Целую вечность целую

      Петя проснулся утром от того, что сердце билось где-то в горле, а во рту было отвратительно сухо.       Тело было тяжелым. Таким тяжелым, будто кто-то налил в кости свинца ночью, пока он спал. Глаза защипало сразу, как он их открыл, да так сильно, что пришлось снова зажмуриться. Воды в организме категорически не хватало, вся куда-то испарилась за ночь. Шкаф, стул, иконы — все было таким же, как и раньше, за несколько месяцев ничего никуда не делось. А он сам куда-то делся.       Нога ныла сильнее обычного. Глупая нога, которая и так уже всё ему простила — и гипс, срезанный ножницами, и ночной лед, и дурацкие прыжки раньше времени. А теперь болела так, словно кости несколько раз спрессовали, перекрутили в фарш, а потом попробовали склеить в прежнюю форму и засунуть обратно. Прям сюжет боди-хоррора какого-то.       Что-то было не так. Петя не сразу вспомнил.       А когда вспомнил — сел на кровати рывком, схватившись за край, чтобы не упасть. Сердце грохнуло где-то в ушах, перед глазами поплыли серые круги.       «Это ощущается как грех».       Он отправил это. Вчера. Ночью. Илье.       Петя прикрыл глаза и провел ладонью по лицу. Ладонь была холодной, а щеки — горячими и воспаленными, такими, какими бывают, когда ложишься спать с температурой под сорок. Внутри него поселилась какая-то инфекция, пожирающая его изнутри.       Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Петя смотрел на него и не решался взять. Сейчас он казался бомбой замедленного действия. Достаточно провести пальцем — и всё взорвется внутри. Или уже взорвалось ночью, когда он стоял на коленях перед иконами и что-то им говорил.       Щеки обожгло ещё сильнее. Петя пересилил себя и потянулся к телефону, чувствуя, как тело начинает ныть ещё сильнее с каждым движением. Уведомлений не было ни от кого, кроме Влада. Илья ничего не писал, последнее сообщение было его собственное. Сиротливое и слишком искреннее признание того, что творится у него в голове. Петя выдохнул то ли с облегчением, то ли с разочарованием — он и сам не понял. Он не понимал, чего хочет больше: чтобы Илья ответил или чтобы провалиться сквозь землю и никогда больше не видеть этот чат.       А потом тормоза сорвало настолько, что Петя начал листать переписку. В очередной раз. Сначала просто смотрел на вылезающие даты: ноябрь, декабрь, январь. Три отвратительно тяжелые месяца, которые сейчас, на холодную голову, виделись совершенно иначе, если голова может быть холодной, когда речь идет об Илье. Как будто он смотрел на знакомую фотографию, но в другом свете. Раньше ему казалось, что на фото — друзья, которые болтают ни о чем, иногда говорят что-то странное и неподдающемся рациональному объяснению, а теперь он видел что-то другое. Что-то, от чего хотелось закрыть глаза и никогда не открывать. Никогда ничего больше не знать.       Он вернулся к самому началу. К первой ночи, когда Илья написал «your loop is amazing and better than mine :)». Петя помнил, как тогда улыбнулся. Это был очень неожиданный и внезапный комментарий, выбивший из колеи. Петя тогда чуть из кожи вон не вылез от того, кто именно написал этот комментарий. Тот человек, которым он восхищался и следил за ним долго, и, конечно же, хотел попробовать посоревноваться с ним снова, особенно учитывая то, что в юниорах, оказывается, они уже выступали вместе.       А дальше... дальше Илья назвал себя грешником. Петя перечитал тот диалог снова, уже непонятно в какой-то раз. Облизал взглядом каждое слово, которое Илья выдавал, казалось, с такой легкостью, будто его вообще ничего в этой жизни не волновало. Тогда, в ноябре, Петя думал, что Малинин забавный, странный и ужасно интересный. Он не спрашивал себя, почему ему интересно. Почему именно этот человек, из миллионов других, заставил его сердце биться чаще, ведь на других такой реакции не было. Почему он не мог оторваться от экрана. Почему, закрывая чат, сразу хотел открыть его снова.       Петя прикусил только затянувшуюся рану на губе и кровь выступила снова. Боли не почувствовал, был слишком занят: листал дальше. Первая, вторая ночь…       А потом нашел то, чего сейчас боялся как огня.       «i would have kissed you».       Вот оно.       Петя помнил этот момент идеально. До мельчайших деталей, до каждой секунды, до каждого микродвижения собственного тела, как он смотрел в потолок и не мог дышать. Сердце колотилось так, что казалось — грудная клетка сейчас треснет, ребра разойдутся, и сердце выпрыгнет наружу, горячее и липкое от страха. Внизу живота тогда разливалось странное и тягучее тепло. Ему пришлось перевернуться на бок и поджать колени, потому что тело вело себя непривычно, и хотелось это спрятать даже от самого себя. Тогда он подумал, вроде как, что это просто стыд, это смущение, вызванное такими словами, которые раньше он не слышал. Он помнил, как потом пошел в душ. Посреди ночи. Стоял под холодной водой и смотрел в стену, потому что тело не слушалось, а разум отказывался признавать, почему. Вода стекала по спине, по ногам, уходила в слив, а он стоял и ждал, когда это чувство пройдет.       Просто переволновался. Просто слишком много адреналина. Просто такие разговоры вообще нельзя вести, вот организм и реагирует странно.       А сейчас, перечитывая, Петя замер.       Это был не стыд.       Он провел рукой по лицу, пытаясь остановить мысль, но мысль уже пришла и устроилась в голове, как дома. Как будто всегда там была, просто ждала, когда он будет готов ее услышать. Он знал, что это было, просто сопротивлялся сильно, а сейчас сил на это перестало хватать. Он понимал и знал этот жар, это напряжение, эту тянущую пустоту внизу живота, которую хочется заполнить. Он чувствовал это и раньше — в пятнадцать, когда смотрел на журналы, о которых не принято было говорить вслух. В семнадцать, когда ловил себя на странных мыслях и тут же их прогонял молитвой, это чувство всегда было где-то рядом, на периферии, но он никогда не позволял ему подойти ближе.       А Илья позволил. Илья пришел и сел рядом с этим чувством, как старый знакомый, и он не прогнал его. Просто сделал вид, что не замечает, или замечал и принимал. Совершенно нагло и непрошено Илья писал про руки. Про то, как хотел бы прикасаться. Про то, что он красивый.       «you have beautiful hands. god i will regret saying this».       Он тогда перечитал это сообщение раз десять, потому что ничего не понял. Не понял себя. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы, тонкие запястья, выступающие вены — и пытался понять, что в них такого особенного. Рассматривал под разными углами, будто видел впервые, и называл то, что он чувствует, «смущением от комплимента». Конечно. Илья же американец, он вырос там, где открыто выражать свои мысли — нормально, принято обществом.       Но почему тогда Петя вернулся к этому сообщению на следующий день? И еще через день? Почему он прокручивал в голове слова Ильи, когда чистил зубы, когда завтракал, когда пытался читать книгу, когда пытался читать Библию? Почему он так часто думал о том, правильно ли он все понял?       Потому что тебе нравилось. Потому что ты хотел, чтобы он говорил это снова.       «i thought that you probably wouldn't have to make any effort to control me».       Контроль. О чем Илья говорил? В каком контексте можно хотеть контролировать кого-то? Какие вообще мысли должны быть в голове, чтобы написать такое? Он тогда не задал этого вопроса ни себе, ни Илье, просто позволил и отмахнулся, как от надоедливой мухи, вечно пытающейся залезть в ухо. Поближе к мозгу. Илья же странный. Он сам сказал, что странный. Это просто его манера общения, он со всеми так общается. С Максом, наверное, с Эмбер Гленн, с операторами на разминках, с теми девушками в клубе...       С теми девушками в клубе.       Петя вспомнил то фото. Красный неон, чужие губы на шее Ильи, его скучающий взгляд мимо камеры. Тогда, увидев это, он почувствовал что-то острое и неприятное. Это он никак не назвал, просто не смог охарактеризовать непривычное ощущение в теле и не считал, что имеет на него право. Илья просто развлекается, просто целуется с красивой (должно быть) девушкой, что в этом такого? Грешно, но за каждый грех человек должен ответить сам. Петя принимал это, хотя ему казалось странным позволять так касаться себя тому, кто тебя не знает и кого не знаешь ты. Это слишком интимно и близко.       Он листал дальше, и с каждым сообщением внутри что-то сжималось. Как будто холодная рука сдавливала внутренности, медленно, методично, проверяя на прочность. Он знал, чья именно была эта рука, и знал лицо ее владельца по сантиметрам.       «tell me what i was doing in your dreams».       Это он тоже помнил. Помнил, что убеждал себя в том, что это просто интересное продолжение диалога, и пресекал другие мысли, как они только начинали зарождаться. Он хотел, чтобы Илья продолжал. Хотел, чтобы Илья писал ещё. Ещё более откровенно, ещё более горячо, ещё более подробно, чтобы сердце снова колотилось, чтобы в груди разливался этот запретный, сладкий, тягучий жар, от которого хочется закрыть глаза и провалиться в него с головой.       Он закрыл глаза.       Я знал. Я всё знал. Я просто не хотел знать.       Он вспомнил, как печатал ответ на это сообщение, как тяжело выдохнул, когда отправил и сразу же увидел «прочитано». Не дышал все это время, будто боялся спугнуть собственную искренность.       Разве так реагируют на друзей? Он вспомнил Влада. Как Влад приходит почти каждый день, шумит, разбрасывает апельсины, ложится головой ему на живот и комментирует лыжные гонки. С Владом легко. С Владом тепло. С Владом можно молчать часами, и это молчание не давит, не жжет, не требует ничего. С Владом ему очень комфортно и хорошо. Вчера Влад положил голову ему на плечо, тяжелую, мокрую после тренировки. И было спокойно, привычно. Как от горячего чая, который пьешь, когда болеешь. Низ живота не тянуло, задохнуться не хотелось — Петя специально обратил на свои ощущения внимание, пытался сравнить. Он попытался представить, что на месте Влада — Илья.       Илья лежит головой у него на плече. Илья дышит в шею. Илья что-то говорит своим низким голосом, таким, какой Петя слышал на записях интервью и прямых трансляциях с соревнований. От которого всегда мурашки по спине, вдоль по позвоночнику.       Тело реагировало иначе. Он зажмурился.       Вот. Вот оно.       С Владом — тепло и спокойно. С Ильей — жарко и страшно. Он непонятный. Он непредсказуемый. С Владом — уютно, по-домашнему. С Ильей — хочется, чтобы он убрал руку, и хочется, чтобы он никогда не убирал. Хочется быть единственным человеком, к которому он будет так прикасаться, даже если знаешь, что ты один из.       «that’s beautiful»             Идиот. Это все было не красиво. Это было приглашение. Это был танец, в котором они оба участвовали, но он делал вид, что просто смотрит со стороны. Что он не танцует, а стоит у стеночки с программкой в руках. Он вспомнил, что было дальше. Как Илья написал: «i would have kissed you. like... really kissed you. the kind that leaves marks». Как он ответил: «we need to stop». Как они оба знали, что не остановятся.       И не остановились.       Он вспомнил ночь после того разговора. Лежал и смотрел в потолок, а потом пошел в душ. Опять посреди ночи. Стоял под холодной водой и смотрел в стену, потому что тело не слушалось, а разум отказывался признавать, почему. Вода была ледяной, а кожа горела. Он тер себя мочалкой, будто пытался стереть что-то, что въелось под кожу. Чувствовал себя хорошо и оттого мерзко. Просто переволновался. Просто слишком много адреналина. Просто такие разговоры вообще нельзя вести, вот организм и реагирует странно.       Он даже молился в душе. Стоя под холодной водой, глядя на кафельную плитку, шептал «Отче наш» снова и снова, пока губы не перестали дрожать. Шептал:

