Нейтральная зона

Ночь. Темная комната ,не освещённая ничем, теплое дыхание двух сплетённых в танце душ тел. Мокрые простыни и тяжелое,не по детски возбуждающее дыхание. Два тела переплелись в загадочном и непонятном никому танце,постоянно меняясь местами. Сейчас была очередь Эмбер. Влажные стоны,дорожка из ещё мокрых засосов ,видневшаяся на шее и груди русской девушки добавляла картине немного пошлости. Твердая упорная рука Эм поджала Есю вниз,под нее. Устремив свой голодный,полный похоти взгляд на нее. —Теперь моя очередь.  Тяжёлое дыхание без единого стона заставляла ее кровь быстро бежать по жилам,и приливать к одному известному месту. Клитор уже давно аккуратной горошинкой виднелся на ее влажном лоне,но она и не думала о себе,она думала о ней. О той,кого она пожирала взглядом уже довольно долго. Такая хрупкая и беззащитная,но тем не менее доводившая ее до пламенного оргазма за несколько минут. Только её Еся. Только её.  —Теперь я буду трахать тебя так жеско,как только смогу. И ты ещё будешь стонать и молить о пощаде.   —Ну попробуй—с улыбкой сказала Ильинская. Потеревшись о клитор,и вызовя еще один тяжёлый вздох,она резко,не без облегчения вошла в нее. Не предупредив,также резко и быстро,она начала толкаться внутрь,заполняя все пространство внутри нее собой. Эм начала толкаться сильнее,что в целом казалось невозможным. Есения прижалась к голому и холодному телу Эмбер. Утро началось не с будильника. Оно началось с тишины. С той особенной, почти осязаемой тишины, которая бывает только тогда, когда время замирает, когда секунды тянутся бесконечно долго, когда каждое мгновение хочется растянуть до размеров вечности. Есения проснулась первой. Она вообще не поняла, что разбудило её — ни звука, ни движения, ни лучика света, потому что шторы делали своё дело, превращая комнату в уютный, непроницаемый кокон. Просто в какой-то момент глаза открылись сами, и она поняла: спать больше нельзя. Не потому что выспалась. А потому что это утро — последнее. Последнее утро в этой комнате. Последнее утро в Милане. Последнее утро, когда они могут проснуться вот так — в одной постели, в одном дыхании, в одной жизни. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. В комнате было темно, но она чувствовала каждую клеточку тела, прижавшегося к ней со спины. Тяжелую, тёплую руку Эмбер, обвивающую её талию. Её дыхание, ровное и глубокое, касающееся затылка. Её колено, закинутое между её ног. Её волосы — пепельные, рассыпавшиеся по подушке, по плечу Есении, щекочущие шею. Она не видела её лица, но знала его наизусть. Каждую веснушку. Каждую линию. Каждую чёрточку, за которую успела полюбить безумно, безоглядно, навсегда. — Не уходи, — прошептала Есения одними губами, хотя знала, что Эмбер спит и не слышит. — Пожалуйста, не уходи. Она закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать. Тепло. Запах. Близость. Всё то, чего так отчаянно будет не хватать через несколько часов. Сколько она так пролежала — минуту, десять, час — она не знала. Время здесь не имело значения. Важно было только это мгновение. Только это дыхание. Только эта рука на её талии, собственническая и нежная одновременно. — Ты не спишь, — раздался вдруг тихий, хриплый со сна голос прямо у уха. Есения вздрогнула, не ожидая. А потом улыбнулась. — Откуда ты знаешь? — Я чувствую, — Эмбер придвинулась ближе, уткнулась носом куда-то в ямку между лопатками. — Ты по-другому дышишь, когда не спишь. — Ты даже во сне меня изучаешь? — Всегда, — выдохнула Эмбер, и от этого слова, произнесённого с такой простой, естественной уверенностью, у Есении внутри разлилось тепло. Она перевернулась в её объятиях, оказавшись лицом к лицу. В полумраке комнаты лица было почти не разглядеть, но она видела. Видела каждую чёрточку. Серо-голубые глаза, ещё сонные, но уже сияющие. Веснушки, рассыпанные по переносице и щекам. Чуть припухшие со сна губы. Пепельные волосы, спутанные после ночи, падающие на лицо, на плечи, на подушку. — Какая ты красивая, — выдохнула Есения, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Как молитва. — Врёшь, — улыбнулась Эмбер. — Я сейчас страшная, как смертный грех. — Для меня — самая красивая, — Есения провела пальцем по её скуле, очертила линию веснушек. — Самая-самая. Эмбер поймала её палец губами, чуть прикусила, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Есении всегда сердце уходило в пятки. — Ты умеешь говорить так, что хочется жить, — прошептала Эмбер. — Знаешь это? — Не знаю, — Есения пожала плечом. — Я просто говорю правду. