Нейтральная зона

Телефон разрывался настойчиво, требовательно, выдирая из тяжелого, беспокойного сна, в котором не было ни сновидений, ни облегчения — только липкая, серая пустота. Есения не сразу поняла, где находится. Рука сама нашарила на тумбочке вибрирующий прямоугольник. Экран резанул по глазам, и она зажмурилась, прежде чем разглядеть имя. «Этери Георгиевна». Сердце дернулось — привычный рефлекс, въевшийся в кровь за годы тренировок. Но следом пришло другое чувство, горькое и облегчающее одновременно. Мама. Не тренер. Та, кому можно было рассказать всё. — Алло? — собственный голос показался чужим. Хриплым, сдавленным, будто пропущенным через мясорубку вчерашней ночи. В горле саднило — то ли от слез, которые она так и не позволила себе выплакать до конца, то ли от того, что просто забыла, как дышать ровно. — Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? Вчера тревожить не стала. — Голос в трубке был мягким, родным. Не тот стальной, командный голос, который она слышала у борта, а другой — тот самый, которым Этери говорила «тихо, тихо, я здесь» после падений. Тот, который принадлежал не тренеру, а человеку, вырастившему её. Её маме. Есения зажмурилась крепче, прижимая трубку к уху так, будто это могло удержать её от падения в пропасть. — Вам честно, Этери Георгиевна? — выдохнула она. — Можешь соврать, если хочешь. — В голосе матери проскользнула та редкая, почти неуловимая теплота, которую Есения знала с детства. — И сейчас я просто Этери. Или мама. Мы не на тренировках. И от этих простых слов — «мама» — что-то внутри, что держалось на честном слове всю ночь, вдруг ослабло. Захотелось свернуться калачиком, как в детстве, и спрятаться от всего мира в этих надёжных, сухих ладонях, которые всегда были рядом. — Мне кажется, я всё испортила, — выдохнула она в трубку. Слова повисли в воздухе, и на секунду Есения испугалась, что сейчас расплачется и не сможет остановиться. Но голос Этери, спокойный и ровный, как якорь, удержал её на поверхности. — Что произошло? Расскажи. Поделись. Может, я помогу. Есения перевернулась на спину, уставилась в белый потолок, который за эти дни стал почти родным. Слова приходилось вытаскивать из себя по одному, каждое — с кровью. — Вчера была вечеринка... в честь спортсменов. — Она замолчала, собираясь. — Она там отдыхала. Просто, непринужденно. Танцевала. К ней подошел ее... бывший-друг. Джейк. Они танцевали вместе. Он держал ее за талию. Первая слеза скатилась по виску в волосы. Есения даже не заметила. Голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Я приревновала. — Горький смешок вырвался сам собой. — Я, мать твою, олимпийская чемпионка, которая шесть четверных вчера прыгнула, приревновала её к какому-то шорт-трекисту. Просто взяла и ушла. Без объяснений. Сбежала, как трусливая девчонка. Она перевела дыхание. Слезы уже текли по щекам, но она их не вытирала. — А потом... потом я увидела в пабликах. Его поцелуй. С ней. Он поцеловал её. Фотография уже везде. — Голос сорвался на всхлип, но она справилась, сжала кулак свободной руки так, что ногти впились в ладонь. — Она потом пришла. Всё объяснила. Сказала, что оттолкнула его, что это был не её поцелуй, что она бежала ко мне. Но я... я не хотела слушать. Понимаешь? Не хотела. Я была так зла, так напугана, что просто заткнула уши и слышала только свой страх. Тишина в трубке была тяжёлой, но не осуждающей. Этери ждала. — И в итоге... — Есения закрыла глаза, и последние слова дались тяжелее всего. — Я предложила ей расстаться. Сказала: «Давай всё закончим». Сама. Своими руками. Своим языком. Она замолчала, чувствуя, как внутри всё обрывается. А потом прорвало. Слова хлынули потоком, в котором смешались слёзы, боль и отчаяние. — Но я не хочу этого! — её голос зазвенел, срываясь на крик. — Я не хочу с ней расставаться! Я её люблю, мам, слышишь? ЛЮБЛЮ! Я никогда никого так не любила! Она — это всё! А я взяла и всё разрушила! Из-за какой-то дурацкой ревности, из-за того, что боюсь, боюсь, что она уйдёт, что я ей надоем, что она найдёт кого-то получше, кто будет рядом каждый день, кто не будет таким чёртовым параноиком! Я боюсь, что я недостаточно хороша для неё! Что она светит для всех, а я... я просто та, кто оказался рядом! Она задыхалась. Слова кончились, остались только всхлипывания в трубку. Она не знала, куда себя деть, мечтала провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю, лишь бы не чувствовать этой разрывающей боли. Этери молчала. Долго. Очень долго. А когда заговорила, голос её был тем самым — спокойным, мудрым, тем, что всегда находил нужные слова. — Так, ребёнок мой. Слушай меня внимательно. Пауза. Есения замерла, боясь дышать, впитывая каждое слово, как пустыня впитывает воду. — Первое. То, что ты чувствуешь — это не слабость. Это не трусость. Это — человечность. Ты двадцать лет училась контролировать своё тело, свои эмоции, свои прыжки. Ты научилась терпеть боль, падать и вставать, не показывать слёз. Но любовь — это не прыжок, Еся. Это не четверной, который можно выучить и делать на автомате. Любовь — это самый страшный и самый прекрасный риск в твоей жизни. И здесь не работают твои спортивные установки. Здесь нужно просто... чувствовать. Ещё одна пауза. Есения слышала, как Этери вздохнула. — Второе. Ты боишься, что она уйдёт. Да, боишься. Имеешь право. Вы из разных миров, разные страны, разные жизни. Расстояние — это страшно. Я знаю. Но знаешь, что страшнее расстояния? Страх, который заставляет тебя разрушать своё счастье собственными руками, чтобы оно не разрушилось само. Ты не даёшь ей шанса быть с тобой, потому что боишься, что она сама уйдёт. Это ловушка, Есь. Самая подлая ловушка, в которую только можно попасть. — Но я... — попыталась вставить Есения. — Дай договорить. — Голос Этери стал мягче, но твёрже. — Третье. Самое главное. Любовь — это не про то, чтобы не ошибаться. Любовь — это про то, чтобы уметь просить прощения. И уметь прощать. Ты ошиблась. Сильно ошиблась. Ты обидела человека, которого любишь больше жизни. Ты позволила своему страху взять верх. Это случилось. Это факт. Но знаешь, что теперь с этим делать? — Что? — прошептала