Mon cœur

Следующий день тянулся для Ким Хонджуна бесконечно.

Он проснулся в крошечном отеле на левом берегу в семь утра, хотя заснул только после трех, ворочаясь и прокручивая в голове вчерашнюю встречу. Сонхва. Пак Сонхва говорил с ним. Смотрел на него. Улыбался ему. И даже дал визитку. Хонджун лежал на узкой кровати, прижимая драгоценный кусочек картона к груди, и смотрел в потолок с лепниной. В голове роились мысли: что надеть? Что сказать? А вдруг он разочарует Сонхва? А вдруг его английский окажется настолько ужасным, что Сонхва просто развернется и уйдет? А вдруг все это ему приснилось? Рядом на соседней кровати заворочался Минги. — Ким, если ты не перестанешь так громко думать, я заставлю тебя тащить мой чемодан целый день, — пробурчал он, не открывая глаз. — Сейчас шесть утра. Спать дай. — Уже семь, — пискнул Хонджун. — Тем более. Но Хонджун уже не мог лежать. Он вскочил, подбежал к окну и распахнул ставни. В комнату ворвался прохладный парижский воздух с запахом свежих круассанов из пекарни этажом ниже. — Минги, сегодня великий день! — провозгласил он, раскинув руки. — Сегодня я увижу студию Пак Сонхва! Минги приоткрыл один глаз, посмотрел на радостного друга, стоящего в одних трусах в лучах утреннего солнца, и простонал: — Ты похож на героя дешевой дорамы. Оденься уже. — А что надеть?! — Хонджун резко развернулся, и его энтузиазм сменился паникой. — Минги, у меня нет ничего! Совсем ничего! Я же думал, мы просто будем ходить по музеям, а тут — студия! Лекция! Сонхва! Он заметался по комнате, открывая чемодан и тут же захлопывая его. Минги вздохнул, сел на кровати и потер лицо ладонями. Спать сегодня явно больше не дадут. — Ладно, давай посмотрим, — сказал он, вставая и подходя к другу. — Во-первых, успокойся. Во-вторых, ты дизайнер. Ты должен выглядеть стильно, но естественно. Не как на свидание собрался. — А это разве не свидание? — выпалил Хонджун и тут же зажал рот руками, покраснев до корней волос. Минги уставился на него с нескрываемым изумлением, а потом расхохотался. — Ох, Хон, ты влип. Ты в него влюбился, да? С первого взгляда? — Нет! — возмутился Хонджун слишком поспешно. — Я просто... он мой кумир! Я уважаю его как профессионала! Я... — У тебя уши красные, — перебил Минги. — Ладно, проехали. Давай выбирать шмотки. Они провели следующий час, перебирая содержимое чемодана. Минги, который в обычной жизни одевался в худи и джинсы, вдруг проявил недюжинный вкус. Он забраковал слишком официальную рубашку («Ты не на собеседование в банк»), слишком яркий свитер («Ты не светофор») и слишком мешковатые брюки («Ты не хип-хопер из 90-х»). В итоге остановились на простом черном свитере крупной вязки, узких серых брюках и грубых ботинках на толстой подошве. Хонджун посмотрел на себя в зеркало. Просто. Стильно. Дорого. — Ты гений, — выдохнул он. — Я знаю, — кивнул Минги, довольно разглядывая свою работу. — А теперь пошли завтракать, пока я не умер с голоду. И, может, купим тебе блокнот? Чтобы было, куда записывать гениальные мысли твоего кумира.