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. В этом взгляде было столько всего, что не вместили бы никакие слова. Вся прошедшая неделя. Вся боль. Всё счастье. Весь страх перед тем, что будет дальше. И надежда — та самая, отчаянная, глупая надежда, что всё будет хорошо. — Что будет дальше? — спросила Эмбер. Вопрос прозвучал тихо, почти неслышно. Но в этой тишине он громыхнул, как удар грома. Тот самый вопрос, который обе боялись задавать. Тот самый, на который не было ответа. Есения молчала долго. Смотрела куда-то в стену, где сквозь шторы пробивался слабый утренний свет. Собиралась с мыслями. А когда заговорила, голос её звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась та особенная, бережная нежность, с которой говорят о самом важном. — Я купила билет на ЧМ, — сказала она. Эмбер замерла. В глазах её мелькнуло что-то — удивление? надежда? неверие? — Что? — На ЧМ, — повторила Есения, и улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой хотелось жить. — В Прагу. В марте. Я прилечу болеть за тебя. — Есения... — Я всё продумала, — перебила она, осторожно, но настойчиво. — Этери Георгиевна дала добро. Сказала, что после Олимпиады мне полезно отдохнуть и посмотреть мир. Ну, не совсем так, конечно, она сказала: «Есь, ты с ума сошла, тащиться через океан, когда у тебя шоу и прочее все?». Но я объяснила, что это важно. Что ты важна. Эмбер смотрела на неё, не дыша. Глаза её наполнялись тем самым влажным блеском, который Есения уже научилась распознавать. — Ты правда это сделаешь? — Уже сделала. — Есения достала телефон с тумбочки, нашла в почте подтверждение бронирования, протянула ей. — Смотри. 25 марта. Прага. ЧМ по фигурному катанию. Билет на мужскую и женскую одиночку. Эмбер уставилась в экран, перечитывая строчки, и слёзы уже катились по её щекам. — Это... это... — Это чтобы мы не сдохли от тоски друг без друга, — закончила Есения, забирая телефон и откладывая его обратно. — И это ещё не всё. — Не всё? — Потом, после ЧМ, — продолжила Есения, и в голосе её появилась та особая, заговорщицкая нотка, которая появлялась, когда она что-то задумывала, — мы можем поехать ко мне. В Москву. Посмотришь, как я катаюсь в шоу. Погуляем. Я покажу тебе Красную площадь. Кремль. Собор Василия Блаженного. И обязательно свожу тебя в «ЦФК» — показать, где я катаюсь. — В шоу? — Эмбер вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и в глазах её зажглись те самые сумасшедшие искорки, которые Есения любила больше всего на свете. — Ты хочешь, чтобы я смотрела, как ты катаешься по шоу? — Ага. — При всех? — При всех. Как подруги. Эмбер вдруг подалась вперёд, приблизившись к самому уху Есении. Её губы коснулись мочки — легко, почти невесомо — и горячий шёпот обжёг кожу: — Только если ты будешь без одежды. Есения замерла на секунду, переваривая. А потом рассмеялась — громко, счастливо, запрокидывая голову. — Эмбер Гленн, ты с ума сошла! — Абсолютно, — прошептала та, не отстраняясь. — Я хочу видеть тебя только такой. Только своей. — Прямо на льду? — Есения всё ещё смеялась, но в этом смехе уже проскальзывали другие нотки. — При всех зрителях? — Нет, — Эмбер отстранилась на миллиметр, заглядывая в глаза. В серо-голубых глазах плескалось столько собственнической нежности, что у Есении перехватило дыхание. — Только при мне. В раздевалке. Или в номере отеля. Или где угодно, лишь бы рядом не было посторонних. Я слишком ревнивая для публичных представлений. — Оу, — Есения приподняла бровь. — То есть ты хочешь сказать, что будешь ревновать меня к зрителям? — Ко всем, — кивнула Эмбер. — К каждому, кто посмотрит на тебя дольше секунды. К каждому, кто осмелится подумать о тебе что-то, кроме «какая крутая фигуристка». Ты — моя. Только моя. — Какая же ты хорошая, — выдохнула Есения, и в голосе её звенело счастье. — Я тебя так люблю, Эм. — И я тебя люблю, — ответила Эмбер. — Больше жизни. Они поцеловались. Медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Этот поцелуй был не похож на вчерашние — отчаянные, жадные, полные страсти и желания доказать, что они есть друг у друга. Этот был другим — благодарным. Тихим. Обещающим. Губы Эмбер двигались медленно, изучая, запоминая, благодаря. Её рука лежала на щеке Есении, большой палец гладил скулу, и от этих прикосновений по телу разливалось тепло. Есения чувствовала, как бьётся её сердце — часто, сильно, в унисон с её собственным. Чувствовала, как дрожит Эмбер — мелко, едва заметно, и от этой дрожи хотелось плакать. Когда они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. — Знаешь, что самое страшное? — прошептала Эмбер, глядя в глаза. — Что? — Что я уже скучаю по тебе. Прямо сейчас. Когда ты здесь, в моих руках. Я уже скучаю по тому, как ты пахнешь. Как ты дышишь. Как ты улыбаешься. Как говоришь «Эм» своим низким, хрипловатым голосом. — Эм... — Дай сказать. — Эмбер прижала палец к её губам. — Я хочу запомнить это утро. Каждую секунду. Чтобы потом, через месяц, через год, через десять лет, я могла закрыть глаза и снова оказаться здесь. С тобой. В этой комнате. В этом городе. — Я тоже, — выдохнула Есения. — Я тоже хочу запомнить. Они лежали, глядя друг на друга. В комнате было тихо, только кондиционер гудел свою монотонную песню. За окном, за плотными шторами, просыпался Милан — последний день Олимпиады, последний