Есения. — Иди и скажи ей. — Этери сказала это так просто, будто речь шла о том, чтобы выйти на лёд и сделать тройной аксель. — Не в сообщении. Не в трубку. Лично. Посмотри ей в глаза и скажи всё, что только что сказала мне. Что ты любишь её. Что ты боишься. Что ты — идиотка. Что ты готова работать над этим страхом, готова учиться верить, готова на всё, лишь бы она была рядом. И попроси прощения. По-настоящему. Тишина. Есения смотрела в потолок, и слёзы текли уже не от боли — от какого-то странного, горького облегчения. — А если она не захочет слушать? — прошептала она. — Тогда ты хотя бы попробуешь. — В голосе Этери мелькнула знакомая усмешка. — Ты же Есения Ильинская. Ты никогда не сдавалась без боя. Ни на льду, ни в жизни. Так почему сейчас ты готова сдаться, даже не попытавшись? — Она, наверное, ненавидит меня. — Она тебя любит. — Этери сказала это с абсолютной уверенностью. — Я видела, как она на тебя смотрит, Еся. Я видела её интервью. Эта девочка не станет выходить на весь мир с твоим, явно, засосом на шее, если ей всё равно. Она не станет говорить «это счастье», если ты для неё пустое место. Она любит тебя. Так же сильно, как ты её. Может быть, даже сильнее. Потому что она, в отличие от тебя, не боится это показывать. Есения всхлипнула, но это был уже другой всхлип — не отчаяния, а надежды. — Иди, — сказала Этери. — Иди к ней. Сейчас. Пока вы обе здесь, в этом городе, пока есть шанс. Потом будет поздно. Самолёты улетят, жизнь разведёт, и ты будешь жалеть об этом каждый день. Ты этого хочешь? — Нет, — выдохнула Есения. — Тогда вставай. Умывайся. И иди. А я... я всегда рядом. Что бы ни случилось. — Спасибо, мам, — прошептала Есения. — Не за что. Я люблю тебя. Иди. Гудки. Тишина. Есения лежала ещё несколько секунд, глядя в потолок, а потом села на кровати. Слёзы всё ещё текли, но это были хорошие слёзы. Очищающие. Она посмотрела на акулу, которая лежала рядом. — Ну что, — сказала она хрипло. — Пошли просить прощения? Есения встала, наскоро умылась холодной водой, пытаясь привести себя в порядок. В зеркало смотреть не хотелось — она знала, что увидит там опухшее, красное лицо с заплаканными глазами. Но было плевать. Сейчас было плевать на всё, кроме одного. Эмбер. Она накинула первую попавшуюся толстовку — ту самую, огромную, без эмблем, которую «позаимствовала» у Эмбер ещё в первые дни, — и вышла в коридор. И замерла. В нескольких метрах от неё, у лифта, стояла Эмбер. Сердце Есении пропустило удар, провалилось куда-то в живот, а потом забилось где-то в горле, часто-часто. Эмбер выглядела... разбитой. Полностью. Волосы, обычно такие ухоженные, пепельные волны, сегодня были просто стянуты в небрежный, кривой пучок, из которого выбивались пряди. На ней была огромная толстовка сборной США — та самая, в которой она пришла в первый день, — и спортивные штаны, явно надетые второпях, не глядя. Но главное было не в одежде. Главное было в лице. Оно было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, которые не скрыл бы никакой тональник. Глаза — эти невероятные серо-голубые глаза, в которых всегда плескалась жизнь, — сегодня были пустыми, красными, опухшими от слёз. Она явно не спала всю ночь. И плакала. Много. Их взгляды встретились. Коридор, ещё минуту назад казавшийся бесконечным, сжался до нескольких метров между ними. Где-то вдалеке гудел лифт, слышались голоса волонтёров, но здесь, в этом маленьком пространстве, наступила абсолютная тишина. Тишина, в которой слышно было только, как бьются два сердца — в разном ритме, но с одинаковой болью. Секунда. Две. Три. Эмбер смотрела на неё, и в этом взгляде было столько всего, что Есения не могла прочитать это послание. Боль? Обида? Надежда? Любовь? Всё вместе? Или просто пустота? Она не улыбнулась. Не поздоровалась. Не сделала ни одного движения навстречу. Просто стояла, прислонившись к стене у лифта, и ждала. Ждала, когда лифт придёт. Ждала, когда этот кошмар закончится. Ждала чего-то, что уже не случится. Есения хотела шагнуть к ней. Хотела подойти, обнять, прижать к себе, сказать всё, что сказала Этери, попросить прощения, умолять, обещать, что будет работать над собой, что выучит этот чёртов страх, как выучила когда-то четверной лутц. Ноги словно приросли к полу. Всё тело сковало ледяным параличом. Слова застряли где-то в горле, тяжёлым, колючим комом. «Прости меня». «Я люблю тебя». «Я дура». «Не уходи». Ни одного слова не вырвалось наружу. Только взгляд — такой же пустой и растерянный, как у Эмбер. Лифт звякнул. Двери открылись с мягким шипением. Эмбер вошла внутрь. Медленно, не отрывая от Есении взгляда. В этом взгляде мелькнуло что-то — то ли вопрос, то ли надежда, то ли прощание. Есения не могла понять. Слишком много всего навалилось, слишком сильно колотилось сердце, слишком громко стучала в висках кровь. Двери лифта начали закрываться. Секунда. Ещё одна. Последний миг, когда можно было рвануть вперёд, просунуть руку, остановить, закричать... Металлические створки сомкнулись. Эмбер исчезла за ними. Коридор опустел. Есения стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на пустое место, где только что стояла девушка, которую она любила больше жизни. Та, которую она обидела. Та, которую потеряла. Лифт уехал вниз, унося с собой её сердце. А она так и не сказала ни слова. — Чёрт, — выдохнула Есения в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт... Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и позволила себе одну минуту слабости. Одну минуту, чтобы просто стоять и дышать. Где-то внизу, в вестибюле, лифт открылся, и Эмбер вышла, не оглядываясь. Её глаза были сухими. Слёзы кончились ещё ночью. Осталась только тупая, ноющая боль и странное, пугающее спокойствие. Она видела Есению. Видела её лицо, её глаза, её растерянность. И в глубине души, там, где ещё теплилась надежда, она ждала. Ждала, что та рванёт за ней, остановит лифт, скажет хоть что-то. Что не отпустит. Не рванула. Не остановила. Не сказала. Значит, не судьба. Эмбер вышла на улицу, вдохнула прохладный миланский воздух и пошла в сторону арены. На репетицию Гала. Туда, где нужно будет улыбаться, кататься, делать вид, что всё хорошо. Туда, где, возможно, снова увидит Есению. И снова будет делать вид, что между ними ничего нет. А в голове билась только одна мысль, от которой хотелось выть: «Я люблю тебя. Почему ты не веришь?» Арена встретила Есению привычным гулом, запахом льда и той особенной, предпраздничной суетой, которая всегда царит перед Гала. Фигуристы сновали туда-сюда, кто-то разминался, кто-то просто болтал, кто-то отрабатывал выходы. Но сегодня этот гул не отвлекал, не успокаивал — только усиливал головную боль и тоску, въевшуюся под кожу. Она вошла в раздевалку, и первое, что увидела — своё отражение в зеркале. Бледное, осунувшееся лицо, красные глаза, которые не удалось замаскировать. Она выглядела ровно так, как чувствовала себя — разбитой. — Еська! — Аделия подлетела к ней, сияя, но замерла на полпути, увидев её лицо. — Ты чего? Ты плакала? Что случилось? — Всё нормально, Адель, — Есения попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, натянутой. — Просто не выспалась. Вчера вечеринка была. Аделия посмотрела на неё с сомнением, но ничего не сказала. Только обняла крепко, по-сестрински. — Если что, я рядом, — шепнула она. — Знаю, — Есения выдохнула, прижимая её к себе на секунду. — Спасибо. В раздевалке было шумно, людно. Кто-то наносил макияж, кто-то разминался, кто-то просто валялся на скамейках в наушниках. Есения нашла свободный угол, села, уставившись в одну точку. Мысли разбегались, не желая складываться в связную картину. Она видела Эмбер в коридоре. Видела её опухшие глаза, её боль. И ничего не сказала. Просто стояла и смотрела, как лифт увозит её. — Идиотка, — прошептала она себе под нос. — Самая большая идиотка. — Ты это кому? — Настя Метелкинп плюхнулась рядом, протягивая бутылку воды. — Сама себе, — Есения взяла воду, сделала глоток, не чувствуя вкуса. Настя посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом. — Тяжёлая ночь? — Можно и так сказать. — Это из-за той фотки? — Настя понизила голос. — С Эмбер и тем парнем? Есения дёрнулась, как от удара. — Ты видела? — Весь интернет видел, Есь. — Настя вздохнула. — Но ты же понимаешь, что это ничего не значит? Она оттолкнула его. На всех видео видно. Она к нему даже не прикоснулась. — Я знаю, — тихо ответила Есения. — Она мне объяснила. Вчера. Пришла и объяснила. — И? — И я... я послала её. Предложила расстаться. Настя замерла. В глазах её мелькнуло что-то — удивление? осуждение? понимание? — Есь, ты с ума сошла? — выдохнула она. — Ты же её любишь. — Знаю. — Есения сжала бутылку так, что пластик жалобно хрустнул. — Знаю, люблю. И поэтому я... я просто испугалась. Понимаешь? Испугалась, что она уйдёт. Что она найдёт кого-то там, в Америке. Что я для неё просто... одна из. — А она? — Она говорит, что нет. Что любит. Что готова ждать, летать, делать всё. — И ты ей не веришь? — Я не знаю, как верить, Насть. — Голос Есении дрогнул. — Меня никто не учил верить. Меня учили бороться, терпеть, контролировать. А верить... это не контролируется. Это страшно. Настя молчала долго. А потом сказала то, что Есения боялась услышать больше всего: — Знаешь, что самое страшное? Ты можешь потерять её не потому, что она уйдёт. А потому что ты сама её отпугнёшь своим неверием. Она же чувствует это, Есь. Твой страх. Твои сомнения. И ей от этого тоже больно. — Я знаю. — Тогда иди и поговори с ней. Сейчас. Пока не поздно. — Я пыталась. В коридоре. — Есения горько усмехнулась. — Стояла, как статуя, и смотрела, как она уезжает в лифте. Даже слова не сказала. Настя закатила глаза. — Есения Ильинская, олимпийская чемпионка, прыгающая шесть четверных, не может подойти к любимой девушке и попросить прощения, боится. Это просто какой-то цирк. — Я не боюсь, — вяло возразила Есения. — Боишься. Ещё как боишься. — Настя встала, протянула ей руку. — Давай, поднимайся. У тебя репетиция через пятнадцать минут. И она там будет. Сделай хоть что-то. Не молчи. Есения посмотрела на её руку, потом на своё отражение в зеркале напротив. На эту жалкую, испуганную девушку, которая совсем не была похожа на ту, что позавчера вечером покоряла мир. — Ладно, — выдохнула она, принимая помощь. — Попробую. На ледовой арене «Milano Ise Skating Arena» царил непривычный хаос. Гала-концерт — это всегда нечто особенное. Исчезала строгая геометрия соревновательных разминок, таяла в воздухе нервозность оценок. Здесь всё было по-другому: яркие, часто нелепые костюмы, улыбки, которые наконец-то становились настоящими, и ощущение всеобщего праздника, смешанного с лёгкой грустью от того, что всё заканчивается. Фигуристы высыпались на лёд целой толпой. Кто-то разминался, кто-то дурачился, кто-то просто наслаждался последними минутами на этом льду, который ещё совсем недавно был полем битвы, а сегодня — просто сценой. Есения выехала на лёд в числе последних. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая музыку, льющуюся из динамиков. Она искала взглядом одно лицо, одно имя, один силуэт — и боялась найти. И нашла. Эмбер была в противоположном конце арены, рядом с Алисой Лью и Ильёй Малининым. Она что-то говорила, жестикулировала, даже улыбалась — той самой дежурной улыбкой, которую Есения научилась различать. Улыбкой, за которой ничего нет. Она была в своём гала-костюме — что-то лёгкое, сияющее, переливающееся, полная противоположность той разбитой, заплаканной девушке, которую Есения видела утром в коридоре. Их взгляды встретились через всю арену. Эмбер замерла на секунду. Улыбка сползла с её лица, сменившись тем самым пустым, отстранённым выражением, которое Есения видела утром. А потом она отвернулась, будто Есении здесь не было. Будто между ними ничего не было. Будто она — пустое место. Есения почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она сделала шаг в её сторону, но её тут же перехватила Аделия, повиснув на руке с криками: «Еська, пошли фоткаться! Все наши собираются!». Ещё через секунду кто-то из организаторов попросил её на исходную позицию для общего прогона. Репетиция завертелась каруселью. Номера сменяли друг друга, фигуристы выходили на лёд и уходили, кто-то отрабатывал выходы, кто-то просто катался. Есения механически выполняла всё, что от неё