ㅇㅇㅇ

День пролетел в каком-то тумане. Они гуляли по городу, ели багеты прямо на скамейках в парке Тюильри, смотрели на карусели и целующихся влюбленных. Хонджун щелкал фотоаппаратом каждые пять минут, но на самом деле он ничего не видел. Перед глазами стояло лицо Сонхва. К шести вечера они стояли у входа в узкое старинное здание на улице Сены. Адрес на визитке совпадал. Хонджун смотрел на массивную деревянную дверь с кованой ручкой и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Я не могу, — прошептал он. — Минги, я не могу. Давай вернемся в отель. Я позвоню ему, скажу, что заболел. Что у меня чума. Что я... — Что ты идиот, — закончил Минги и толкнул дверь. — Заходи давай. Внутри оказался узкий двор, выложенный брусчаткой, увитый плющом и пахнущий сыростью и историей. В глубине двора светилось окно большой комнаты на первом этаже. Оттуда доносились приглушенные голоса и музыка — что-то джазовое, тягучее. Хонджун подошел к двери, поднял руку, чтобы постучать, и замер. Рука дрожала. — Стучи уже, — шепнул Минги сзади. — Не могу. — Стучи. — Нет. Дверь распахнулась сама. На пороге стоял Сонхва. На нем был длинный свободный кардиган цвета кофе с молоком, простая белая футболка и очки в тонкой металлической оправе, которых Хонджун раньше не видел. В очках он выглядел еще более... интеллигентно. И сексуально. — Хонджун! — лицо Сонхва осветилось улыбкой. — Вы пришли. Я уже начал волноваться. — Я... мы... — Хонджун сглотнул. — Здравствуйте. Да. Пришли. Вот. Он ткнул пальцем себе в грудь, потом в Минги. — Проходите, проходите, — Сонхва посторонился, пропуская их внутрь. Студия оказалась огромной. Высокие потолки с деревянными балками, огромные окна от пола до потолка, через которые лился мягкий вечерний свет. Всюду были разложены рулоны тканей — от нежнейшего шелка до грубой мешковины. На манекенах висели полуготовые наряды, эскизы были разбросаны по огромному столу, заваленному журналами, карандашами и образцами фурнитуры. В углу стоял кожаный диван, несколько кресел и низкий столик, на котором уже дымились чашки с кофе и красовалась тарелка с теми самыми макарунами из вчерашней кондитерской. Хонджун замер на пороге, боясь сделать шаг. Это было святилище. Храм моды. А он... он просто Хонджун из Сеула, который всего лишь мечтает. — Нравится? — спросил Сонхва, подходя ближе и вставая почти вплотную. От него пахло деревом, кофе и чем-то неуловимо сладким. Может, ванилью. Или просто Сонхва. — Это... это прекрасно, — выдохнул Хонджун, разглядывая студию. — Я никогда не видел ничего подобного. — Еще увидите, — мягко сказал Сонхва и повел их внутрь. В студии уже было несколько человек — молодые парни и девушки, студенты, судя по виду. Они сидели на диване и креслах, листали альбомы и тихо переговаривались. При виде Сонхва они замолкали и смотрели на него с таким же благоговением, как Хонджун. — Рассаживайтесь, — Сонхва указал на свободные места. — Мы начнем через пару минут, ждем еще одного... опаздывающего. В этот момент дверь студии снова распахнулась, и в помещение ворвался вихрь по имени Чон Юнхо. — Прости, прости, прости! — воскликнул он на французском, но, увидев гостей, переключился на английский. — О, а вот и наши вчерашние знакомые! Сегодня Юнхо выглядел иначе. Косуха сменилась на свободную льняную рубашку, расстегнутую настолько, что было видно ключицы и начало груди. Волосы были распущены и падали на плечи черным шелком. Он выглядел как рок-звезда, случайно забредшая на лекцию по моде. Его взгляд мгновенно нашел Минги, который скромно пристроился в углу на подоконнике, стараясь быть незаметным. — Сон Минги, — протянул Юнхо, смакуя имя, и его губы растянулись в довольной улыбке. — А вы сегодня без чемодана. — А вы сегодня без кожаной куртки, — парировал Минги, не меняя выражения лица. — Потеплело? Юнхо рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Несколько студентов обернулись. — Острый язык, — заметил он, подходя ближе и садясь на подоконник буквально в полуметре от Минги. — Люблю острое. Минги дернул плечом, отодвигаясь, но места на