Господи Иисусе Христе, открой мне сердечные уши, чтобы услышать Твоё слово, и ощутить Его, и творить волю Твою, я словно пришелец на земле: не скрой от меня Твои заповеди, но открой очи мои, дабы я познал чудеса от Твоего закона; скажи мне неизвестное и тайное Твоей премудрости. На Тебя уповаю, Боже мой, да мне просветишь ум и душу светом Твоего разума, чтобы не только читать написанное, но и исполнять его, да не в грех себе жития и слова святых прочитаю, но в обновление, и просвещение, и во святыню, и во спасение души, и в наследие вечной жизни. Ибо Ты — просвещающий лежащих во тьме и от Тебя всякое даяние доброе и всякий дар совершенный свыше.

Аминь.

Просил:

Господи, прости меня за то, что я чувствую то, чего не должен чувствовать. Господи, прости меня за то, что я не могу это остановить. Господи, прости меня за то, что я не хочу это останавливать.

      Последняя мысль пришла сама собой, и он тогда испугался ее так сильно, что выключил воду и вышел, даже не вытершись.       Сейчас, сидя на кровати в сером утреннем свете, он впервые позволил себе вернуться к той мысли. Посмотреть на нее в упор, не отворачиваясь. Он не хотел останавливаться. Он хотел, чтобы Илья писал снова. Хотел, чтобы эти слова жгли, чтобы сердце колотилось, чтобы тело отзывалось этим странным, пугающим, сладким жаром. Это было страшнее, чем любая молитва об отпущении грехов. Потому что это была правда. И от этой правды нельзя было откреститься, нельзя было спрятаться за красивыми словами о дружбе. Разве друзей так различают?       Он вспомнил, как ждал сообщений от Ильи. Как проверял телефон каждые пять минут, когда тот пропадал. Как внутри поселялась тоска, от которой не спасали ни книги, ни разговоры с Владом, ни даже молитва. Как он перечитывал их старые сообщения, когда Илья молчал неделю. Как искал в них скрытые смыслы, надежду, обещание, что он вернется.       Разве так скучают по друзьям?       Он вспомнил, как смотрел на то фото из клуба. Как рассматривал не девушку — Илью. Выражение его лица. Скучающее, отстраненное, почти пустое. Тогда он подумал: он не с ней. Он не там. И почувствовал облегчение. Такое сильное, что пришлось сесть на скамейку, потому что ноги подкосились.       Разве друзья так радуются, когда друг с кем-то целуется? Нет.       Друзья радуются, что друг счастлив. А он обрадовался, что Илья несчастлив. Потому что несчастливый Илья — писал ему. Скучающий Илья — искал его. Пустой Илья — нуждался в нем, чтобы заполнить пустоту.       Он открыл глаза и посмотрел на икону. Спаситель смотрел на него с тихой, всепонимающей печалью. Таким взглядом смотрят на человека, который стоит на краю пропасти и не видит этого.       Ты знал. Ты знал с самого начала. Ты видел, как я сам себя обманывал. Ты видел, как я перечитывал эти сообщения и называл их дружескими. Ты видел, как я стоял под душем и молился, чтобы это прошло. И ты молчал. Ты не помогал.       Икона молчала. Как всегда.       Ты никогда не говоришь. Ты просто смотришь. Всегда смотришь. А я сам должен... сам должен понимать.       Он снова уставился в телефон. Долистал. Он дошел до вчерашнего. До видео. До того, как отправил программу, которую так боялся показывать.       «what the hell is this».       «you're on your knees. with a chain. i watched it fourteen times».       Тогда он не понял. Или не захотел понимать. Решил, что Илья оценивает технику, постановку, художественную ценность. Он же фигурист, он смотрит как профессионал. Ему важно, как я двигаюсь, как держу цепь, как выхожу из прыжков. Он даже обрадовался. Подумал: значит, программа действительно хорошая, если даже Илья Малинин её оценил.       Он открыл видео сейчас. Включил без звука, чтобы не разбудить никого. Экран осветил его лицо. Вот он стоит у бортика. Черный рашгард, черные штаны. Цепь в руках. Лицо сосредоточенное, серьезное. Потом выезжает на середину льда.       И опускается на колени.       Он смотрел на себя со стороны и видел то, чего не замечал раньше. Спина прямая. Голова опущена. Цепь свисает с шеи, тяжелая, металлическая, поблескивает в свете холодных ламп. А потом он поднимает голову. Медленно. Смотрит куда-то в даль. Глубоко, пронзительно, будто видит того, кто по ту сторону экрана. Будто знает, что кто-то смотрит. Будто хочет, чтобы смотрели.       На что он смотрел?       Девятнадцать раз.       Он приблизил экран. Видео стало зернистым, но он не отрываясь смотрел в свои собственные глаза. Там было что-то... Он не знал, как это назвать. Открытость? Уязвимость? Приглашение? Он увидел, как цепь скользит по ключице, когда он встает. Как металл натягивается на шее. Как пальцы сжимают звенья. И вдруг его накрыло. Илья смотрел не программу. Илья смотрел на него. На коленях. С цепью.       Он представил Илью. Илья лежит на кровати, где-то в Америке, кошки спят рядом. В комнате темно, только экран освещает его лицо. Илья смотрит на этот экран. Раз. Два. Пять. Десять. Девятнадцать. Пальцы Ильи сжимают телефон. Глаза Ильи не отрываются от его губ, от линии шеи, от того, как цепь скользит по коже. Дыхание Ильи сбивается. Рука Ильи...       Он резко выдохнул и откинул телефон, будто ошпарившись.       «there's something. in the way you get up. the way the chain moves. the way you hold it. like you're doing something to the person watching».       Что я делал с тобой, Илья?              Ответ пришел сам. Горячей, тягучей волной в низ живота. Такой сильной, что он сжался, поджал ноги к груди, пытаясь спрятаться от собственного тела.       То же, что ты делаешь со мной сейчас.       Он зажмурился и закусил костяшку пальца. Зубы сжались так сильно, что он почувствовал металлический привкус крови снова. Разве можно так реагировать на того, чей голос даже ни разу не был обращен к тебе вслух?       Нет. Так нельзя. Нет, нет, нет.       Но тело не слушалось. Оно жило своей жизнью, отдельно от разума, отдельно от веры, отдельно от всего, чему его учили. Оно помнило, как отзывалось на каждое сообщение Ильи. Оно помнило каждую ночь, когда он не мог уснуть, потому что внутри творилось что-то неправильное и странное.       Я хотел его. Я хочу его.       Мужчину.       Он открыл глаза и посмотрел на икону. Спаситель смотрел на него с той же печалью.       Прости меня. Прости меня, я не могу это контролировать. Я не знаю, как это остановить. Я не знаю, хочу ли останавливать.       Он ждал, что икона ответит ему гневом, осуждением, молнией с неба. Но ничего не произошло. Только тишина. Та же тишина, что была всегда.