требовали, но взгляд её то и дело ускользал туда, где мелькало черное платье. Эмбер ни разу не посмотрела в её сторону. Ни разу. Она катала свой номер, улыбалась, кланялась воображаемой публике, но для Есении она была закрыта. Недоступна. Чужая. И это было страшнее любой ссоры. Страшнее криков и слёз. Потому что в этом молчании, в этом «я тебя не вижу» было что-то окончательное. Что-то, от чего леденела кровь. После прогона своих номеров фигуристы снова вышли на лёд для финальной общей репетиции. Нужно было выстроиться в линию, проехать круг почёта, помахать несуществующей публике. Есения искала место и вдруг поняла — Эмбер стоит в двух метрах от неё. Так близко, что можно было бы дотронуться. Так далеко, что между ними лежала пропасть. Эмбер смотрела прямо перед собой. Её лицо было маской — идеальной, спокойной, ничего не выражающей. Той самой маской, которую фигуристы надевают перед выходом на лёд. Только сейчас она была не для судей, а для неё. Для Есении. — Начинаем проезд! — крикнул важный дядя. Музыка грянула, фигуристы поехали. Есения двигалась на автомате, не видя ничего вокруг, чувствуя только одно — Эмбер рядом. Эмбер, которая не смотрит на неё. Эмбер, которая делает вид, что её не существует. В какой-то момент траектории их движения пересеклись. На долю секунды они оказались совсем близко — почти плечом к плечу. Есения открыла рот. Слова, которые она репетировала всю ночь, которые Этери сказала ей утром, которые жгли язык, — они были готовы сорваться. — Эм... Но Эмбер даже не повернула головы. Она просто проехала мимо, чуть ускорившись, оставив после себя только холод и пустоту. И запах. Тот самый, родной, от которого у Есении всегда перехватывало дыхание. Сейчас этот запах душил. Репетиция закончилась. Фигуристы потянулись к бортам, кто-то обнимался, кто-то смеялся, обсуждая номера. Есения осталась стоять посреди льда, глядя, как Эмбер в компании Алисы и Ильи направляется к выходу. Она не обернулась. Ни разу. — Есь, ты идешь? — крикнул Миша с борта. — Иду, — отозвалась Есения, но ноги не слушались. Она смотрела, как черное платье исчезает в проходе, ведущем в раздевалки. Как дверь закрывается за ним. Как надежда тает вместе с этим силуэтом. А внутри билась одна мысль, пульсировала, как открытая рана: «Я потеряла её. Я действительно потеряла её. Из-за своего дурацкого страха. Из-за того, что не сказала утром ни слова. Из-за того, что сейчас не нашла сил подойти и просто попросить прощения.» Она съехала со льда последней. Даниил Маркович ждал её у борта с озабоченным лицом. — Есь, ты в порядке? Выглядишь так, будто привидение увидела. — Всё хорошо, Дань, — автоматически ответила она. — Просто устала. Он посмотрел на неё с сомнением, но ничего не сказал. Только хлопнул по плечу и ушёл. Есения осталась одна. В раздевалку она не пошла. Вместо этого нашла тихий уголок в коридоре, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. «Что мне делать? — думала она. — Как до неё достучаться, если она даже смотреть на меня не хочет?» Ответа не было. Телефон в кармане завибрировал. Есения открыла глаза, достала его. Этери: «Ну что? Поговорили?» Она смотрела на экран и не знала, что ответить. Правду? Соврать? Пальцы сами набрали: «Она не смотрит на меня. Вообще. Как будто меня нет». Ответ пришёл почти сразу: «А ты смотрела на неё? По-настоящему? Не глазами, а сердцем?» Есения замерла. Что это значит? Она набрала: «Не понимаю». Этери: «Ты боишься подойти, потому что видишь её «маску». А ты попробуй увидеть за ней то, что она прячет. Ту боль, которую ты ей причинила. Твой страх — это одно. Её боль — другое. Ты готова увидеть её боль? Или только свою боишься?» Есения смотрела на экран, и слова Этери прожигали мозг. «Ты готова увидеть её боль?» Нет. Не готова. Потому что если она увидит, насколько сильно ранила Эмбер, — она просто не выживет. Раздавит чувством вины. Но если не увидит — потеряет навсегда. Она убрала телефон и пошла в раздевалку. Нужно было готовиться к вечернему шоу. К выходу, где они снова окажутся на одном льду. Где Эмбер снова будет делать вид, что её не существует. А она? Она будет смотреть. И надеяться. И бояться. И может быть, когда-нибудь наберётся смелости подойти. Может быть. Только вот когда это «когда-нибудь» наступит, не будет ли уже поздно? Два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд, которые нужно было как-то прожить, не развалившись на части, не закричав, не разбив кулаки о стену от бессилия и боли. Есения нашла убежище в компании, которая стала для нее семьей за эти годы. Маленький столик в кафе при арене, где пахло дешевым кофе и свежими круассанами, где пластиковые стулья были неудобными, а музыка из динамиков — слишком громкой. Здесь было шумно, людно, здесь можно было спрятаться от собственных мыслей за чужими голосами. — ...и я такая смотрю на него, а он реально думал, что это нормально! — Аделия размахивала руками, едва не опрокидывая стакан с соком. Ее глаза горели тем особенным, юным огнем, который еще не успели погасить годы спорта. — А телефон уже в унитаз летит! Я даже не поняла, как это случилось! — Адель, ты бы хоть руки помыла после этого, прежде чем за еду хвататься, — Миша брезгливо покосился на ее ладони, но в глазах плясали смешинки. — Я мыла! Сто раз! — возмутилась Аделия. — А телефон? — Ника поднял бровь. — Телефон тоже мыла? — Телефон пришлось сушить рисом. У Алисы в номере рис был, представляете? Она для чего-то привезла. — Для суши, наверное, — философски заметил Миша, откусывая огромный кусок пиццы. — Или для телефонов. Стратегический запас. Есения слушала их вполуха, улыбалась в нужных местах, даже смеялась, когда Настя Метелкина начала рассказывать, как Лука сегодня утром забыл коньки в номере и пришлось всей компанией тормозить автобус, чтобы он выскочил и бежал обратно, размахивая руками, как ветряная мельница. — Я думал, сердце остановится, — признался Лука, жуя. — Бегу, а в голове: «Если не успею, буду кататься в ботинках». Представляете? Олимпийский призер в кроссовках на льду. — Это был бы хайп, — хмыкнул Миша. — Затмил бы даже Еськины шесть четверных. Есения улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Петя, который