подоконнике было мало, и особо не отодвинешься. — А я люблю, когда ко мне не лезут, — буркнул он. — Совпадение? — усмехнулся Юнхо. — Я думаю, нет. Хонджун краем уха слышал этот диалог и мысленно порадовался, что у Минги нашелся хоть кто-то, кто выведет его из себя. Обычно эту роль исполнял сам Хонджун. Сонхва тем временем встал в центре комнаты, и все разговоры мгновенно стихли. — Итак, друзья, — начал он, обводя взглядом присутствующих. Его голос звучал мягко, но властно. — Сегодня я хочу поговорить с вами о цвете. О том, как цвет становится символом. Как ткань и оттенок могут рассказать историю без единого слова. Хонджун замер, боясь дышать. Сонхва говорил на английском, медленно и четко, иногда переходя на французские термины, но тут же поясняя их. Он показывал эскизы, куски тканей, фотографии с показов. Его руки порхали над столом, касаясь то шелка, то бархата, то кружева. И Хонджун смотрел не на ткани. Он смотрел на руки. Длинные, тонкие пальцы с аккуратными ногтями. Как они двигаются. Как гладят ткань. И вдруг поймал себя на мысли, что хочет, чтобы эти руки гладили его. От этой мысли щеки вспыхнули, и Хонджун уткнулся в блокнот, делая вид, что усердно записывает. Лекция длилась около часа. Сонхва говорил о синем цвете в работах Ива Сен-Лорана, о красном в высокой моде, о черном, который на самом деле вмещает в себя все цвета. Он показывал свои собственные работы, объяснял, почему выбрал именно этот оттенок для конкретного платья. — ...и тогда я понял, — говорил Сонхва, — что этот цвет — не просто цвет. Это воспоминание. Запах. Ощущение. Я сшил это платье для женщины, которая потеряла любовь, и выбрал цвет увядающей розы. Потому что это цвет грусти, которая все еще красива. В комнате было тихо. Все слушали, затаив дыхание. Хонджун чувствовал, как по коже бегут мурашки. Это было не просто про моду. Это было про жизнь. Когда лекция закончилась, студенты захлопали. Сонхва смущенно улыбнулся и махнул рукой. — Вопросы? Вопросы посыпались один за другим. Хонджун сидел молча, боясь открыть рот и выдать свой ужасный английский. Но Сонхва, отвечая, то и дело поглядывал на него, словно проверяя, все ли ему понятно. Наконец, студенты начали расходиться. Кто-то подходил к Сонхва поблагодарить лично, кто-то просто махал рукой на прощание. Через полчаса в студии остались только четверо: Сонхва, Хонджун, Минги и Юнхо, который так и не сдвинулся с подоконника. — Ну что, — Юнхо потянулся, как сытый кот, — может, продолжим вечер в более неформальной обстановке? Я знаю одно место... — Ты всегда знаешь "одно место", — усмехнулся Сонхва, снимая очки и устало потирая переносицу. — Но, пожалуй, я не против. Хонджун? Минги? Присоединитесь? Хонджун посмотрел на Минги. Тот пожал плечами. — А почему бы и нет, — неожиданно легко согласился Минги. — Все равно делать нечего. Юнхо довольно осклабился. — Отлично. Тогда я знаю один бар на крыше. С видом на Эйфелеву башню. Там подают такой коктейль с лавандой... — Ты и лаванду туда засунешь, — фыркнул Минги. — Увидишь. Они вышли из студии в теплый парижский вечер. Город зажигал огни, небо окрасилось в глубокий синий цвет, о котором Сонхва только что говорил. Шли пешком. Узкие улочки, брусчатка под ногами, редкие прохожие. Сонхва оказался рядом с Хонджуном, их плечи то и дело соприкасались, когда приходилось уворачиваться от припаркованных машин или огибать столики уличных кафе. — Как тебе лекция? — спросил Сонхва, понизив голос, словно для них двоих. — Это было... — Хонджун запнулся, подбирая слова. — Это было как откровение. Я никогда не думал о цвете так. Как о чувстве. Как о... васпа... воспа.. — Воспоминаниях, — мягко поправил Сонхва. — Да. Воспоминания. — Хонджун благодарно улыбнулся. Они замолчали, но молчание было легким, уютным. Сонхва шел рядом, и Хонджун чувствовал тепло, исходящее от его тела. Ему хотелось взять его за руку. Просто так. Просто чтобы понять, каково это — касаться его. Впереди Юнхо и Минги шли, сохраняя дистанцию в полметра. Юнхо что-то рассказывал, активно жестикулируя, а Минги делал вид, что ему