Влады́ко Христе́ Бо́же, И́же страстьми́ Свои́ми стра́сти моя́ исцели́вый и я́звами Свои́ми я́звы моя́ уврачева́вый, да́руй мне́, мно́го Тебе́ прегреши́вшему, сле́зы умиле́ния; сраствори́ моему́ те́лу от обоня́ния Животворя́щаго Те́ла Твоего́, и наслади́ ду́шу мою́ Твое́ю Честно́ю Кро́вию от го́рести, е́юже мя́ сопроти́вник напои́; возвы́си мо́й у́м к Тебе́, до́лу пони́кший, и возведи́ от про́пасти поги́бели: я́ко не и́мам покая́ния, не и́мам умиле́ния, не и́мам сле́зы уте́шительныя, возводя́щия ча́да ко своему́ насле́дию. Омрачи́хся умо́м в жите́йских страсте́х, не могу́ воззре́ти к Тебе́ в боле́зни, не могу́ согре́тися слеза́ми, я́же к Тебе́ любве́. Но, Влады́ко Го́споди Иису́се Христе́, сокро́вище благи́х, да́руй мне́ покая́ние всеце́лое и се́рдце люботру́дное во взыска́ние Твое́, да́руй мне́ благода́ть Твою́ и обнови́ во мне́ зра́ки Твоего́ о́браза. Оста́вих Тя́, не оста́ви мене́; изы́ди на взыска́ние мое́, возведи́ к па́жити Твое́й и сопричти́ мя́ овца́м избра́ннаго Твоего́ ста́да, воспита́й мя́ с ни́ми от зла́ка Боже́ственных Твои́х Та́инств, моли́твами Пречи́стыя Твоея́ Ма́тере и все́х святы́х Твои́х.

Ами́нь.

      В голове было пусто и оглушительно громко одновременно. Это не дружба. Слова падали в эту пустоту, как камни в колодец, и не долетали до дна. Только эхо возвращалось: не дружба, не дружба, не дружба... Никогда не была. С самого первого комментария. С первой ночи, когда он назвал себя грешником. С первого сообщения про поцелуи, от которого подкашивались колени.       Он не дружил с Ильёй.       Он... что?       Он не мог подобрать слово. В его словаре этого слова не было. В церкви его учили: есть любовь к Богу, любовь к ближнему, любовь к родителям. Есть дружба. Есть привязанность. Есть страсть, но страсть — это грех, если она не венчана браком, а если она к мужчине — то грех всегда.       Так что это было?       Он вспомнил, как однажды, еще в ноябре, перечитывал их диалог и поймал себя на том, что улыбается. Просто улыбается в пустоту, глядя на экран. Тогда он подумал: как хорошо, что есть с кем поговорить. Он не спросил себя, почему улыбка не сходит с лица еще час после того, как диалог закончен. Он не спросил себя, почему, когда Илья замолкал на несколько дней, внутри поселялась такая тоска, что хотелось лезть на стену, биться головой о косяк, только бы заглушить это чувство. Он не спросил себя, почему, читая «i would have kissed you», он чувствовал жар не только в щеках, но и везде. Во всем теле. В тех местах, о которых не принято говорить вслух, о которых не говорят на исповеди, о которых даже думать стыдно.       Он не спрашивал. Он просто чувствовал и называл это другими словами.       Дружба.       Интерес.       Просто он такой человек.       Просто мне одиноко после травмы.       Просто я переволновался.       Просто мне показалось.       Слова-заплатки. Слова-ширмы. Слова, за которыми он прятался от самого себя. Он закрыл лицо руками. Ладони были мокрыми. Он не заметил, когда начал плакать снова.       Как я мог. Как я мог так врать себе? Как я мог не видеть? Это же было... это было в каждом сообщении. В каждом вздохе. В каждой ночи, когда я не мог уснуть.       Он вспомнил, как однажды, проснувшись утром, первым делом потянулся к телефону. Не умыться, не в туалет, не помолиться — а проверить, не написал ли Илья. И когда увидел, что не написал, почувствовал такую пустоту внутри, будто из него вынули что-то важное. Разве так просыпаются люди, у которых просто есть друг? Он вспомнил, как радовался каждому уведомлению. Как сердце подпрыгивало, когда на экране появлялось «quadg0d». Как он откладывал ответ, чтобы продлить удовольствие, чтобы еще несколько минут знать, что Илья ждет.       Разве так ждут сообщений от друзей?       Господи.       Он снова взял телефон. Открыл их диалог. Посмотрел на последнее сообщение — свое. Понял, что это не про вчера. Это про всё сразу. Про каждый раз, когда сердце пропускало удар. Про каждый раз, когда внутри разливался жар. Про каждую ночь, когда он не мог уснуть и перечитывал их старые разговоры. Про каждую молитву, в которой он просил не за себя, а за Илью.       Он чувствовал это всё время. Знал. Просто не позволял себе знать.       А Илья? Илья знал. Илья знал с самого начала. Илья не прятался. Илья писал «i would have kissed you» и не называл это дружбой. Он вообще никак это не называл. Илья смотрел видео девятнадцать раз и не говорил, что оценивает технику.       Илья был честен. А он врал. Себе. Ему. Богу.       Он поднял глаза на икону.       Я не знаю, как это назвать. Я не знаю, что это. Но я знаю, что это не дружба. И никогда не была. С самого первого комментария. С самой первой ночи.       Спаситель молчал.       И я не хочу, чтобы это прекращалось.       Мысль пришла и встала, как вкопанная. Снова. Вот оно. Самое страшное. Самое честное. Самое грешное. Он не хотел, чтобы это прекращалось. Не хотел, чтобы Илья переставал писать. Не хотел, чтобы тот смотрел на других так, как смотрел на него. Не хотел, чтобы девятнадцать превратились в ноль.       Господи, прости меня.       Но слова молитвы не шли. Они рассыпались, не долетев до губ. В голове крутилось только одно имя.       Илья.       Илья, смотрящий видео.       Илья, пишущий «девятнадцать».       Илья, который где-то там, за океаном, может быть, сейчас тоже не спит. Или спит и видит сны. О нем.       Он вспомнил, как вчера, перед тем как уснуть, думал об Илье. Не молился — думал. Представлял его лицо, его голос, его руки. Представлял, как эти руки касаются его шеи, как пальцы перебирают волосы на затылке, как губы приближаются...       Он зажмурился и зарылся лицом в подушку.       Это было не мыслью о друге. Никогда не было. Это было самым главным грехом.       Грех имеет его лицо.       За окном начало светать. Питерское утро подкралось незаметно — серое, мокрое, безнадежное. Где-то за стеной завозилась мама. Скоро вставать. Скоро завтрак. Скоро обычный день, в котором нужно будет делать вид, что всё нормально. А внутри — ничего не нормально.       Он посмотрел на телефон. На мигающий курсор в поле ввода сообщения.       Что теперь?       Он может написать. Может спросить, почему Илья молчит. Может сделать вид, что ничего не случилось, и начать новый разговор о какой-нибудь ерунде — о кошках, о тренировках, о погоде. Он может притвориться, что это утро не наступило. Что он не сидит здесь с мокрым от слез лицом и не смотрит на икону, ожидая, что Бог поразит его на месте. Он может снова спрятаться.       Курсор мигал, приглашая, провоцируя, дразня.       Напиши ему. Скажи что-нибудь. Сделай вид, что всё по-старому.       Но всё по-старому уже не будет. Никогда. Он знал это так же ясно, как знал свое имя. Как знал, что лед холодный, а молитвы не всегда помогают.       Они никогда не были друзьями.       И теперь уже не смогут ими стать.       Он отложил телефон. Лег на спину. Уставился в потолок. Та же трещина, что и три месяца назад. Та же комната. Тот же он. Но внутри теперь жило что-то новое. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то, что пугало его больше, чем ад, и грело сильнее, чем вера. В груди пульсировало тягучее, горячее. Не боль и не радость. Что-то среднее. Что-то, от чего хотелось кричать и смеяться одновременно.       Он закрыл глаза и просто лежал в тишине, прислушиваясь к тому, как внутри бьется это новое, пугающее и невероятно живое.       Илья.       Имя стучало в висках в такт сердцу.       Илья. Илья. Илья.       Ответа не было. Он не знал, что будет дальше. Не знал, напишет ли Илья. Не знал, захочет ли он сам когда-нибудь снова открыть этот чат.