день, когда они здесь. — А что мы будем делать сегодня? — спросила Эмбер. — До церемонии закрытия? — Не знаю, — Есения задумалась. — Хочешь погулять? В последний раз по Милану? — Хочу, — кивнула Эмбер. — Но сначала... — Что? — Сначала я хочу сделать это ещё раз. Она наклонилась и поцеловала её — уже не нежно, а глубоко, требовательно, с той особенной страстью, которая была только у них. — Эм... — выдохнула Есения между поцелуями. — М? — Мы же никуда не успеем. — И пусть, — прошептала Эмбер. — Милан никуда не денется. А ты улетаешь сегодня вечером. Есения не стала спорить. Она просто притянула её ближе и позволила этому утру длиться вечность. Час спустя они всё-таки выбрались из постели. Эмбер первой встала под душ, оставив Есению валяться на кровати и слушать, как шумит вода за стеной. Она лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Просто улыбалась — глупо, счастливо, не в силах сдержать эту дурацкую, расползающуюся по лицу улыбку. «Я люблю её, — думала она. — Я люблю эту сумасшедшую американку с её веснушками, с её ревностью, с её умением делать каждый момент незабываемым». Когда Эмбер вышла из душа, завёрнутая в полотенце, с мокрыми пепельными волосами, рассыпавшимися по плечам, Есения замерла. Капли воды блестели на её веснушках, и она была прекрасна до невозможности. — Ты чего смотришь? — спросила Эмбер, заметив её взгляд. — Любуюсь. — Льстишь. — Нет. Правда. — Есения села на кровати. — Иди сюда. Эмбер подошла, и Есения притянула её к себе, уткнувшись носом во влажную кожу живота. Вдохнула запах — гель для душа, смешанный с её собственным, родным, тем самым, который уже стал для неё запахом дома. — Я тоже хочу в душ, — пробормотала она куда-то в район пупка. — Так иди. — Не хочу от тебя отрываться. — Я никуда не денусь. — Эмбер погладила её по голове. — Иди. Я пока вещи соберу. Сборы были недолгими. Всё самое ценное уже лежало в чемоданах — коньки, платья, медаль. Оставалось только сложить остатки косметики, зарядки, ту самую футболку Эмбер, которую Есения «позаимствовала» в первые дни и так и не вернула. — Это моё, между прочим, — заметила Эмбер, когда Есения сунула футболку в свой рюкзак. — Теперь моё. — Наглость — второе счастье? — Первое, — поправила Есения. — Первое счастье — это ты. Второе — твоя футболка, которая пахнет тобой. И я увезу ее домой. Эмбер рассмеялась и чмокнула её в щёку. Через полчаса они стояли на пороге комнаты. Обе одетые по-простому — джинсы, толстовки, кроссовки. Никакого макияжа, никакой укладки. Просто они. Просто последнее утро. — Готова? — спросила Эмбер, беря её за руку. — С тобой — всегда. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась, отсекая эти дни, эти ночи, эту жизнь — в прошлое. Милан встретил их прохладным утром и редким солнцем, пробивающимся сквозь облака. Дождь, который лил несколько дней, наконец закончился, и город сверкал чистотой, умытый, свежий, готовый к последнему олимпийскому дню. — Куда пойдём? — спросила Эмбер, когда они вышли из Олимпийской деревни. — Туда, — Есения кивнула в сторону центра. — К Дуомо. Я хочу увидеть его ещё раз. С тобой. Они пошли по узким улочкам, взявшись за руки. Здесь, вдали от арены, от камер, от официальных мероприятий, можно было позволить себе эту роскошь — просто быть вместе. Просто держаться за руки. Просто чувствовать тепло друг друга. Улочки Милана были почти пустыми в этот ранний час. Магазины только открывались, хозяева кофеен выставляли стулья на улицу, дворники сметали с тротуаров ночную пыль. Пахло свежей выпечкой, кофе и чем-то неуловимо итальянским — смесью сырости, старины и уюта. — Смотри, — Эмбер показала на маленькую витрину, где в беспорядке были разложены самые разные вещи — от старых книг до винтажных украшений. — Антикварная лавка. Зайдём? — Ты хочешь? — Очень. Они зашли внутрь. В лавке пахло пылью, старым деревом и временем. Хозяин — пожилой итальянец в смешном берете — приветливо кивнул и продолжил читать газету, не проявляя к ним никакого интереса. Эмбер бродила между стеллажами, разглядывая старые фотографии, пожелтевшие открытки, фарфоровых кукол с отбитыми носами. Есения следовала за ней, не выпуская её руки. — Смотри, — Эмбер остановилась у витрины с украшениями. — Какое милое. На бархатной подушечке лежали два кольца. Простые, серебряные, с гравировкой в виде переплетённых линий. Не обручальные, нет. Просто два кольца, которые, кажется, были сделаны друг для друга. — Они парные, — тихо сказала Эмбер. — Вижу. — Можно? — Эмбер посмотрела на хозяина, тот кивнул. Она взяла кольца в руки, повертела, разглядывая. — Смотри, здесь надпись. На итальянском. — Что там? — «Senza di te, non sono niente». — Эмбер прочитала по слогам, а потом перевела: — «Без тебя я ничто». Есения замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, полные смысла. — Примерь, — прошептала Эмбер и взяла её за руку. Она надела кольцо на безымянный палец Есении. Оно село идеально, будто было сделано специально для неё. Потом надела второе на свою руку. — Смотри, — она показала их рядом. Два кольца, две руки, сплетённые воедино. — Эм... — Я хочу их купить, — сказала Эмбер. — Не как обещание. Не как обязательство. Просто... как напоминание. Что даже, когда мы за тысячу километров друг от друга, эти кольца будут на нас. И мы будем помнить. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Она подошла к хозяину, быстро договорилась о цене (итальянский жестами оказался понятнее слов), расплатилась и вернулась к Есении, сияющая. — Носи, не снимая, — сказала она, глядя, как Есения рассматривает кольцо на своём пальце. — Обещаю. Они вышли из лавки, и утро заиграло новыми красками. Кольца на пальцах грели, напоминали о себе при каждом движении, и это было... правильно. Дуомо возник перед ними внезапно — как всегда, как в первый раз. Огромный, беломраморный, кружевной, он возвышался над площадью, поражая величием и красотой. — Боже, — выдохнула Эмбер, запрокидывая голову. — Он всё такой же невероятный. — Ты тоже так смотрела на него в первый день? — спросила Есения. — В первый день я смотрела на тебя, — просто ответила Эмбер. — А на Дуомо — так, между делом. Есения рассмеялась и притянула её к себе, целуя в висок. — Ты неисправима. — Знаю. Пальцы переплетены, ладони чувствуют тепло друг друга, и даже прохладный ветер не мог остудить это тепло. — Давай снимем что-нибудь, — предложила Эмбер, доставая телефон. — Пока мы ещё здесь. Пока Милан наш. — Опять тикток? — А ты против? — Я никогда не против, когда ты рядом. Эмбер закатила глаза, но улыбнулась — довольно, счастливо, той самой улыбкой, ради которой Есения готова была на всё. — Вставай вот здесь, — Эмбер указала на старую дверь, увитую плющом. — Я сниму, как ты выходишь из этого дворика. Как будто мы встретились случайно. — А потом что? — А потом я подбегаю к тебе и мы обнимаемся. Очень по-дружески, конечно. — Конечно, — усмехнулась Есения. — Максимально по-дружески. Она скрылась за дверью, а Эмбер встала с телефоном напротив, считая про себя: «Раз, два, три...» Дверь открылась, и Есения вышла на улицу — в своей неизменной толстовке нейтральной сборной, с распущенными волосами, с этой своей лёгкой, чуть загадочной улыбкой. Она сделала шаг, другой, оглянулась по сторонам, будто и правда кого-то искала, и вдруг увидела Эмбер. Их взгляды встретились, и Эмбер, забыв про камеру, рванула к ней. Они столкнулись в объятиях посреди узкой миланской улочки, и это было так искренне, так по-настоящему, что случайный прохожий — пожилой итальянец с собакой — улыбнулся и покачал головой. — Сняла? — спросила Есения, уткнувшись носом ей в шею. — Кажется, да. — Эмбер глянула на экран. — Ой, там всё прыгает. Я бежала и трясла телефоном. — Значит, атмосферно. — Атмосферно, — согласилась Эмбер и нажала «сохранить». Она тут же открыла тикток, вставила видео, добавила музыку — какой-то модный трек, который играл в кафе на соседней улице, — и повернула телефон к Есении. — Как подписать? — «Последняя прогулка по Милану», — предложила та. — Скучно. — «Нас снимают, а нам всё равно»? — О, это лучше. — Эмбер быстро набрала текст, добавила хэштеги #Milan2026 #FigureSkating #Friendship и нажала «опубликовать». — Через пять минут там будет сотня комментариев, — предсказала Есения. — Через пять минут мы будем в кафе и будем их читать. Они пошли дальше, но не успели сделать и десяти шагов, как Эмбер дёрнула Есению за руку. — Смотри, там нас фоткают. Есения обернулась. Действительно, метрах в двадцати от них стояли люди с телефонами. Один из них, заметив, что его засекли, смущённо опустил камеру, но было поздно. — Машут, — заметила Эмбер. — По-моему, это фанаты. — Или папарацци. — Какая разница? — Эмбер вдруг широко улыбнулась и помахала в ответ. — Пусть снимают. Мы красивые. Есения рассмеялась и тоже помахала. Туристы — группа азиатских болельщиков, судя по флагам на рюкзаках — радостно загалдели и защёлкали камерами с удвоенной энергией. — Они сейчас наши фотки по всему интернету разошлют, — заметила Есения, когда они отошли подальше. — И что? — Эмбер пожала плечами. — Пусть. Мы просто гуляем. Подруги. Спортсменки. Ничего личного. — Ага, — Есения покосилась на их переплетённые пальцы, которые они, впрочем, тут же разжали, заметив приближающуюся группу волонтёров. — Очень по-дружески. — Идеально по-дружески, — кивнула Эмбер с невозмутимым видом. Они зашли в маленькое кафе, спрятанное в глубине одного из миланских двориков. Столики стояли прямо на улице, под полосатыми зонтами, пахло свежей выпечкой и кофе, и где-то совсем рядом журчал фонтан. — Здесь, — Эмбер выбрала столик в самом углу, у стены, увитой плющом. — Нас почти не видно. — Ты становишься параноиком. — Я становлюсь твоим параноиком. Это разные вещи. Они сели. Официант — молодой итальянец с обворожительной улыбкой — принёс меню и замер, узнав их. — Вы фигуристки? — спросил