пришел поддержать ребят, хотя его самого не допустили до гала, поймал ее взгляд и чуть заметно нахмурился. Он видел. Он всегда видел больше других. Стратег. — Есь, ты как? — тихо спросил он, когда Аделия снова увлеклась рассказом о том, как чуть не утопила телефон. — Нормально, — автоматически ответила она. — Врешь. — Знаю. Он не стал давить. Просто положил свою ладонь поверх ее руки на столе, сжал на секунду и убрал. Этого жеста было достаточно, чтобы Есения почувствовала — она не одна. Даже если внутри все разрывается, рядом есть те, кто подставят плечо. Она смотрела на них — на Аделию, которая уже забыла про телефон и теперь спорила с Никой о том, какое мороженое лучше, на Петю, который философски жевал пиццу и вставлял едкие комментарии, на Мишу, который после своего золота стал еще спокойнее и увереннее, на Настю Метелкину, которая была душой компании, на Луку, который давился от смеха. И чувствовала, как внутри потихоньку тает тот ледяной панцирь, в который она заковала себя утром. Не полностью. Нет. Эмбер все еще была там, в каждой мысли, в каждом ударе сердца. Но хотя бы стало возможно дышать. В двух кварталах от арены, по узкой миланской улочке, где старые здания обнимались балконами, а воздух пах хлебом и приближающимся вечером, шли трое. — Смотри, какой классный витраж! — Алиса Лью тыкала пальцем в окно старинного палаццо, пытаясь запечатлеть его на телефон. — Эмбер, Эмбер, посмотри! — Ага, — отозвалась Эмбер. Голос был ровным. Пустым. Илья переглянулся с Алисой. Они оба чувствовали это — напряжение, исходящее от подруги, ту невидимую стену, которую она выстроила вокруг себя за последние несколько часов. Алиса пыталась пробить эту стену своей обычной болтовней, Илья — молчаливым присутствием. Но стена не поддавалась. Эмбер шла, не видя ничего вокруг. Милан плыл мимо нее разноцветным пятном — витражи, балконы, уличные музыканты, запах кофе и пиццы. Все это было где-то далеко, за стеклом, за которым не было воздуха. Она прокручивала в голове одно и то же, снова и снова, как заезженную пластинку. Утро в коридоре. Есения, стоящая в нескольких метрах. Ее лицо — растерянное, испуганное, такое родное и такое чужое одновременно. Лифт. Двери, закрывающиеся между ними. Тишина. А потом — репетиция. Эмбер зажмурилась на секунду, вспоминая. Лед, музыка, фигуристы вокруг. И вдруг — это. Мимолетное, почти неуловимое. Ей показалось? Или правда? «Эм...» Голос Есении. Тихий, неуверенный, полный того самого, что Эмбер хотела услышать больше всего на свете. Он прозвучал совсем близко, когда их траектории на льду пересеклись. На одну бесконечно короткую секунду. Эмбер замерла тогда. Внутри все оборвалось, рухнуло, сжалось в тугой, болезненный узел. Она ждала. Ждала, что последует дальше. Что Есения скажет что-то еще. Что дотронется. Что остановит ее. Ничего не последовало. Она проехала мимо, чувствуя спиной взгляд, который жег, разрывал на части. Но не обернулась. Не смогла. Слишком боялась увидеть там пустоту. Или, что еще страшнее, — подтверждение того, что все кончено. — Эм, все хорошо? — голос Ильи вырвал ее из оцепенения. — Ты в порядке? Она моргнула, возвращаясь в реальность. Илья смотрел на нее с беспокойством, Алиса тоже обернулась, замедляя шаг. — Как ты назвал меня? — выдохнула Эмбер. — Ну... Эм, — Илья растерялся. — Мы все так тебя зовем. Ты же не против? — Не называй меня так. Слова вылетели раньше, чем она успела подумать. Резкие, почти грубые. Эмбер увидела, как дернулось лицо Ильи, как Алиса замерла с открытым ртом, и поняла — перебор. Слишком. Но остановиться уже не могла. — Я Эмбер, — сказала она тверже, но в голосе дрожала та самая боль, которую она так старательно прятала. — Это сокращение... оно не для всех. Только для одного человека. Илья замер на секунду, а потом в его глазах мелькнуло понимание. — Для Есении, — тихо сказал он. Это был не вопрос. Эмбер отвернулась, вцепившись взглядом в витраж, который минуту назад показывала Алиса. Яркие стекла расплывались перед глазами. — Мы расстались, — выдохнула она. — Вчера. Я... я не знаю, было ли у нас «мы» вообще. Но это сокращение... оно принадлежит только ей. Я не могу слышать его от других. Не сейчас. Повисла тишина. Тяжелая, густая, пропитанная болью. Алиса шагнула к ней, обняла за плечи. Просто обняла, без слов. Илья стоял рядом, не зная, что сказать, но его присутствие было важнее любых слов. — Прости, — прошептала Эмбер куда-то в плечо Алисы. — Я не хотела срываться. Просто... — Тсс, — Алиса гладила ее по спине. — Не надо объяснять. Мы понимаем. — Я люблю ее, — слова вырвались сами, и Эмбер почувствовала, как по щекам снова потекли слезы. — Я так ее люблю, что это физически больно. А она... она не верит мне. Боится. И я не знаю, как до нее достучаться. Как доказать, что я не уйду, не брошу, не предам. — Может, ей нужно время? — осторожно предположил Илья. — У нас нет времени. — Эмбер вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Завтра мы улетаем. Я — в Америку, она — в Москву. И если сегодня мы не поговорим... все. Конец. — Сегодня Гала, — напомнила Алиса. — Вы обе там будете. На льду. Может быть... — Я не знаю, смогу ли смотреть на нее, — призналась Эмбер. — На репетиции я делала вид, что ее нет. Что между нами ничего не было. Это было... это было единственное, что помогало не развалиться. Но внутри... внутри я кричала. — А она? — спросил Илья. — Она смотрела на тебя? Эмбер вспомнила. Тот мимолетный взгляд через всю арену, когда их глаза встретились. Боль в зелени. Растерянность. И... надежду? Или ей только показалось? — Не знаю, — прошептала она. — Я не знаю уже ничего. Они стояли посреди миланской улочки — американка, которую предала любовь, и двое друзей, пытающихся поддержать ее в этом аду. Где-то вдалеке играла уличная музыка, смеялись дети, жизнь продолжалась. А здесь, в этом маленьком пространстве, время замерло. В кафе при арене Есения отодвинула пустую тарелку и посмотрела на часы. Час до Гала. — Нам пора, — сказала она, поднимаясь. — Уже? — Аделия заныла. — Мы только сели! — Адель, ты уже две пиццы съела, — усмехнулся Петя. — Если сейчас еще что-то