***

      Илья проснулся от того, что Миу-Миу наступила ему на лицо.       — Блять, — выдохнул он в кошачью шерсть, даже не открывая глаз. — Ты охренела?       Миу-Миу довольно замурчала и устроилась у него на голове, полностью игнорируя тот факт, что Илья — человек, а не лежанка. Мисти дрыхла где-то в ногах, судя по теплому весу на лодыжках. Илья полежал так несколько секунд, собираясь с мыслями. Мысли собирались плохо. В голове было мутно — то ли от недосыпа, то ли от вчерашнего, то ли от всего сразу. Он приоткрыл один глаз. Телефон валялся на груди — он так и уснул с ним, кажется. Экран погас.       Он стряхнул Миу-Миу, перевернулся на бок и разблокировал телефон. Уведомлений было много. Инстаграм, общий чат сборной, пара сообщений от Макса, которые он пролистнул не глядя. И одно от Пети.       Он открыл чат.       Последнее сообщение висело его собственное. Про то, что девятнадцать раз. Про то, что он будет смотреть. Про то, что это звучит жутко.       Перечитал все то, что писал Петя.       Илья смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри снова поднимается то самое. Тягучее, горячее, от которого вчера вечером у него сносило крышу. Он вспомнил, как сжимал телефон, пересматривая видео. Как рука сама скользнула ниже. Как он представлял, что Петя там, далеко, чувствует то же самое. А теперь Петя писал, что видел его во сне. Что кто-то тянулся к нему. Что это был Илья.       «It feels like sin».       Илья уставился на это сообщение.       Четыре слова. Четырнадцать букв. И столько в них всего, что у него внутри что-то неприятно дернулось. Грех. Петя назвал это грехом.       Илья отложил телефон и уставился в потолок.       — Блять, — сказал он вслух. Миу-Миу недовольно мявкнула и перебралась на спинку кровати.       Он не ответил. Прочитал — и не ответил. Почему?       Илья закрыл глаза и попытался вспомнить вчерашний вечер. Они говорили. Петя приснился ему. Петя написал, что тянется к нему во сне. Илья написал, что рад, что Петя не прячется. А потом Петя сказал это. Грех.       Илья тогда смотрел на экран и не знал, что писать. Слишком много всего навалилось. Видео, которое он пересматривал девятнадцать раз. Ощущения, которые он не стал глушить. Мысли, которые он позволил себе впервые за долгое время. А потом это сообщение — и всё встало.       Он не знал, что ответить человеку, который называет свои чувства к нему грехом. Это было... неправильно. Не потому что грех — это плохо. А потому что Петя так думал. Петя мучился. Петя стоял сейчас, наверное, на коленях перед своими иконами и просил прощения за то, что чувствовал к Илье.       Илье это льстило. Илья хотел его. Он думал о том, как ощущалась бы его холодная кожа собственными пальцами. Думал, как хотел бы залезть к нему на колени и целовать так, чтобы Петя начал задыхаться от переизбытка чувств.       Это было несовместимо. Он тогда просто... не ответил. Отложил телефон. Попытался уснуть. Долго ворочался, смотрел в потолок, гладил кошек, снова брал телефон, смотрел на сообщение, снова откладывал. Под утро, кажется, провалился в тяжелый, мутный сон без сновидений.       Илья сел на кровати, свесив ноги. Пол был холодным, но он не чувствовал. Взял телефон. Перечитал их диалог. Не весь — с того момента, как он написал про девятнадцать раз.       «it feels like sin».       Он смотрел на это сообщение и чувствовал раздражение. Почему всё должно быть так сложно? Почему нельзя просто... чувствовать? Просто хотеть? Просто быть?       Петя со своим Богом, со своей верой, со своими «грехами» — он лез туда, куда Илья не пускал никого. В душу. В мысли. В то, о чем Илья сам старался не думать. «Что я чувствую?» — Илья почти никогда не задавал себе этого вопроса. Было либо «хочу», либо «не хочу». Было либо «круто», либо «скучно». Было либо «пойдет», либо «нахуй».       А Петя спрашивал. Постоянно.       «What are you thinking?»       «How do you feel?»       «What does this mean?»       Илья бесился от этих вопросов. Бесился, потому что не знал ответов. Бесился, потому что Петя заставлял его думать о том, о чем он не хотел думать. Бесился, потому что от этих мыслей внутри становилось тесно и жарко и хотелось залезть под кожу.       Он вспомнил вчерашний вечер. Как смотрел видео. Как представлял Петю. Как рука сама скользнула вниз. И это было хорошо. Это было правильно. Это было то, что он понимал. А потом Петя написал про грех. И всё сломалось. Потому что грех — это не про него. Илья не верил в грехи. Он верил в желания. А Петя верил в грехи. И его желание было для него грехом.       Как на это отвечать?       Сказать «плевать на твоего Бога»? Петя не поймет. Сказать «тогда давай не будем»? Илья не хотел «не будем». Илья хотел дальше. Сказать «все будет хорошо»? Он не знал, будет ли.       Поэтому он просто молчал.       Илья встал, прошел на кухню, налил себе воды. Пил прямо из бутылки, стоя у окна и глядя на серое утро. В Америке тоже бывает серо, но как-то иначе. Здесь все было родным, привычным, почти скучным. Мисти пришла на кухню следом, потерлась о ноги, требуя еды. Илья машинально насыпал корм в миску, даже не глядя. Кошка довольно начала хрустеть им. Он снова посмотрел на телефон. Петя не писал больше. Последнее сообщение так и висело — одинокое и будто требовательное.       «It feels like sin».       Илья вдруг почувствовал злость. Что он вообще должен с этим делать? Почему Петя взваливает это на него? Илья не просил, чтобы его чувства называли грехом. Он просто хотел смотреть на Петю. Хотел, чтобы Петя смотрел на него. Хотел, чтобы между ними было что-то, чему он даже не мог подобрать названия. Точнее, он не думал, что это что-то должно иметь название. Ему просто приятно здесь и сейчас.       А Петя уже подобрал. Грех. Слишком серьезно.       Илья швырнул телефон на диван.       — Нахуй, — сказал он пустой кухне по слогам. — Нахуй всё это.       Мисти подняла голову от миски, посмотрела на него с укором и продолжила есть.       Илья сел на диван, взял телефон обратно. Открыл их диалог. Снова уставился на это сообщение. Он помнил, как писал про девятнадцать раз. Как чувствовал, что это слишком откровенно, слишком странно, слишком... по-дурацки. Но он написал. Потому что хотел, чтобы Петя знал. Хотел, чтобы Петя чувствовал то же самое.       А Петя почувствовал. И назвал это грехом.       Илья провел рукой по лицу.       Он хотел Петю. Это было просто и понятно. Как четверной аксель. Как виски после победы. Как тепло кошки на груди. Но Петя хотел его и мучился. Петя хотел его и молился. Петя хотел его и называл это грехом.       Илья не знал, что с этим делать.       Он умел брать то, что хотел. Девушки в клубах, победы на льду, внимание публики — всё это давалось легко, само шло в руки. А Петя не шел. Петя стоял на месте и смотрел на него своими глазищами, и ждал чего-то. Чего-то, чего Илья не умел давать.       Чего ты от меня хочешь?       Вопрос повис в воздухе. Илья знал, что не задаст его вслух. Не сейчас. Может, никогда. Потому что ответ мог оказаться таким, что придется что-то делать. Меняться. Думать. Чувствовать. А Илья не умел. Не хотел. Боялся.       Он снова посмотрел на телефон.       Пальцы сами потянулись к экрану. Он начал печатать. Что-то легкое, нейтральное, чтобы разрядить обстановку. Что-то вроде «sleep?» или «leg?».       