он с сильным акцентом. — С Олимпиады? — Да, — улыбнулась Эмбер своей самой обворожительной улыбкой. — А вы фанат? — Я смотрел прокаты! — закивал он. — Вы — Эмбер Гленн, да? А вы — Есения Ильинская? Чемпионка! — Она, она, — Эмбер ткнула пальцем в Есению. — Золотая медаль, шесть четверных, всё такое. А я так, рядом постояла. — Вы заняли пятое место! — возразил официант. — С тринадцатого на пятое! Это подвиг! — О, — Эмбер сделала удивлённое лицо. — Вы следили? — Весь Милан следил, — он улыбнулся. — Кофе за счёт заведения. Для чемпионок. — Мы не чемпионки, мы просто... — Для вас обеих, — твёрдо сказал он и умчался выполнять заказ. — Милые итальянцы, — прокомментировала Есения. — Влюбляются в тебя на каждом шагу, — поддразнила Эмбер. — Только в меня? — Ладно, в нас. Официант принёс два капучино — идеальной температуры, с пышной молочной пеной, — и тарелку с ещё тёплыми круассанами. — Это вам, — сказал он. — За ваше выступление. Оба были прекрасны. — Grazie, — в унисон сказали девушки и рассмеялись. — У тебя акцент ужасный, — заметила Есения, когда официант отошёл. — У тебя не лучше. — Зато я хотя бы пытаюсь. — И я пытаюсь! — возмутилась Эмбер, но тут же засмеялась. — Ладно, давай смотреть, что там в интернете. Они достали телефоны, уткнулись в экраны, и на несколько минут в их маленьком мире воцарилась тишина — только стук ложек о чашки и редкие комментарии. — Ого, — Эмбер присвистнула. — Наше видео уже полмиллиона просмотров собрало. — Покажи комментарии. Эмбер развернула телефон. @amber_yesenia_forever: ОНИ ГУЛЯЮТ ПО МИЛАНУ В ОБНИМКУ Я НЕ ВЫЖИВУ @figureskating_gossip: Эти двое даже не пытаются скрывать, что они больше чем подруги @russian_fan_2026: Еся, ты где медаль спрятала? На шее должно быть золото, а там только счастье @team_glenn_forever: Amber's smile is everything 😭 She's so happy (Улыбка Эмбер — это всё) @neutral_sports_fan: This is what the Olympics should be about. Friendship. Love. Good vibes. (Вот что должно быть на Олимпиаде. Дружба. Любовь. Хорошие вибрации) — Любовь? — прочитала вслух Эмбер. — Они уже пишут «любовь»? — А ты удивлена? — Ну... — Эмбер пожала плечами. — Надеялась, что хотя бы немного продержимся в статусе «подруг». Хотя нас с самого начала шипперили. — С твоими засосами на шее? — Есения усмехнулась. — Эм, ты вышла на интервью перед всем миром с моей меткой. Какие «подруги»? Хоть мы и скрываемся, но… — Ладно, — Эмбер махнула рукой. — Пусть знают. Всё равно завтра мы разлетаемся, и шиперам придётся питаться только нашими старыми фотками. — Не только, — возразила Есения. — Я же прилечу в Прагу. — О, точно! — Эмбер просияла. — ЧМ! Я уже жду. — Подожди ещё немного. — Не могу. Я уже сейчас хочу, чтобы ты была рядом. — Я рядом, — Есения коснулась её руки под столом. — Сейчас. Здесь. — Знаю. — Эмбер вздохнула. — Поэтому и не хочу, чтобы этот день кончался. — Не кончится. — Есения сжала её пальцы. — Мы ещё встретимся. Много раз. — Обещаешь? — Обещаю. Они ещё немного посидели в тишине, допивая кофе и доедая круассаны. Потом Эмбер снова уткнулась в телефон. — О, смотри, тут про нас статья. В каком-то итальянском спортивном издании. — Переводи. — Ну... — Эмбер вчиталась, шевеля губами. — «Эмбер Гленн и Есения Ильинская — дружба, покорившая Милан». И дальше: «Американская и российская фигуристки, которые были главными соперницами на льду, за кадром оказались неразлучными подругами. Их совместные тиктоки набрали миллионы просмотров, а прогулки по Милану стали настоящим хитом соцсетей». — «Подругами», — хмыкнула Есения. — «Подругами», — подтвердила Эмбер. — Пока всё чисто. — А там дальше что? — Дальше цитаты из наших интервью. И комментарий какого-то эксперта: «Такая дружба между спортсменами из стран с напряжёнными отношениями — редкое явление. Это показывает, что спорт объединяет». — Эксперт даже не подозревает, насколько мы «объединены», — усмехнулась Есения. — Пусть не подозревает, — Эмбер отложила телефон. — Наше дело — тайна. — Великая тайна. — Покрытая мраком. — И засосами. Эмбер фыркнула и шлёпнула её по руке. — Ты невыносима. — Знаю. Поэтому ты меня и любишь. — Поэтому, — согласилась Эмбер. Они расплатились — несмотря на протест официанта, Есения настояла, оставив щедрые чаевые, — и вышли обратно на улицу. Милан встретил их полуденным солнцем и толпами туристов, которые, кажется, заполонили все доступные пространства. — Может, в менее людные места? — предложила Эмбер, оглядываясь. — А где в Милане не людно? — Нигде. — Тогда пошли в толпу. Будем прятаться у всех на виду. — Стратегия, — одобрила Эмбер. Они смешались с потоком туристов, текущим в сторону Дуомо. Эмбер то и дело дёргала Есению за рукав, показывая на очередную витрину, на уличного музыканта, на смешную собаку в очках. Они фотографировали всё подряд — и себя, и город, и друг друга. — Давай ещё тикток, — предложила Эмбер, когда они нашли относительно свободный уголок у какого-то