неинтересно, но слушал внимательно. Бар на крыше оказался именно таким, как описал Юнхо — стильным, полупустым, с мягкими диванами и свечами на столах. Эйфелева башня мерцала огнями совсем рядом, создавая идеальную открыточную картинку. Они заняли угловой диван. Юнхо мгновенно устроился рядом с Минги, положив руку на спинку дивана за его спиной. Минги дернулся, но не отодвинулся. Хонджун сел рядом с Сонхва, и вдруг осознал, что их колени соприкасаются под столом. Принесли коктейли. Юнхо заказал бутылку вина и какие-то закуски. — За знакомство, — поднял бокал Сонхва. — И за Париж. — За Париж, — эхом отозвался Хонджун. Они пили, разговаривали. Юнхо травил байки о парижской тусовке, Минги изредка вставлял колкие комментарии. Сонхва расспрашивал Хонджуна о его работах, о планах, о мечтах. Хонджун говорил, сначала робко, потом все смелее. Алкоголь развязывал язык, но не настолько, чтобы забыть о своем ужасном английском. Но Сонхва слушал терпеливо, поправлял мягко, и Хонджун поймал себя на мысли, что ему нравится, когда Сонхва его поправляет. Нравится слышать свой голос, а следом — его, тихий и вкрадчивый. — Знаете, — сказал Сонхва, когда разговор ненадолго стих, — у меня есть идея. — Какая? — спросил Хонджун, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Завтра я должен ехать на одну ткацкую фабрику за город. Там делают уникальный материал, шерсть особой выделки. Я подумал... может, ты хочешь поехать со мной? Как коллега-дизайнер? Твой взгляд со стороны может быть интересен. Хонджун открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я? С тобой? На фабрику? — Да. Если у тебя, конечно, нет других планов. — Нет! — выпалил Хонджун слишком громко. — То есть... планов нет. Совсем. Никаких. Я свободен. Сонхва улыбнулся своей мягкой улыбкой. — Тогда решено. Я заеду за вами в отель. В десять утра. Хорошо? — Хорошо, — прошептал Хонджун, чувствуя, что это лучший день в его жизни. Они просидели в баре до полуночи. Юнхо и Минги все это время препирались, но когда Минги потянулся за очередным коктейлем, Юнхо вдруг перехватил его руку. — Тебе хватит, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер не было насмешки. — Ты пьян. — Я в норме, — буркнул Минги, но руку не вырвал. — Ты в норме, но я отведу тебя в отель, — Юнхо встал и протянул ему руку. — Пошли. Минги посмотрел на его ладонь, потом в глаза, и, к собственному удивлению, вложил свою руку в его. Хонджун и Сонхва тоже поднялись. — Мы проводим вас, — сказал Сонхва. Они спустились вниз и пошли по ночному Парижу. Город спал, только редкие машины проезжали мимо да влюбленные парочки целовались в подворотнях. Возле отеля Хонджуна и Минги они остановились. Юнхо все еще держал Минги за руку, и тот не сопротивлялся. — Спокойной ночи, — сказал Сонхва, глядя на Хонджуна. — До завтра. — До завтра, — эхом отозвался Хонджун. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Воздух между ними, казалось, искрил. — Спасибо за сегодня, — добавил Хонджун. — За все. — Это я должен благодарить, — тихо ответил Сонхва. — Давно мне не было так... интересно. Он протянул руку и поправил прядь волос, упавшую на лоб Хонджуна. Касание было мимолетным, почти невесомым, но Хонджун почувствовал его всем телом. — До завтра, — повторил Сонхва и, развернувшись, пошел прочь. Юнхо, отпустив руку Минги, последовал за ним, но на прощание подмигнул. В номере Минги рухнул на кровать и уставился в потолок. — Ущипни меня, — попросил он. — Зачем? — Хонджун все еще стоял у двери, прижимая руку к тому месту, где волос касались пальцы Сонхва. — Чтобы убедиться, что это не сон. Этот наглый француз... он... он мне нравится, Хон. Представляешь? Он меня бесит, но нравится. Хонджун подошел к своей кровати и сел. Глаза его сияли. — А мне нравится Сонхва, — признался он шепотом. — Очень. — Ну, — Минги повернул голову и посмотрел на друга, — похоже, Париж сделал свое дело. — Похоже на то, — улыбнулся Хонджун. Они замолчали, думая каждый о своем. За окном мерцали огни города любви, а впереди был завтрашний день, полный надежд и обещаний.