Стер.       Начал снова. Хотел сказать о том, что был пьян.       Стер.       Потому что это была ложь. Он не был пьян. Он был трезвее, чем когда-либо за последние месяцы. Он хотел написать правду. Что-то вроде «я тоже это чувствую и не знаю, что делать». Но эти слова застряли в горле, не превращались в буквы на экране. Слишком уязвимо. Слишком честно. Слишком по-петиному.       Илья выругался сквозь зубы и отложил телефон. Ему очень хотелось поделиться с кем-нибудь тем, что чувствует, но не знал, что это за оттенки.       Знал, что кое-кто мог ему помочь. Что кое-кто отлично разбирался, казалось, в человеческих чувствах, а ещё в логике и психологии. Но говорить с человеком напрямую о нём же Илья не хотел.       Миу-Миу запрыгнула на диван, устроилась у него на коленях, замурчала. Он машинально погладил ее по голове, чувствуя, как вибрация от мурчания передается в пальцы.       — Что мне делать? — спросил он у кошки.       Миу-Миу посмотрела на него с выражением «ты серьёзно?» и закрыла глаза.       Илья усмехнулся.       Он не знал, что делать. Не знал, что писать. Не знал, как быть. Знал только одно: он хочет Петю. Хочет так, как не хотел никого очень давно. Может, никогда. И это бесило. Потому что хотеть было легко. А всё, что шло с этим желанием — мысли, сомнения, вопросы Пети, этот дурацкий «грех» — было тяжело. Неудобно.       Петя лез в душу. В ту самую душу, в существование которой Илья не очень-то верил. И от этого хотелось то ли заорать, то ли зарыться лицом в кошачью шерсть и не вылезать оттуда никогда.       Он взял телефон. Открыл чат. Посмотрел на последнее сообщение.              «It feels like sin».       Илья долго смотрел на эти слова. Потом перевел взгляд на видео, которое так и не удалил из галереи. Петя на коленях. Петя с цепью. Петя, поднимающий голову и смотрящий прямо в него.       Внизу живота снова потянуло. Илья закрыл глаза и позволил этому чувству быть. Просто быть. Не думая о том, что это значит. Не думая о Петином «грехе». Не думая ни о чем. Тело знало, чего хочет.       Когда он открыл глаза, в голове было чуть яснее. Он не знал, что ответить. Не знал, как быть с Петей и его верой. Не знал, что делать с этим «грехом». Но он знал, что не хочет останавливаться.       И это знание было единственным, в чем он был уверен.       Илья всегда делал только то, что хотел.       Илья отложил телефон и закрыл глаза. Миу-Миу мурчала на коленях, Мисти доедала корм на кухне. Где-то за окном просыпался город, а он сидел и думал о том, что, наверное, придется ответить. Не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Но придется.       Потому что Петя не из тех, кто исчезает. Петя будет ждать. Петя будет молиться. Петя будет называть это грехом и всё равно оставаться в этом чате. Илья это знал. Это было приятно. Знал так же ясно, как знал, что кошки утром требуют еды, а лед под коньками — скользкий.       Петя будет ждать.       А Илья... Илья не знал, что будет делать он. Он просидел так долго. Минуту. Пять. Десять. Миу-Миу уснула у него на коленях, Мисти пришла и устроилась рядом. В комнате было тихо и спокойно, а в голове — шумно и тесно. Петя заставлял его думать.       Илья снова взял телефон. Открыл чат. Посмотрел на непрочитанное сообщение, которое уже было прочитано. Потом перевел взгляд на видео. На Петю на коленях. Грех. Он усмехнулся безрадостно. Нет никаких грехов и Бога тоже нет всеобъятного. Есть один Бог — он. Он Бог льда. Но не лед же Петю страдать заставляет.       — Иди ты, — сказал он экрану.       И отложил телефон. Ответит. Потом. Когда поймет, что сказать.       Илья просидел на диване до обеда.       Телефон лежал рядом экраном вниз. Илья к нему не притрагивался. Смотрел в стену, гладил кошек, пил воду, снова смотрел в стену. Мысли кружились, как мухи над чем-то гнилым, и он их отгонял, но они возвращались.       Петя. Петя. Петя.       Да заткнись ты уже.       Илья взвыл и запустил подушку в стену. Миу-Миу подскочила, возмущенно мявкнула и ушла на кухню. Мисти даже ухом не повела. Привыкла.       Бесит просто пиздец.       Он встал, прошелся по комнатам, зачем-то открыл холодильник, закрыл, открыл шкаф, закрыл. Руки не знали, чем заняться. Ноги хотели двигаться. Сегодня выходной, на лед не нужно, туда и не хотелось. Голова должна была заткнуться, но не заткнулась. Он остановился посреди комнаты и попытался понять, что именно бесит.       Всё бесило.       Бесило, что он не может перестать думать о Пете. Бесило, что эти мысли лезут в голову, когда он пытается есть, когда пытается смотреть телик, когда пытается просто сидеть и ничего не делать. Бесило, что Петя со своим грехом залез куда-то глубоко и теперь сидит там, смотрит своими глазищами, и Илья не знает, как его выковырять. Он не привык думать о людях. Серьезно.       Илья сел обратно на диван и попытался вспомнить, когда в последний раз он так залипал на ком-то. На ком-то, кто не был связан с прыжками, с тренировками, с соревнованиями. На ком-то, кто просто... был. Не вспомнил. Обычно всё было просто. Познакомился — понравилась — переспал — забыл. Или не понравилась — не переспал — забыл сразу. Люди приходили и уходили, как вода сквозь пальцы. Илья не цеплялся. Не потому что специально, а потому что не за что было цепляться.       А Петя зацепил. Чем? Илья не понимал. Тем, что писал странные вещи про Бога? Тем, что смотрел на него иначе? Тем, что не требовал ничего, а просто был рядом в этом чертовом чате, даже когда Илья пропадал на месяц?       Месяц.       Илья вспомнил, как не писал Пете целый месяц. Просто потому что... ну, потому что. Тренировки, перелеты, соревнования, клубы, девушки, алкоголь. Он не думал о Пете специально. Он вообще ни о ком не думал специально. А Петя тем временем сидел там, в своем Питере, со сломанной ногой, и ждал. И дождался. И написал. И не обвинял, не злился, не кричал. Просто сказал, что было больно.       Почему ты не злишься?       Илья тогда спросил это. А Петя ответил что-то про то, что он в целом не кричит никогда. Он провел рукой по лицу. Глаза горели — то ли от недосыпа, то ли от всего сразу.       Петя назвал это грехом.       Это слово застряло в голове, как заноза. Илья пытался его выковырять, но оно сидело глубоко и ныло.       Грех.       Для Пети то, что они делали — эти разговоры ночью, эти «i would have kissed you» — всё это было грехом. Петя просыпался по утрам и думал: я грешник. Петя ложился спать и думал: я грешник. Петя смотрел на иконы и просил прощения за то, что чувствует к Илье.       Илья снова вспомнил вчерашний вечер. Как смотрел видео. Как Петя опускался на колени, как цепь скользила по его шее, как он поднимал голову и смотрел прямо в камеру. Прямо в Илью. Внизу живота снова потянуло. Илья закрыл глаза и позволил этому чувству быть. Оно было простым и понятным. Оно не требовало мыслей. Оно просто было.       А потом он открыл глаза — и мысли вернулись. Петя. Грех. Иконы. Молитвы. Всё это дерьмо, которое Илья не понимал и не хотел понимать.       — Нахуй, — снова сказал он вслух.       Мисти подняла голову, посмотрела на него осуждающе.       — И ты иди нахуй, — добавил Илья.       Илья взял телефон. Открыл чат с Эндрю, хотя очень хотел с Петей.