фонтана. — Опять? — Последний. Обещаю. Она достала телефон, нашла трендовый звук — какой-то смешной голос за кадром, перебивающий танцующих, — и они начали дурачиться. Эмбер изображала серьёзную спортсменку, готовящуюся к старту, а Есения за её спиной кривлялась и махала руками. Потом они менялись. Потом Эмбер попыталась изобразить аксель прямо на брусчатке и чуть не упала, Есения едва успела её подхватить. — Я сохраню это видео и буду показывать нашим детям, — заявила Эмбер, пересматривая запись. — Каким детям? — Тем, которые у нас когда-нибудь будут. Скажу: «Смотрите, ваша мама была чемпионкой, а вторая мама — клоунессой». — Почему это я клоунесса? — Потому что ты смешная. — Я серьёзная! — Ты серьёзная, когда спишь. И то не факт. Есения закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. Они снова забрели в дворик, где стояла антикварная лавка — та самая, где они купили кольца. Остановились у витрины, разглядывая своё отражение в стекле. — Смотри, — Эмбер подняла руку, показывая кольцо. — Мы теперь как старушки. Носим парные украшения. — Мы и есть старушки, — Есения показала своё. — Только молодые. — И влюблённые? — И влюблённые. Они простояли так несколько минут, глядя на своё отражение и улыбаясь. Прохожие оборачивались — две девушки, замершие у витрины, держащиеся за руки, с одинаковыми кольцами на пальцах. Кто-то узнавал, кто-то просто улыбался, кто-то доставал телефон. — Нас опять снимают, — заметила Есения. — Пусть, — Эмбер даже не обернулась. — Мы красивые. Они пошли дальше. Где-то вдалеке зазвонили колокола, и этот звук разнёсся над городом, наполняя воздух торжественностью и лёгкой грустью. — Слушай, — сказала Эмбер. — Это же колокольный звон? — Ага. К полудню. — Красиво. — Очень. Они остановились посреди площади, слушая, как звук разливается над Миланом, проникает в каждый уголок, касается каждого сердца. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Эмбер. — О чём? — Что через много лет, когда мы будем старыми и седыми, мы вспомним этот момент. Этот звон. Это солнце. Этот город. И скажем: «А помнишь, как мы гуляли по Милану и слушали колокола?» — Помню, — тихо ответила Есения. — Я всё это запомню. Каждую секунду. — Я тоже. Они постояли ещё немного, а потом Эмбер вдруг сказала: — Есть хочется неимоверно. Давай найдём какое-нибудь место, где мы сможем посидеть и почитать, что про нас пишут? — Опять читать? Опять есть? — Опять. Это весело. — Для тебя весело. У меня сердце останавливается, когда я читаю комментарии. — Потому что ты слишком серьёзно к ним относишься. Надо относиться как к развлечению. — Легко тебе говорить, ты там «солнышко» и «красавица». — А ты «богиня» и «легенда». — Эмбер ткнула её в бок. — Мы квиты. Они нашли небольшую тратторию, спрятанную в глубине очередного дворика. Здесь было тихо, почти безлюдно, и они смогли занять столик в самом углу, откуда открывался вид на маленький фонтан с каменными львами. Заказали пасту — Эмбер традиционно карбонару, Есения что-то с морепродуктами — и бутылку воды. — Вино не будем? — спросила Эмбер с надеждой. — Эм, у нас сегодня церемония закрытия. — И что? Один бокал. — А если контроль? — После церемонии? Вряд ли. — Ладно, — сдалась Есения. — Один бокал. Белого. Эмбер довольно потёрла руки и подозвала официанта. Пока ждали еду, они снова уткнулись в телефоны. Комментарии под новым тиктоком росли как на дрожжах. — О, смотри, — Эмбер ткнула пальцем в экран. — Нас уже в тг каналах обсуждают. — Что пишут? — Ну... — Эмбер пробежалась глазами. — «Эмбер Гленн и Есения Ильинская снова попали в объективы папарацци. На этот раз их засняли во время прогулки по Милану. Девушки выглядят очень счастливыми и расслабленными. Напоминаем, что ранее они уже неоднократно появлялись вместе, а их совместные тиктоки набирают миллионы просмотров». — Скучно, — прокомментировала Есения. — Дальше: «Пользователи соцсетей строят теории об их отношениях, но официально обе спортсменки называют друг друга подругами». — Всё как мы любим. — А вот здесь фото, — Эмбер показала экран. — Смотри, мы у витрины. Кольца видно. — Видно, — согласилась Есения, разглядывая снимок. — И лица наши видно. И руки. — И улыбки. — И счастье. — Ага, — Эмбер кивнула. — Комментарии под фото: «ОНИ В ПАРНЫХ КОЛЬЦАХ Я УМИРАЮ». — Классика. — «Это просто украшения, не накручивайте», — прочитала следующее Эмбер. — Это, видимо, реалист. — Или хейтер. — Или тот, кто ничего не понимает в любви. — Точно. Официант принёс пасту и бокалы белого вина на двоих. Они чокнулись — «за нас» — и приступили к еде. Паста была божественной — как, впрочем, всё в Италии. — Знаешь, что я нашла? — спросила Эмбер с набитым ртом. — Не говори с полным ртом. — Прости. — Она прожевала. — Я нашла статью, где пишут, что у меня роман с тобой, с Ильёй, с Алисой и даже с Каори. — Что? — Есения поперхнулась. — С Каори? — Ага. Там фото, где мы с ней обнимаемся после проката, и подпись: «Эмбер Гленн не скрывает