Она мельком глянула на экран — Марк, Женя Медведева, Аня Щербакова, куча знакомых и незнакомых людей. Потом убрала телефон обратно. Потом прочитает. Потом ответит. Не сейчас. Она проходила мимо группы журналистов, которые что-то оживлённо обсуждали, и вдруг краем уха поймала знакомое имя. — Эмбер Гленн. Есения замерла на секунду. Развернулась. На экране телефона у одного из операторов играло интервью — только что записанное, судя по всему. Американский журналист, логотип ESPN, и Эмбер в кадре. Всё ещё в синем платье, с засосом на шее, который она даже не пыталась прикрыть. — Эмбер, поздравляем с потрясающим прокатом, — говорил журналист. — Вы поднялись с тринадцатого места на пятое, это невероятный рывок. Но у нас есть один вопрос, простите за бестактность... — Задавайте, — Эмбер улыбнулась. — У вас на шее... это засос? Эмбер рассмеялась. Не смущённо, не растерянно, а открыто, счастливо, так, как умела только она. — Это счастье, — ответила она просто. — Я влюблена, и я рада, что появился человек в моей жизни. Больше ничего не хочу говорить. Это личное. Она подмигнула в камеру и отошла, оставив журналиста с открытым ртом. Есения смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается тепло. Огромное, тёплое, счастливое тепло. — Моя американка, — прошептала она одними губами. И пошла дальше — на пресс-конференцию, где её ждали новые вопросы, новые камеры, новая жизнь. Жизнь олимпийской чемпионки. Она поднялась на седьмой этаж и замерла перед дверью. Седьмой этаж. Корпус С. Комната, которая за эти дни стала для неё вторым домом. Где пахло Эмбер, где на кровати валялась её огромная толстовка, где на тумбочке до сих пор стояли два стаканчика из-под утреннего кофе. Есения постучала — тихо, почти неслышно. Дверь открылась сразу, будто Эмбер стояла за ней и ждала. — Привет, чемпионка, — улыбнулась Эмбер. Голос её был мягким, тёплым, но в глазах плясали те самые сумасшедшие искорки. Она уже переоделась — никакого синего платья, только топик и спортивные штаны. Волосы распущены, пепельные волны падают на плечи. На шее — засос. Тот самый. Который она не замазала. Который теперь увидят все, кто будет смотреть интервью. Или даже просто прокат. — Привет, — выдохнула Есения и шагнула внутрь. Эмбер закрыла дверь за её спиной, и комната сразу стала отдельным миром — тихим, тёплым, их. — Сильно затаскали? — спросила Эмбер, разглядывая её. Есения выглядела уставшей — мешки под глазами, растрёпанные волосы, но улыбка, которая не сходила с лица, делала её самой красивой женщиной на свете. — Я уже перестала считать вопросы, — Есения провела рукой по лицу. — Кажется, их было миллион. Или два миллиона. Я сбилась после пятидесятого. — А я смотрела, — Эмбер шагнула ближе. — Твои интервью. Все до одного. Ты была прекрасна. — Ты тоже, — Есения улыбнулась. — Особенно когда про засос спросили. — А, ты уже видела? — Проходила мимо монитора. Услышала «это счастье». Остановилась. Посмотрела. Улыбнулась. — И что подумала? — Подумала: «Моя американка». Эмбер рассмеялась — тем самым смехом, от которого у Есении внутри всё переворачивалось. А потом шагнула вперёд и обняла её. Просто обняла. Крепко, по-настоящему, прижимая к себе так, будто боялась, что она исчезнет. Есения уткнулась носом куда-то в шею, вдохнула знакомый запах — тот самый, который за эти дни стал для неё запахом дома. Руки сами обвили талию Эмбер, притягивая ближе. — Я так устала, — прошептала она. — Знаю. — Но это хорошая усталость. — Знаю. — Я олимпийская чемпионка. — Знаю, — Эмбер чуть отстранилась, заглядывая в глаза. — Ты всегда ей была. Для меня. А теперь — для всего мира. Они стояли посреди комнаты, обнявшись, и смотрели в окно. Милан сиял огнями за стеклом. Тысячи огней — жёлтых, белых, золотых — рассыпались по городу, как звёзды, упавшие с неба. Где-то там, внизу, гудели улицы, праздновали победы, оплакивали поражения. А здесь, на седьмом этаже, было тихо. Только их дыхание. Только тепло друг друга. Только этот момент. Эмбер улыбнулась и чуть повернула голову, касаясь губами её виска. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. — Ты даже не представляешь, — прошептала Эмбер, — как я горжусь тобой. — Представляю. — Не представляешь. — Губы Эмбер скользнули ниже, к щеке. — Потому что это невозможно представить. Это слишком огромно. Есения закрыла глаза, отдаваясь этим прикосновениям. Губы Эмбер были мягкими, тёплыми, они двигались медленно — от виска к скуле, от скулы к уголку губ. — Эм... — М? — Я тоже горжусь тобой. Ты поднялась с тринадцатого места. Ты сделала невозможное. — Я сделала тройной аксель, — прошептала Эмбер. — И сломалась на ритте. — И всё равно поднялась. — Потому что ты была там. Потому что я знала — ты смотришь. — Всегда смотрю. Эмбер остановилась, замерла в миллиметре от её губ. Глаза их встретились — серо-голубые и зелёные. В них было столько всего, что не вместили бы никакие слова. — Я люблю тебя, — сказала Эмбер. — Я знаю. — И ты меня? — И я тебя. Поцелуй родился сам — медленный, глубокий, благодарный. Губы Эмбер были мягкими, тёплыми, они двигались в унисон с её, и Есения чувствовала, как тает напряжение последних часов, последних дней, последних лет. Руки Эмбер скользнули по её спине, забираясь под край толстовки. Пальцы были прохладными, но от их прикосновения по коже побежал жар. Есения выдохнула ей в губы что-то неразборчивое и притянула ближе. — Есения, — прошептала Эмбер между поцелуями. — М? — Я хочу тебя. Слова ударили прямо в сердце. Простые, честные, беззащитные. — Я тоже, — ответила Есения. — Очень. Эмбер взяла её за руку и повела к кровати. Медленно, не отпуская взгляда. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом предвкушения. Она остановилась у кровати, повернулась к Есении и положила руки ей на плечи. Потом медленно, глядя в глаза, стянула с неё толстовку. Ткань скользнула вниз, открывая плечи, ключицы, тонкий топик, под которым угадывалась грудь. Эмбер задержала взгляд на секунду, а потом снова поцеловала — уже жарче, откровеннее. Её руки нашли край топика, и через мгновение тот полетел на пол. Есения осталась перед ней в одних спортивных штанах — разгорячённая, сбившая дыхание, прекрасная. — Боже, — выдохнула Эмбер. — Ты невероятна. — Ты тоже. Эмбер улыбнулась и стянула через голову свой топик. Под ним было видно, как часто вздымалась её грудь, как быстро билось сердце. Есения шагнула ближе, провела пальцем по засосу на её шее — тому самому, который оставила утром. — Не замазала, — прошептала она. — Не захотела. — Почему? — Потому что это ты. Потому что я хочу, чтобы все знали. Даже если мы не говорим вслух. Потому что ты сказала. Есения сглотнула ком в горле и поцеловала её — долго, глубоко, со всей нежностью, на которую была способна. Они опустились на кровать вместе. Простыни были мягкими, пахли Эмбер — тем самым запахом, который Есения полюбила больше жизни. Эмбер нависла сверху, глядя на неё с высоты, и в этом взгляде было столько любви, что, казалось, можно утонуть. — Ты моя, — сказала Эмбер. — Моя олимпийская чемпионка. Моя Есения. Моя. — Твоя, — эхом отозвалась Есения. — Только твоя. Она потянулась вверх и поцеловала её — медленно, смакуя каждое мгновение. Её руки скользнули по спине Эмбер, притягивая ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Есения провела ладонями по её спине, чувствуя, как дрожит кожа под пальцами, как часто бьётся сердце. Эмбер выдохнула ей в губы что-то нежное, бессвязное, и прижалась всем телом. — Я люблю тебя, — прошептала Есения. — И я тебя. Рука Эмбер оказалась под нижним бельём Еси, медленно двигаясь к влагалищу. Её действия заставляли Есению сходить с ума и желать большего. Эм отстранила свои губы.  —Да ты уже вся мокрая... – прошептала Эмбер на ухо, касаясь его губами, от чего по всему телу Еси пробежали мурашки новой волной.  После, поцелуй возобновился. Еся прильнула рукой к груди. Она ласкать грудь Эм, от которой чувствовала нескончаемое тепло. Гленн тихо простонала в губы Ильинской, когда чувствовала касание ее рук на своей груди. Глаза Эм горели похотью, она ещё крепче сжала талию Еси, притягивая максимально близко к себе. Затем она разорвала поцелуй и приблизилась к шее. Эмбер вдохнула запах кожи Есении на шее, запечатлив поцелуй на ней.         —Ты такая красивая и сексуальная... И вся моя. – сказала шепотом Эмбер. Она снимала одежду с Еси одну за другой, наслаждаясь каждым мгновением. Эм прикоснулась к груди Есении, сжимая и разжимая её. Она чувствовала, как по её бедру текут выделения, которые спровоцировала эта сумасшедшая американка.               Еся сняла с Эмбер чёрный лифчик, оголив её красивую грудь. Ее губы потянулись к набухшему от возбуждения соску, оставляя на нём горячие и влажные поцелуи. Она страстно сминала кожу её ореолы, заставляя Гленн стонать.  Свободная рука Еси поглаживала промежность американки через ткань её штанов. Есения продолжала ласкать её сосок, поочередно обсасывая его и нежно покусывая. Эмбер стонала от наслаждения, её дыхание становилось всё более тяжёлым и преривистым.           Рука Еси уже ласкала клитор Гленн, ощущая протекающую влагу из чужого влагалища. Есения прикусила нижнюю губу, затем медленно опускалась, оставляя дорожку мокрых поцелуев на её животе, от чего дыхание Эмбер стало более слышимым и сбивчивым. Одной рукой Еся играла с соском Эм, а другой оттянула ткань трусиков набок. Затем, провела тёплым влажным языком от влагалища до клитора. Эм стонала от удовольствия. Эмбер начала толкаться бёдрами, гонясь за собственным удовольствием. Её пальцы зарылись в э волосах Еси, не давая возможности отстраниться от её промежности. И вскоре пришло окончание. После этого Эмбер перехватила инициативу. Комната наполнялась стонами Еси. И в конце концов Эмбер доставила удовольствие Есении. За окном сиял Милан — город, который стал свидетелем их истории. Огни переливались в ночи, где-то вдалеке гудела арена, празднуя победы и оплакивая поражения. А здесь, в маленькой комнате на седьмом этаже, две женщины любили друг друга. Медленно, нежно, благодарно. Стирая границы между странами, между прошлым и будущим, между страхом и надеждой. Олимпийская чемпионка и та, кто верил в неё с первого дня. Та, кто наконец нашла своё счастье. И это счастье было здесь. В этой комнате. В этих объятиях. В этом поцелуе, который длился вечность. За окном горел Милан. А в комнате горела любовь.