съешь, на льду разорвет. — Не разорвет! Я легкоатлетка! — Ты фигуристка, — поправил Ника. — И фигуристкам тоже нельзя лопать перед выходом. — Вот вы зануды, — фыркнула Аделия, но послушно встала. Есения шла к выходу, чувствуя, как напряжение снова начинает закручиваться внутри тугой пружиной. Час. Всего час до момента, когда они снова окажутся на одном льду. Когда Эмбер снова будет делать вид, что ее не существует. Когда она, Есения, снова будет стоять и молчать, разрываясь от невысказанных слов. — Есь, — Петя догнал ее у двери. — Дай телефон. — Зачем? — Дай, говорю. Она протянула ему телефон, не понимая. Петя быстро что-то набрал и вернул обратно. — Что это? — она посмотрела на экран. — Сообщение. Для нее. — Петя пожал плечами. — Если не сможешь сказать в лицо — отправь. Но лучше, конечно, скажи. Я в тебя верю. Есения посмотрела на экран. Всего несколько слов. Коротких, но таких правильных. «Я люблю тебя. Я была дурой. Прости меня. Я все объясню. Только дай мне шанс.» — Петь... — Иди уже, — он подтолкнул ее к выходу. — Разбирайся со своей любовью. А мы пока Адельку от пиццы оттащим. Она вышла на улицу, сжимая телефон в руке, и посмотрела в сторону арены. Там, за этими стенами, через час решится все. Она отправит сообщение. Или не отправит. Подойдет. Или снова струсит. Но одно она знала точно: больше молчать нельзя. А Эмбер в этот момент стояла у входа в арену, глядя на часы, и думала о том же. «Один час, — билось в голове. — Один час, чтобы решить, буду я смотреть на нее или снова спрячусь за маской». — Эмбер, ты идешь? — Алиса обернулась от входа. — Начинаем собираться. — Иду, — выдохнула она, убирая телефон. За стенами арены садилось миланское солнце. Город готовился к последнему вечеру Олимпиады. А две девушки, разделенные сотнями метров бетона и стали, готовились к самому важному разговору в своей жизни. Каждая — со своим страхом. Каждая — со своей надеждой. Гала-шоу. «Milano Ise Skating Arena» Арена преобразилась. Куда-то исчез тот ледяной, выхолощенный свет софитов, под которым решались судьбы. Исчезло давящее напряжение трибун, замерших в ожидании оценок. Сегодня здесь царило другое — праздничное, почти сказочное. Огромные экраны переливались всеми цветами, на льду играли блики, и казалось, что сама арена дышит в такт музыке, льющейся из динамиков. Трибуны были забиты до отказа — не судьями и чиновниками, а зрителями, которые пришли не за драмой, а за чудом. Сотни флагов, плакатов, игрушек. Дети с раскрашенными лицами, взрослые, обнимающиеся в проходах. Воздух, ещё недавно спёртый и тяжёлый, сегодня казался лёгким, искрящимся, наполненным предвкушением. — Moon Lake поплыло над ареной, и лёд вспыхнул мягким, голубоватым светом. Открытие Гала было грандиозным. Каролина Костнер, легенда итальянского фигурного катания, выскользнула на лёд в струящемся платье, и зал взорвался овацией. Она катала не программу — она катала душу, и каждый взмах её рук, каждый поворот головы заставлял зрителей замирать от восторга. Это было посвящение. Посвящение всем, кто когда-либо выходил на этот лёд, кто падал и вставал, кто мечтал и побеждал. За ней, как в калейдоскопе, сменяли друг друга номера. Даниэль Грассль под зажигательную итальянскую музыку, от которой зал пританцовывал на местах. Оливия Смарт и Тим Дик с их безумным, энергичным «Tubthumping» — публика хохотала и хлопала в такт. Ами Накаи, нежная и трогательная под «Don't You Worry 'Bout A Thing», заставила пару десятков зрителей умилиться. Атмосфера была не просто праздничной — она была освобождающей. Есения стояла за кулисами, наблюдая за происходящим на мониторе, и чувствовала, как по телу разливается странная, горько-сладкая легкость. Она улыбалась. Улыбалась всем, кто проходил мимо — Аделии, которая подпрыгивала на месте от возбуждения перед своим выходом, Насте с Лукой, которые репетировали свои «Mortal Kombat» удары прямо в коридоре, Мише Шайдорову, который спокойно пил воду и выглядел так, будто всё происходящее — обычный вторник. — Есь, ты как? — Аделия подскочила к ней, сияя. — Я сейчас выйду под «Waka Waka»! Я буду трясти попой под Шакиру на олимпийском льду! — Только не упади, — усмехнулась Есения, и в этой усмешке впервые за день не было фальши. — Не упаду! Я профессионал! Аделия умчалась, а Есения снова перевела взгляд на монитор. Там, в списке выступающих, горело имя, от которого сердце каждый раз сбивалось с ритма. 8. GLENN Amber. USA. 5. Women Single Skating. Она пропустила номер итальянской сборной — слишком нервничала, слишком ждала. Смотрела на экран, когда объявили выступление хозяев льда, но видела только цифру «8» и буквы «USA». А потом объявили: — «Ladies and Gentlemen, please welcome the Olympic fifth place, representing the United States of America — Amber GLENN! (Дамы и господа, пожалуйста, поприветствуйте олимпийское пятое место, представляющее Соединенные Штаты Америки — Эмбер ГЛЕНН!)» Зал взорвался аплодисментами. Есения прильнула к монитору. Эмбер выехала на лёд в ослепительно-черном платье — том самом, которое она показывала Еси в одним из дней, проведенных вместе. Оно переливалось, горело, и в нём Эмбер была похожа на самую сексуальную девушку в мире. Волосы рассыпались по плечам пепельными волнами, макияж — идеальный, яркий, но глаза... Глаза были пустыми. Есения видела это даже через экран, даже через разделяющие их метры бетона и стали. Эмбер улыбалась — дежурной улыбкой, которая не касалась глаз. Она раскланивалась, посылала воздушные поцелуи, но внутри неё не было огня. Был только пепел. Заиграла музыка. That's Life — песня Леди Гаги, дерзкая, энергичная, требующая куража и драйва. И Эмбер включилась. Она двигалась так, будто от этого зависела её жизнь — резко, страстно, с той особенной экспрессией, которая всегда отличала её от других. Дорожки, вращения, дуги — всё было на высоте, всё было безупречно. Зал хлопал в такт, кто-то подпевал, кто-то пританцовывал. Но Есения видела другое. Она видела, как Эмбер борется сама с собой. Как она выкладывается на льду, чтобы заглушить боль внутри. Как каждый взмах руки, каждый поворот головы кричит: «Посмотри на меня! Я жива! Я справлюсь!». А в