симпатию к японской фигуристке». — Люди с ума сошли. — Людям нужен хайп, — философски заметила Эмбер. — Им всё равно, с кем меня сводить. Главное, чтобы было кого обсуждать. — И ты не против? — А что мне быть против? Пусть пишут. Главное, что ты знаешь правду. — Я знаю, — кивнула Есения. — Но всё равно ревную. — К Каори? — Ко всем. — Ревнивая моя, — Эмбер потянулась через стол и сжала её руку. — Никого у меня нет, кроме тебя. И не будет. Они доели пасту, допили вино и снова углубились в телефоны. Комментарии под их видео становились всё более безумными. — Смотри, — Эмбер показала очередной комментарий. — «Эмбер, если тебя заставляют делать вид, что вы просто подруги — моргни два раза». — Я сейчас лопну от смеха, — простонала Есения. — А здесь: «Они даже едят вместе. Это не дружба, это диета для влюблённых». — Какая диета? — Понятия не имею. Но звучит красиво. Они читали комментарии, хохотали, перекидывались телефонами, показывая друг другу самые абсурдные теории. Кто-то писал, что они тайно поженились в Милане, кто-то — что они на самом деле сёстры, разлучённые в детстве, кто-то — что весь их роман — это пиар-ход перед совместным проектом. — «Совместный проект»? — переспросила Эсения. — Интересно, что за проект? — Может, мы собираемся открыть школу фигурного катания? — предположила Эмбер. — Или снять фильм? — Или написать книгу? — «Как я полюбила американку и выиграла Олимпиаду». — Я бы купила, — серьёзно сказала Эмбер. — Я тоже. Они рассмеялись, и этот смех разнёсся по маленькому дворику, смешиваясь с журчанием фонтана и далёкими голосами туристов. Церемония закрытия. Стадион «Сан-Сиро». Они вошли на стадион в составе своих делегаций, разделенные сотнями метров и десятками флагов. Есения — в секторе нейтральных атлетов, среди тех, кто выступал без флага, но с огромным сердцем. Эмбер — в яркой форме сборной США, с улыбкой, которая должна была убедить всех, что у неё всё хорошо. Но обе искали друг друга взглядом. Стадион гудел. Семьдесят тысяч человек заполнили трибуны, и этот гул был совсем другим, не таким, как во время соревнований. Не напряжённым, не ждущим — праздничным. Освобождающим. Огромные экраны показывали самые яркие моменты Игр: победные прыжки, слёзы поражений, объятия на пьедесталах. Зал встречал каждый кадр овацией. Есения стояла, сжимая в руке маленький флажок с олимпийскими кольцами, и краем глаза всё время косилась туда, где, по её расчётам, должен быть американский сектор. Слишком далеко. Слишком много людей. Но она знала — Эмбер там. Аделия рядом подпрыгивала от возбуждения, пытаясь разглядеть на огромных экранах хоть кого-то знакомого. Петя философски молчал, впитывая атмосферу. — Смотри! — Аделия дёрнула Есению за рукав. — Это же ты! На экране мелькнул её прокат — тот самый, с шестью четверными. Замедленный повтор каскада 4Lz+4T, который войдёт в историю. Зал взорвался аплодисментами. — Красиво, — улыбнулась Есения, но мысли её были в другом секторе. Главный момент наступил, когда на стадионе погас свет. Олимпийский флаг спускали медленно, торжественно, под звуки гимна. Огромное белое полотнище с пятью переплетёнными кольцами плыло вниз, и казалось, что само время замерло. Мэр Милана принял флаг, бережно, почти благоговейно. Короткая церемония передачи — и флаг перешёл в руки представителей Франции. На экранах замелькали кадры Парижа. Эйфелева башня, переливающаяся огнями. Монмартр. Лувр. Танцующие люди на улицах. И надпись, от которой по коже побежали мурашки: PARIS 2030 Зал ревел. Фейерверки взрывались в небе, окрашивая миланскую ночь в цвета олимпийских колец. Люди обнимались, плакали, смеялись. Есения смотрела на это небо и думала о том, что через четыре года — Париж. Новая Олимпиада. Новая надежда. И, может быть, они будут там вместе. По-настоящему вместе. Без необходимости прятаться. Просто как зрители. Она не знала этого. Но очень хотела верить. После церемонии была суета. Прощания, объятия, обещания писать. Аделия ревела, уткнувшись ей в плечо. Петя обнял крепко, по-мужски. Настя чмокнула в щёку. Миша улыбнулся своей спокойной улыбкой. А потом они разошлись. Кто-то — на афтепати, кто-то — в отели. Есения пошла в Олимпийскую деревню. За чемоданами. К Эмбер. Олимпийская деревня. Корпус С. Седьмой этаж. Она собрала вещи быстро — чемодан был практически готов. Коньки, платья, медаль, футболка Эмбер, которую она аккуратно свернула и уложила сверху. Всё. Перед выходом она села за маленький столик, достала ручку и листок бумаги. Письмо получилось коротким. Всего несколько строк. Но в них было всё. «Моя Эм. Я ухожу первой, но это не прощание. Это просто «до встречи». Через месяц я буду в Праге. Я буду сидеть на трибуне и смотреть, как ты летаешь. И ты даже не представляешь, как я буду тобой гордиться. Береги себя. Не снимай кольцо. И помни: ты — моё счастье. Твоя Е.» Она сложила листок, сунула в карман, взяла чемодан и вышла в коридор. Коридор гудел от