ㅇㅇㅇ

Хонджун не спал всю ночь. В десять утра он стоял у входа в отель, одетый в свой лучший наряд, сжимая в руках блокнот и фотоаппарат. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на другой стороне улицы. Ровно в десять к отелю подъехала старая, но ухоженная «Ситроен» кремового цвета. За рулем сидел Сонхва. В светлых льняных брюках, легкой рубашке с закатанными рукавами и солнцезащитных очках на носу он выглядел как сошедший с обложки журнала. Он вышел из машины, обошел ее и открыл пассажирскую дверь. — Доброе утро, Хонджун. Готов к приключениям? — Д-да, — выдавил Хонджун, садясь в машину. Салон пах кожей, кофе и тем самым сандалом, который, видимо, был парфюмом Сонхва. Сонхва сел за руль, и они тронулись. Дорога за город была долгой, около двух часов. Сначала они петляли по парижским улицам, потом выбрались на трассу, а затем свернули на узкие проселочные дороги, петляющие среди бескрайних зеленых полей. Они говорили всю дорогу. Сонхва рассказывал о Франции, о своем детстве, о том, как его наполовину корейское, наполовину французское происхождение повлияло на его взгляд на моду. — Моя мама — кореянка, — говорил он, не отрывая взгляда от дороги. — Она эмигрировала сюда, когда ей было двадцать. Всю жизнь проработала в швейной мастерской. Я помню запах тканей с детства. А отец — француз, архитектор. Он научил меня видеть линии, формы, структуру. — А почему ты не говоришь по-корейски? — спросил Хонджун, и тут же испугался, что вопрос был бестактным. Но Сонхва ответил спокойно: — Мама хотела, чтобы я был своим здесь. Боялась, что акцент или знание другого языка сделает меня изгоем. Глупо, да? Теперь я жалею. Корейский — такой красивый язык. Особенно когда на нем говорят такие, как ты. Хонджун покраснел и уставился в окно, делая вид, что изучает пейзаж. Фабрика оказалась старым каменным зданием у реки. Внутри гудели станки, пахло шерстью и маслом, и по цехам летали пушинки, сверкая в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие окна. Сонхва знали здесь. Хозяин, пожилой мсье с усами, лично провел их в цех, показывая новые образцы. Хонджун ходил за Сонхва как привязанный, трогал ткани, слушал объяснения, делал заметки в блокноте. Но на самом деле он смотрел на Сонхва. На то, как тот сосредоточенно хмурится, разглядывая образец, как проводит пальцами по ворсу, закрывая глаза, чтобы лучше почувствовать фактуру. В какой-то момент они остались одни в небольшой комнате, где хранились образцы. Сонхва перебирал рулоны, что-то бормоча себе под нос. — Этот слишком грубый, — говорил он. — А этот... этот слишком тонкий. Не хватит на зиму. А вот этот... Он развернул рулон плотной шерсти глубокого бордового цвета. Ткань мягко упала, открывая благородный оттенок. — Потрогай, — сказал он, обращаясь к Хонджуну. — Как тебе? Хонджун подошел ближе, протянул руку и коснулся ткани. Она была теплой, мягкой, но упругой. Пальцы утонули в ворсе. — Красиво, — выдохнул он. — Очень. Сонхва смотрел не на ткань. Он смотрел на руку Хонджуна, на его пальцы, гладящие шерсть. Потом поднял взгляд. — Хонджун, — позвал он тихо. — Да? — Можно задать тебе один вопрос? — Конечно. Сонхва помолчал, словно собираясь с духом. Потом сделал шаг ближе. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. — Что ты чувствуешь сейчас? — спросил он, глядя прямо в глаза. — Здесь, со мной. В этой комнате. С этой тканью. Хонджун сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. — Я... я чувствую... — он запнулся. — Я чувствую, что хочу... Он не договорил. Потому что Сонхва вдруг поднял руку и коснулся его щеки. Тыльной стороной ладони, легко, едва ощутимо. И Хонджун замер, боясь пошевелиться. — Можно? — спросил Сонхва шепотом. — Что? — выдохнул Хонджун. — Поцеловать тебя. Хонджун не ответил словами. Он просто подался вперед и сам коснулся губ Сонхва. Поцелуй был нежным, почти робким. Губы Сонхва были мягкими, теплыми, пахли кофе и той самой ванилью. Хонджун прикрыл глаза и утонул в этом ощущении. Сонхва углубил поцелуй, обхватив ладонями лицо Хонджуна, большими пальцами гладя скулы. Язык скользнул между губ, встречая ответное движение. Хонджун застонал тихо, почти беззвучно, и вцепился руками в рубашку Сонхва, притягивая его ближе. Ткань бордовой шерсти упала на пол, но никто не обратил на это внимания. Они целовались, пока не кончился воздух. Отстранившись, Сонхва прижался лбом ко лбу Хонджуна. — Mon cœur, — прошептал он. — Что это значит? — спросил Хонджун, все еще тяжело дыша. — Это значит, что я пропал, — улыбнулся Сонхва и поцеловал его снова.