глазах было только одно: «Мне так больно, что я не знаю, как дожить до конца этого номера». Музыка стихла. Эмбер замерла в финальной позе, тяжело дыша. Зал ревел. Аплодисменты, крики «Браво!», овация стоя. Она улыбнулась, поклонилась и уехала со льда. Есения выдохнула. Сама не заметила, что всё это время не дышала. Её собственный номер был после перерыва и выступления Миши Шайдорова. Время тянулось бесконечно. Она смотрела, как сборная США отжигает под попурри из Queen и Beyonce, как Нина Петрокина убивает «Cell Block Tango», как Адам Сяо Хим Фа парит под невероятно красивую музыку. Аделия оттанцевала свою Шакиру — зал был в восторге. Настя и Лука выдали свой «Mortal Kombat» — публика хохотала и аплодировала стоя. А потом настал её черёд. — «Ladies and gentlemen, representing the Individual Neutral Athletes, the Olympic Champion — Yesenia ILYINSKAYA! (Дамы и господа, представляющие индивидуальных нейтральных спортсменов, олимпийский чемпион — Есения ИЛЬИНСКАЯ!) » Заряженный зал взорвался. Есения выехала на лёд — в платье красно-оранжевого цвета. Она встала в центр, и свет погас. Луч прожектора выхватил её одну из темноты. Тишина. И музыка. Hands Up  Она поехала. «Hey, I'm standing in the bed we made, guessing that we fell apart...» Голос разносился над ареной, а Есения катала боль. Она не думала о публике, о технике. Она думала об Эмбер. О том, как они лежали в обнимку всего два дня назад. О том, как смеялись над дурацким итальянским сериалом. О том, как Эмбер сказала: «Ты пахнешь счастьем». О том, как она уходила в лифте сегодня утром, даже не взглянув на неё. «Oh, I'm jumping off a sinking ship...» Она прыгала. Прыгала в своём номере, но в каждом прыжке, каждом вращении было одно — отчаяние. Она не знала, увидит ли Эмбер этот номер. Не знала, поймёт ли. Но вкладывала в него всё, что не могла сказать. Хотя номер был про другое. «I've thrown my hands up, I've already made my mind up...» Руки вверх. Жест капитуляции. «Я сдаюсь, — кричало её тело. — Я больше не хочу бороться со своим страхом. Я хочу быть с тобой». «Sorry, I've messed your life up, I'ma get on with mine...» Вращение, дорожка, ещё одно вращение. Она выкладывалась без остатка, и в каждом движении было: «Прости меня. Я всё испортила. Но я не хочу жить без тебя». «'Cause the clock keeps ticking...» Время уходило. Часы тикали. Скоро всё кончится. Скоро они разъедутся. И если она не успеет... Музыка стихла. Есения замерла в финальной позе — руки вверх, голова поднята к небу. Секунда тишины. А потом зал взорвался. Она не слышала аплодисментов. Она искала взглядом одно лицо. Эмбер стояла у противоположного борта, в окружении американской сборной. Их взгляды встретились через всю арену. Секунда. Две. Три. Эмбер не улыбалась. Но и не отворачивалась. В её глазах было столько всего, что Есения не могла прочитать это послание. Боль? Обида? Надежда? Любовь? Она не знала. После Гала всё смешалось в один сплошной водоворот. Объятия, поздравления, слёзы счастья и грусти. Кто-то звал на афтепати, кто-то просто обнимался и не хотел отпускать. Аделия ревела в три ручья, уткнувшись в плечо Есении, и бормотала что-то про то, как сильно она будет скучать. Настя обнимала всех подряд, не разбирая национальностей. Миша Шайдоров, олимпийский чемпион, стоял в стороне и улыбался той самой спокойной, степной улыбкой. А Эмбер не было. Она исчезла сразу после финала. Есения искала её взглядом среди мельтешащих фигур, но находила только Алису Лью, которая что-то оживлённо обсуждала с Ильёй, и пустоту там, где должна была быть она. — Она ушла, — Ника возник рядом, положил руку на плечо. — Видел, как она направилась к выходу сразу после общего поклона. — Спасибо, Ник, — выдохнула Есения. — Ты идёшь? — Я... мне нужно кое-куда зайти. Ника посмотрел на неё долгим, понимающим взглядом. — Иди, — сказал он. — Удачи. Олимпийская деревня. Коридор седьмого этажа. Эмбер зашла в комнату и закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она видела номер Есении. Видела каждое движение, каждый взгляд, каждую слезу, которую та пыталась скрыть. И слова... слова этой песни врезались в память, прожигали мозг. «Sorry, I've messed your life up...» Она просила прощения. У неё. У Эмбер. — За что ты просишь прощения? — прошептала Эмбер в пустоту. — Это я во всём виновата. Я позволила ему подойти. Я... я не остановила тебя, когда ты уходила. Она оттолкнулась от двери, прошла в комнату, рухнула на кровать. Всё ещё пахло Есенией. Её духами, её шампунем, её присутствием. Эмбер зарылась лицом в подушку, вдохнула этот запах и почувствовала, как по щекам снова потекли слёзы. — Я люблю тебя, — шептала она в подушку. — Я так тебя люблю... Почему ты не веришь? Почему ты боишься? Я бы никогда... никогда бы не сделала тебе больно... Она не знала, сколько так пролежала. Минуту? Час? Время потеряло значение. А потом раздался стук. Тихий. Робкий. Неуверенный. Тук-тук-тук. Эмбер замерла. Сердце пропустило удар. «Это она», — пронеслось в голове. — «Это может быть только она». Она не сразу нашла силы встать. Ноги казались ватными, руки дрожали. Но она встала. Подошла к двери. Остановилась на секунду, прижимая ладонь к холодной поверхности. Стук повторился. Такой же тихий, такой же робкий. — Эмбер? — голос за дверью был едва слышен, но она узнала бы его из тысячи. — Ты там? Эмбер закрыла глаза, собираясь с духом. Выдохнула. Открыла дверь. На пороге стояла Есения. Она была в той же одежде, что и после Гала — простая толстовка, джинсы, растрёпанные волосы. Ни следа той уверенной чемпионки, которая час назад зажигала на льду. Перед ней стояла просто девушка. Испуганная, растерянная, с красными от слёз глазами. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Время остановилось. — Эм... — голос Есении дрогнул, сорвался. Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Можно... можно я войду? Эмбер молча отступила в сторону, пропуская её. Есения вошла в комнату. Ту самую, где всего два дня назад они были счастливы. Сейчас она казалась чужой, холодной, пустой. Она остановилась посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Руки дрожали, и она спрятала их в карманы толстовки. Эмбер закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, готовая к самому худшему. Тишина длилась целую вечность. — Я... — начала Есения, и голос её сорвался. Она замолчала, собираясь. Потом повернулась и посмотрела Эмбер прямо в глаза. — Я прочитала еще раз всё, что ты говорила. В интервью. Про «это счастье». Про засос. Я видела твой прокат. Я видела, как ты боролась. И я... я поняла, какая я дура. Она сделала шаг вперёд. Один. Второй. Остановилась в метре. — Я боялась, Эм. Понимаешь? Боялась так, как не боялась никогда в жизни. Даже когда падала с четверных, даже когда врачи говорили, что всё кончено. Там я знала, что делать. Там я могла бороться. А с тобой... с тобой я не знала правил. Ты ворвалась в мою жизнь как ураган, и я просто... растерялась. Голос её дрожал, но она не останавливалась. Слова лились потоком, будто их слишком долго держали взаперти. — Я видела, как ты танцуешь с ним, и внутри всё оборвалось. Я подумала: «Вот оно. Вот как это будет, когда она уедет. Она будет точно так же смеяться с кем-то другим, а я останусь одна». И я не выдержала. Я сбежала. Потому что легче убежать самой, чем ждать, когда меня бросят. Слезы текли по её щекам, но она не вытирала их. — А потом я увидела тот поцелуй. В пабликах. И мир рухнул. Я не хотела слушать твои объяснения. Не хотела ничего слышать. Я хотела только одного — спрятаться. Защититься. Ударить первой, чтобы не ударили меня. Она всхлипнула, но справилась. — Я предложила расстаться, потому что боялась, что ты сделаешь это первой. Глупо? Безумно? Да. Я — идиотка. Самая большая идиотка на свете. Эмбер стояла неподвижно, прислонившись к двери. На её лице не было ни одной эмоции — только маска, за которой пряталась боль. Есения шагнула ещё ближе. Теперь их разделяли сантиметры. — Эм, — выдохнула она. — Я люблю тебя. Слышишь? Я никогда никого не любила так. Ты — моё всё. Ты — моё утро, мой день, моя ночь. Ты — та, ради которой я хочу просыпаться. Та, ради которой готова бороться со своими страхами. Та, без которой я... я не хочу жить. Она взяла её за руки. Пальцы Эмбер были ледяными. — Я знаю, что причинила тебе боль. Знаю, что ты, наверное, ненавидишь меня. И имеешь на это полное право. Но я прошу тебя... умоляю... дай мне шанс всё исправить. Я готова учиться верить. Готова работать над собой. Готова на всё, лишь бы ты была рядом. Я не хочу тебя терять, Эмбер Гленн. Я не переживу этого. Она замолчала, тяжело дыша. Слёзы застилали глаза, но она смотрела на Эмбер, не отрываясь, и ждала. Ждала приговора. Эмбер молчала долго. Очень долго. Так долго, что Есения испугалась — она сейчас скажет «нет», развернётся и попросит ее уйти. А потом Эмбер моргнула. И маска на её лице треснула. — Ты... — голос её дрогнул, сорвался. — Ты правда это говоришь? — Правда, — выдохнула Есения. — Ты правда... любишь меня? — Больше жизни. — И готова... готова работать над своим страхом? — Готова на всё. — И не сбежишь больше? — Никогда. Эмбер смотрела на неё, и в глазах её постепенно таяла та пустота, что была там весь день. Появлялось что-то другое — надежда, любовь, облегчение. — Ты даже не представляешь, — прошептала Эмбер, — как я ждала этих слов. Всю ночь. Весь день. На репетиции. На гала. Я думала, что схожу с ума. Думала, что ты никогда не придёшь. — Я пришла. — Я боялась, что ты не придешь. — Я здесь. — Я боялась, что ты меня больше не любишь. — Люблю, — Есения сжала её руки крепче. — Безумно. Сильно. Навсегда. Эмбер всхлипнула — тот самый, срывающийся, детский всхлип, от которого у Есении сердце разрывалось на куски. — Дура ты, Есения Ильинская, — прошептала Эмбер сквозь слёзы. — Знаю. — Самая большая дура. — Знаю. — Но я... я тоже тебя люблю. Так сильно, что это физически больно. И я... я тоже готова на всё. Лишь бы ты была рядом. Есения шагнула вперёд и обняла её. Крепко, изо всех сил, прижимая к себе так, будто боялась, что она исчезнет. — Прости меня, — шептала она куда-то в пепельные волосы. — Прости меня, пожалуйста. За всё. За мою глупость. За мой страх. За то, что заставила тебя страдать. — Тш-ш-ш, — Эмбер гладила её по спине, и сама дрожала в её объятиях. — Всё хорошо. Ты здесь. Ты пришла. Это главное. — Я больше не уйду. — Даже когда станет страшно? — Даже тогда. Я буду бороться. С собой. Со страхом. С чем угодно. Но я больше не сбегу. Эмбер отстранилась на миллиметр, заглядывая ей в глаза. В серо-голубых глазах плескалось столько любви, сколько Есения не видела никогда. — Я люблю тебя, — сказала Эмбер. — И я тебя люблю, — ответила Есения. — Тогда поцелуй меня. Чтобы я поверила. Есения улыбнулась сквозь слёзы и поцеловала её. Этот поцелуй был не похож ни на один другой. В нём не было той отчаянной страсти, что была в первые ночи. Не было той нежности, что была утром. В нём было всё сразу: и боль прошедшего дня, и облегчение, и обещание, и надежда. Он был солёным от слёз — их общих слёз, смешавшихся на губах. Они целовались долго, не в силах оторваться друг от друга, и когда наконец отстранились, обе тяжело дышали. — Не отпускай меня больше, — прошептала Эмбер. — Никогда, — пообещала Есения. — Ни за что. Она взяла её за руку и повела к кровати. Они упали на неё вместе, обнявшись, переплетя руки и ноги, прижавшись друг к другу тесно. За окном, за плотными шторами, Милан сиял огнями. Где-то там гуляла последняя ночь Олимпиады, гремели вечеринки, лилось шампанское. А здесь, в маленькой комнате на седьмом этаже, было тихо и тепло. — Эм, — позвала Есения. — М? — Что мы будем делать завтра? — Не знаю, — честно ответила Эмбер. — Но мы будем делать это вместе. — Знаешь, — сказала Есения, — у меня есть план. — Какой? — Мы не будем думать о завтра. Не будем думать о расстоянии. О странах. Обо всём, что нас пугает. Мы просто будем жить. Сегодня. Сейчас. Этой минутой. — И что мы будем делать в эту минуту? Эмбер приподнялась на локте, посмотрела на неё сверху вниз. — Я покажу тебе, — прошептала она и наклонилась для поцелуя. За окном сиял Милан. А в комнате горела любовь. Настоящая, выстраданная, прошедшая через ад сомнений и боли. Та, которая оказалась сильнее страха. Та, которая стоила того, чтобы за неё бороться.