голосов и топота. Кто-то прощался, кто-то плакал, кто-то громко смеялся. Есения прошла мимо всего этого, остановилась у знакомой двери. Стук. Дверь открылась сразу. Эмбер стояла на пороге — уже переодетая в обычную одежду, без макияжа, уставшая после церемонии. И от этого — ещё более родная, ещё более настоящая. — Улетаешь уже? — голос её дрогнул. — Скоро да. — Есения улыбнулась, хотя внутри всё сжималось. — Но мы увидимся. — Я буду скучать. — Эмбер шагнула вперёд. — ЧМ, помнишь? — Есения коснулась её щеки. — Я приеду. Всего лишь месяц — и мы снова вместе. — Месяц — это вечность. — Месяц — это всего лишь тридцать дней. Мы выдержим. Они поцеловались. Коротко, почти целомудренно — в коридоре могли увидеть. Но в этом поцелуе было столько всего, что не вместили бы никакие слова. — Держи, — Есения сунула ей в руку сложенный листок. — Прочитаешь, когда я уйду. — Что это? — Письмо. Не открывай сейчас. — Есения... — Всё будет хорошо. — Есения сжала её руку в последний раз. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. Есения развернулась и пошла к лифту. Не оборачиваясь. Потому что если бы она обернулась, то не ушла бы никогда. Лифт открылся, она шагнула внутрь. Двери закрылись. Эмбер стояла на пороге, сжимая письмо, и смотрела на пустой коридор. Комната Эмбер. Несколько минут спустя. Она зашла внутрь, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Несколько секунд просто стояла, глядя в одну точку. А потом слёзы хлынули сами. Не громко, не навзрыд — тихо, беззвучно. Она сползла по двери вниз, села на пол, поджав колени к груди. В комнате всё ещё пахло Есенией — её духами, её шампунем, её присутствием. Кровать была не заправлена — там, где они лежали утром. На подушке осталась вмятина от её головы. Эмбер смотрела на эту кровать и чувствовала, как сердце разрывается от боли. — Месяц, — прошептала она в пустоту. — Всего лишь месяц. Слёзы текли по щекам, капали на футболку, на руки, на письмо. Она разжала пальцы, посмотрела на смятый листок. Развернула. Почерк Есении — летящий, торопливый, такой родной. «Моя Эм. Я ухожу первой, но это не прощание. Это просто «до встречи». Через месяц я буду в Праге. Я буду сидеть на трибуне и смотреть, как ты летаешь. И ты даже не представляешь, как я буду тобой гордиться. Береги себя. Не снимай кольцо. И помни: ты — моё счастье. Твоя Е.» Она перечитала три раза. Четыре. Пять. Каждое слово врезалось в память, прожигало сердце. — Твоя Е., — повторила она вслух. — Твоя. Всегда твоя. Она поднесла письмо к губам, поцеловала, прижала к груди. Посидела так ещё минуту, собираясь с силами. Потом встала, подошла к зеркалу. Красные глаза, размазанная тушь, мокрые щёки. — Я справлюсь, — сказала она своему отражению. — Мы справимся. Она умылась, привела себя в порядок. Спрятала письмо в самый надёжный карман куртки. Взяла чемодан. В последний раз оглянулась на комнату. — Прощай, Милан, — сказала она. — Спасибо за всё. И вышла. Аэропорт Милана. Терминал B. Три часа ночи. Есения сидела в зале ожидания, сжимая в руках футболку Эмбер. Иногда подносила к лицу, вдыхала запах и закрывала глаза. И на несколько секунд снова оказывалась там — в той комнате, в тех объятиях. Вокруг гудел аэропорт — уставшие спортсмены, волонтёры, журналисты растекались по терминалам. Кто-то спал на неудобных стульях, кто-то тихо плакал в углу, кто-то обнимался на прощание. Телефон завибрировал. Эмбер: «Я в аэропорту. Терминал С. Рейс через час. А ты?» Есения: «Терминал В. Рейс на Москву через два часа. Задерживают…». Эмбер: «Мы в разных терминалах. Я не смогу подойти». Есения: «Я знаю». Эмбер: «Я уже скучаю. Так сильно, что это физически больно». Есения смотрела на экран, и слёзы застилали глаза. Она моргнула, прогоняя их. Есения: «Я тоже. Но мы справимся. Помни: Прага. ЧМ. Я приеду». Эмбер: «Я буду ждать. Каждый день. Каждую секунду». Есения: «Я люблю тебя». Эмбер: «И я тебя люблю. Больше жизни». Есения убрала телефон, прижала футболку к груди и закрыла глаза. В наушниках заиграла музыка — та самая, под которую они целовались в последнюю ночь. Она не знала, как эта песня оказалась в плейлисте, но сейчас она звучала как обещание. "Senza di te, non sono niente..." Без тебя я ничто. — Но ты есть, — прошептала Есения. — И я есть. И мы — вместе. Объявили посадку на рейс до Москвы, правда с пересадками. Она встала, поправила рюкзак на плече, взяла чемодан. В последний раз оглянулась на табло, где горел рейс на Нью-Йорк. — До встречи, Эм, — сказала она. — Совсем скоро. И шагнула в стеклянный рукав, ведущий к самолёту. В терминале С, за несколько километров бетона и стекла от неё, Эмбер точно так же заходила на борт своего рейса. В наушниках у неё играла та же песня. В кармане куртки лежало письмо. На пальце блестело то же кольцо. Два самолёта. Два разных направления. Множество тысяч километров между ними. И одна любовь, которая была сильнее любых расстояний. Они встретятся, они смогут.