quadg0d

club. now

Эндрю ответил через минуту. andrewtorg dude it's morning

quadg0d

it's evening now

andrewtorg it's 3pm

quadg0d

       in clubs it's always evening

andrewtorg are you fucking insane

quadg0d

just say yes or no

      Он ждал. Эндрю любил тренировки, Эндрю любил режим, Эндрю любил говорить, что спортсмены не бухают в будни. Но Эндрю еще больше любил бухать. andrewtorg yes       Илья отбросил телефон и пошел одеваться. Руки делали всё на автомате — джинсы, та же полупрозрачная блузка, куртка. В голове было пусто. Так и надо.       В клубе было темно и громко.       Ровно так, как надо. Чтобы не слышать собственных мыслей. Чтобы басы отдавали в грудную клетку и заглушали всё, что там стучало и болело. Эндрю уже сидел за столиком с двумя виски. Илья плюхнулся напротив, взял стакан, сделал большой глоток. Обожгло горло, разлилось теплом в груди. Хорошо.       — You look wired, — Эндрю разглядывал его поверх своего стакана. — Did you lose something?       — I didn't lose anything, — Илья мотнул головой.       — Win something?              — Not that either.       — Then what?       Илья посмотрел на него. Эндрю — кто-то наравне с Максимом. Они тренируются вместе, они пьют вместе, они — что уж там — иногда трахают одних и тех же девушек, но не лезут друг к другу в душу, потому что Илья не любил. А Эндрю решил побыть сегодня внимательным. Раздражало.       — Forget it, — сказал Илья. — Let's just drink.       Эндрю пожал плечами и кивнул. Они пили молча. Виски сменялся виски, стакан — стаканом. Музыка долбила так, что вибрировали зубы. Где-то в углу зажигали неоном, на танцполе мелькали тела. Илья смотрел на всё это и не видел ничего. В голове медленно, но верно становилось пусто. Мысли расползались, теряли очертания, превращались в кашу. Петя уплывал куда-то на периферию, становясь просто именем без лица, без голоса, без этих дурацких сообщений про грех.       — Hey, — Эндрю ткнул его в плечо. — Did you fight with someone? You look like a guy who fought with someone.       — I didn't fight with anyone.       — Then what?       Илья допил виски и поставил стакан на стол с глухим стуком.       — Fuck you, — отрезал Илья. — Go to hell and stop sticking your nose into things you're not invited into.       Эндрю хмыкнул.       — Wanna hit the dance floor?       — Don't wanna.       — Whatever.       Эндрю ушел в толпу, растворился в мельтешении тел и неона. Илья остался один. Он заказал еще коктейль. Пил. Смотрел в одну точку. В голове было почти пусто.       Почти.       Где-то на самом дне, под слоем алкоголя и усталости, сидел Петя. Не говорил ничего. Просто сидел и смотрел своими глазищами. Илья чувствовал этот взгляд даже сквозь виски.       Заткнись.       Петя молчал. Конечно. Он всегда молчал, когда Илья просил.       Но взгляд не убирал.       Илья заказал еще.       В какой-то момент к нему подсела девушка.       Он не заметил, когда именно. Просто вдруг рядом оказалось тело, духи, длинные волосы, улыбка. Она что-то говорила — он не слышал, только видел, как шевелятся губы. Потом положила руку ему на колено. Илья посмотрел на эту руку. Пальцы с длинными ногтями, красный лак, тонкое запястье. Чужая рука. Чужая. Ничего не шевельнулось внутри. Ниже тоже.       Он перевел взгляд на ее лицо. Красивое. Наверное. Глаза, губы, скулы — всё на месте. Девушка с обложки. Девушка, с которой можно уйти, не вспомнив утром имени. Она улыбнулась, наклонилась ближе, что-то прошептала на ухо. Илья не разобрал слов, только тепло дыхания.       Он представил, что это Петя.              Петя сидит рядом. Петя кладет руку ему на колено. Петя шепчет что-то на ухо. Петя смотрит на него своими глазищами, в которых нет ничего, кроме него.       Внизу живота дернуло. Сильно. Болезненно почти.       Илья резко отодвинулся.       Девушка посмотрела на него с недоумением.       — What?       — Not tonight, — сказал Илья. Голос прозвучал хрипло, будто чужой.       Она пожала плечами, встала и ушла. Исчезла в толпе, даже не обернувшись. Илья остался один. Снова. Он смотрел на стакан и пытался понять, что только что произошло.       К нему подошла красивая девушка. Положила руку. Предложила себя. Всё, как всегда. Всё, что он любил. Всё, что помогало забыть.       А он отодвинулся.       Потому что представил Петю.       Твою мать.       Илья закрыл глаза и откинул голову назад. В висках стучало. Музыка долбила. Где-то смеялись люди, звенели стаканы, жила своя жизнь. А он сидел и думал о Пете. О Пете, который сейчас там, в Питере. О Пете, который, наверное, спит. Или молится. Или сидит и смотрит на иконы и просит прощения за то, что чувствует к Илье.       О Пете, который назвал это грехом.       Илья вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то мутное и тяжелое. Не злость. Не обида. Что-то другое. Что-то, от чего хотелось заорать в голос.       Почему ты?       Почему именно ты залез мне в голову?       Почему я не могу перестать о тебе думать?       Почему, когда ко мне прикасается красивая девушка, я представляю тебя?       Ответов не было.       Нахуй. Нахуй все.       Илья резко поднялся с дивана, оставляя на столе недопитый алкоголь. Пошел в толпу, расталкивая тела, не глядя по сторонам. Музыка долбила в уши, басы отдавали в грудную клетку. Где-то здесь была та девушка. Та, к которой он прикоснулся и отодвинулся. Та, с красивым лицом и длинными волосами и красным лаком на ногтях.       Он найдет ее.       Потому что это было просто. Потому что это было понятно. Потому что с ней не нужно было думать о грехах и молитвах и глазищах, от которых никуда не деться. Он прочесывал толпу взглядом. Мелькали лица — красивые, не очень, пьяные, трезвые, счастливые, скучающие. Чужие. Все чужие. Где-то у бара он заметил знакомые длинные волосы. Подошел ближе. Она стояла, опершись спиной о стойку, и пила коктейль через трубочку. Рядом крутился какой-то парень, что-то говорил, улыбался, наклонялся слишком близко. Девушка слушала вполуха, вежливо кивала, но взгляд скользил мимо — скучающий, равнодушный.       Илья остановился на секунду. Посмотрел на этого парня. Обычный. Ничего особенного. Таких тут сотни. Потом перевел взгляд на нее. Она почувствовала — подняла глаза, встретилась с ним взглядом. Узнала. Улыбнулась — медленно, понимающе.       Илья шагнул вперед. Подошел, встал прямо перед ней, заслонив парня. Даже не взглянул на него — просто вошел в пространство, как нож в масло.       — You, — сказал он.       Парень возмущенно открыл рот:       — Hey, man, we're kind of in the middle of...       Илья даже не повернул головы. Смотрел только на нее. Девушка поставила коктейль на стойку. Посмотрела на парня — коротко, почти извиняясь.       — Sorry, — сказала она. — Change of plans.       Парень что-то пробормотал, но Илья не слышал. Видел только ее губы, ее глаза, ее руку, которая потянулась к нему.       — I thought you weren't interested, — сказала она. В голосе не было обиды — только любопытство.       — I changed my mind.       — Why?       Илья не ответил. Не мог объяснить. Не хотел открывать душу. Он чувствовал себя ужасно грязным оттого, что все, кого он видел сегодня, пытались долбиться в закрытые двери. Она ждала секунду, потом кивнула — будто поняла что-то без слов.       — Okay, — спокойно сказала она. — Show me.       Илья шагнул вперед и поцеловал ее.       Она ответила сразу. Жадно, глубоко, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Ее губы были мягкими, влажными, пахли коктейлем и чем-то сладким — может, вишней, может, просто ее помадой. Илья целовал ее и чувствовал... ничего.       Почти ничего.       Он закрыл глаза и представил Петю.       Петя стоит у бара. Петя смотрит на него. Петя наклоняется к нему. Петя целует его — не так, как эта девушка, не жадно, не требовательно, а медленно, будто боится, будто пробует на вкус, будто это грех, от которого нельзя отказаться.       Внизу живота дернуло. Хорошо. Работает.       Илья углубил поцелуй, прижал девушку к стойке, провел рукой по ее спине, ниже, к талии. Она выдохнула ему в рот, выгнулась, прижалась сильнее. Ее руки скользнули под его блузку, гладили кожу, царапали ногтями.       Петя.       Он представил, как Петя выдыхает ему в рот. Как Петя выгибается под его рукой. Как Петя смотрит на него сверху вниз — не как на Бога квадов, не как на медали, а просто как на него. Как на человека, которого хочется. Как на грех, от которого не убежать.       Девушка оторвалась от его губ, перешла на шею, кусала, впивалась, оставляла следы. Илья запрокинул голову, позволяя. Чувствовал ее губы на своей коже и думал о Пете.       Петя, наверное, целовал бы иначе. Нежнее. Медленнее. Будто боялся сделать больно. Но он бы хотел, чтобы Петя оставил метки.       Он сжал ее талию сильнее, притягивая еще ближе. Она что-то шептала — он не слышал, только чувствовал вибрацию губ на своей шее.       — There are rooms upstairs, — выдохнула она ему в ухо. — Private. My friend works here.       Илья открыл глаза. Посмотрел на нее. Красивая и всегда готовая.       — Okay, — сказал он.       Она взяла его за руку и повела через толпу. Илья смотрел на ее спину, на длинные волосы, на то, как она уверенно вела его за собой. Наверху было тише. Музыка долетала приглушенно, басы отдавали в пол. Длинный коридор с закрытыми дверями, тусклый красный свет, запах духов и еще чего-то — может, кальяна, может, просто пота и спермы.       Она остановилась у двери в конце, постучала особым стуком — три быстрых, два медленных. Через секунду дверь приоткрылась, чья-то рука протянула ключ. Илья не смотрел.       — Ten minutes, — сказал голос изнутри. — Then it's booked for someone else.       — Enough, — ответила девушка и толкнула соседнюю дверь.       Комната была маленькой. Диван у стены, большое зеркало напротив, тусклый красный свет от лампы в углу. Пахло духами — чужими, сладкими, навязчивыми. На маленьком столике стояла пепельница и наполовину пустая бутылка воды. Грязь. Девушка закрыла дверь, повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал громко в тишине.       — So, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Here we are.       Илья смотрел на нее. Красивая. Действительно красивая. Фигура, лицо, губы, глаза. Всё, что обычно заводило.       Ничего не шевельнулось.       Она подошла ближе. Медленно, плавно, как кошка. Остановилась в шаге. Провела пальцем по его груди, вниз, к животу.       — You're tense, — сказала она. — Relax.       — I'm fine.       — You're not. But that's okay. — Она улыбнулась. — I like fixing things.       Она потянулась к его блузке, стянула через голову. Провела руками по плечам, по груди, по животу. Ногти оставляли легкие царапины.       — Nice, — сказала она. — Really nice.       Илья стоял, позволял, смотрел на нее и думал о Пете. Петя, наверное, не говорил бы «nice». Петя, наверное, молчал бы. Только смотрел бы своими темными глазами, и этого было бы достаточно.       Она опустилась на колени.       Илья закрыл глаза. Он не знал, сколько это длилось. Минуты. Вечность. Какая разница. Она делала все правильно. Опытная, наверное. Так, как надо. Илья чувствовал ее губы, ее язык, ее руки — и представлял Петю.       Представлял, как Петя стоит на коленях перед ним. Как в программе. С цепью на шее. Только без цепи. Только Петя. Только его губы, его глаза, его руки. Представлял его растрепанные волосы, его длинные пальцы.       Это помогало. Тело отзывалось. Все работало.       Она что-то говорила между делом — он не слышал. Только иногда мычал в ответ, чтобы не молчать. Чтобы она не поняла, что он не здесь. Потом она встала, потянула его к дивану. Он шел, как во сне. Упал на спину, она сверху. Целовала, кусала, царапала. Он позволял.       Петя.       Она села на него сверху, выгнулась, запрокинула голову. Илья смотрел на нее и видел Петю. Петю, который делает это. Петю, который смотрит на него сверху вниз. Петю, который позволяет себе хотеть. Он потянулся к ней — к нему. Обхватил ладонями лицо, притянул для поцелуя. Она удивилась на секунду — до этого он был пассивным, — но ответила сразу.       Он целовал ее и думал, что это Петя. Что эти губы — Петины. Что этот вкус — Пети. Что этот стон, который она издала, — низкий всхлип Пети.       Илья кончил.       Она лежала рядом, тяжело дыша, довольно улыбаясь. Илья смотрел в потолок и чувствовал только пустоту.       — Good, — сказала она.       — Mm.       — You're quiet.       — Always.       Она хмыкнула, но не обиделась. Встала, начала одеваться. Илья не двигался. Смотрел в потолок и ждал, когда пройдет странное чувство.       — Same time next week? — спросила она в шутку.       — Maybe.       Она усмехнулась, наклонилась, поцеловала его в щеку, оставляя на ней красный след.       — You're weird, — сказала она. — But fun. Text me if you want.       Илья дернулся, услышав знакомую фразу. Она написала что-то на салфетке, положила на столик и ушла. Щелкнул замок, потом дверь закрылась.       Илья остался один.       Он полежал еще минуту. Потом вспомнил про время, встал, натянул джинсы, блузку. Подошел к зеркалу. Посмотрел на себя. Красные глаза, взъерошенные волосы, следы от укусов на шее. Выглядел так, как должен выглядеть человек после хорошего секса в клубе.       Чувствовал себя так, будто его выпотрошили и забыли зашить.       Он взял телефон. Открыл чат. Смотрел на сообщение, на которое так и не ответил. Снова почувствовал подступающее к горлу раздражение и убрал телефон в карман.       В коридоре было тихо. Где-то внизу все ещё долбила музыка, но здесь она звучала приглушенно, как сквозь вату. Илья спустился по лестнице, прошел сквозь толпу, не глядя по сторонам. Вышел на улицу. Холод ударил в лицо, заставил поежиться. Илья стоял на тротуаре, смотрел в темное небо и думал о том, сколько сейчас времени. Что скоро надо будет ехать домой. Что кошки, наверное, голодные. Что завтра на тренировку.       Что не ответил Пете.       Он достал телефон. Открыл чат. Написал:

quadg0d

i still want you

even after this

maybe because of this

i don't know

but i do

      Отправил. Посмотрел на экран и снова убрал телефон. Зашел внутрь.       Вдруг из ниоткуда появился Эндрю, словно искал его и был обеспокоен.       — You good? — Эндрю плюхнулся на соседний стул, мокрый от пота, счастливый. — There are so many hot girls here, dude.       — Yeah, — сказал Илья, глядя в пол.              — You're not even looking.       — I'm looking.       Илья поднял голову. Эндрю смотрел на него с каким-то странным выражением. Непонимание? Беспокойство? Илья не умел читать лица.       — What's going on with you? — спросил Эндрю уже серьезно. — For real. You've been weird for weeks.       — Nothing. — раздраженно ответил Илья.       — Bullshit.       Илья хотел отмахнуться, сказать что-то резкое, чтобы Эндрю отстал. Но слова застряли в горле. Потому что он не знал, что ответить.       Что происходит? А хуй его знает. Что-то происходит. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то, что связано с Петей и его грехом и его глазами, и тем, как он смотрел в камеру, стоя на коленях.       — I don't know, — сказал Илья честно, но тут же почувствовал, что зря. Эндрю не поймет. Понял бы Петя.       Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. Потом хлопнул по плечу.       — Drink more, — сказал он. — It helps.       Илья усмехнулся.       — Yeah. Maybe.       Они вышли из клуба через час. Эндрю был хорош — на ногах держался, но говорил с трудом. Илья был хуже. Мир покачивался, но в этом было даже приятно. Мысли окончательно потеряли связность, превратились в обрывки, в цветные пятна, в ничто.       — You good? — спросил Эндрю, пытаясь поймать такси.       — Fine.       Эндрю уехал. Илья остался стоять на тротуаре, глядя в темное небо. Холод пробирался под куртку, но он не чувствовал. Петя, наверное, на тренировке. Или дома. Или на коленях перед иконами.       Он достал телефон. Руки плохо слушались, пришлось несколько раз ткнуть пальцем, чтобы открыть Инстаграм. Потом чат. Петя ещё не ответил. Занят, наверно. Илья смотрел на последние сообщения и чувствовал, как внутри поднимается что-то мутное.       Почему ты молчишь?       Почему я должен думать за двоих?       Почему ты не напишешь первым?       Почему я вообще об этом думаю?       Он прислонился к фонарному столбу, потому что стоять прямо стало трудно. Пальцы сами начали печатать.

quadg0d

you here?

      Отправил. Посмотрел на экран. Петя не в сети. Или в сети, но не отвечает. Илья ждал. Секунда. Две. Пять. Тишина.       Он написал еще.

quadg0d

i'm drunk

really drunk

not an excuse though

just

      Он замолчал, глядя на экран. Что «просто»? Просто что? Просто я не знаю, что тебе ответить? Просто я хочу тебя и это бесит? Просто ты со своим грехом залез мне в голову и теперь не вылезаешь?

quadg0d

just i don't know what to say to your "sin"

because for me it's not a sin

but for you it is

and i don't know how to make that work

      Отправил и сразу добавил:

quadg0d

and it annoys me that you make me think about this

i don't want to think

i just want to

you know

      Петя не отвечал.       Илья чувствовал, как внутри поднимается раздражение. Ну почему он должен всё это объяснять? Почему он должен подбирать слова? Почему не может быть просто — захотел и взял?       Потому что Петя — не «взял и забыл». Петя — это другое. Петя — это сложно. Петя — это грех и молитвы и иконы, от которых никуда не деться.       Илья зажмурился. В голове шумело. Мысли путались. Но одна была четкой, как лезвие.       Я хочу его.       Он открыл глаза и написал:

quadg0d

блять

i want you

just want you

without all this

without sins and prayers

without thoughts in my head

just want

      Отправил. Прислонился затылком к столбу. Небо кружилось. Где-то сигналила машина. Кто-то прошел мимо, хмыкнул, но Илью это не волновало. Он смотрел на телефон.       Тишина.

quadg0d

peter

      Ничего.       Может, ответит, если на русском если написать? Так понятнее?

quadg0d

ты тут?

      Ничего.       Илья ждал. Минуту. Пять. Десять. Холод пробирался под куртку, но он не чувствовал. Смотрел на экран, на котором так и не появлялись новые сообщения.       Петя молчал.       Раньше, когда кто-то не отвечал — ну и похуй. Забьет, напишет кто-то другой, найдет другую. Всегда было легко, всегда были варианты. А сейчас внутри разрасталось что-то холодное и липкое. Не обида. Не злость. Что-то другое. Что-то, от чего хотелось вскрикнуть и бросить что-то об асфальт.       Почему ты не отвечаешь?       Почему ты молчишь?       Я же написал. Я же сказал. Я же...       Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы Петя ответил. Прямо сейчас. Сию секунду. Чтобы увидеть это, чтобы знать, что Петя там, что Петя читает, что Петя не ушел.       Раньше ему было плевать. Раньше он не ждал. Раньше он не писал первым, не объяснял, не оправдывался, не рассказывал про то, что хочет, убирая все эти «без мыслей, без грехов, просто хочу».       А сейчас писал. И ждал. И внутри всё дрожало от того, что Петя молчит.       Твою мать.       Илья вдруг осознал, что хочет написать именно Пете. Не Максу, не Эмбер, не какой-нибудь случайной девушке из клуба. А Пете. Только Пете.       Потому что Петя — единственный, кому это вообще имело смысл писать.       Потому что Петя — единственный, кто смотрел на него и видел не медали.       Потому что Петя — единственный, кто называл это грехом и всё равно оставался в этом чате.       Илья сжал телефон так, что костяшки побелели.       Он набрал последнее сообщение:

quadg0d

well ok then

good night

or good morning

idk what time it is for you

anyway

i'm going to sleep

probably

      Отправил. Посмотрел на экран. Он ждал еще минуту. Две. Пять.       Петя молчал.       Он сидел в такси, привалившись головой к стеклу. За окном проплывали огни ночного города. Где-то там, далеко, была его кухня, кошки, кровать. А здесь, в машине, был только он. Илья достал телефон, открыл чат. Последнее сообщение — свое. «i'm going to sleep». Прочитано. Ответа нет.       Он закрыл чат. Открыл снова. Закрыл.       Напиши.       Ну напиши уже.       Я же написал. Я сказал. Я...       Хватит.       Водитель что-то говорил, но Илья не слушал. Он смотрел в окно и думал о том, что завтра, наверное, будет болеть голова. Что завтра нужно будет тренироваться. Что завтра снова будет день, и Петя ответит. Он всегда отвечает.       Илья закрыл глаза. В голове крутилось одно: он хочет, чтобы Петя ответил. Хочет так, как не хотел ничего очень давно. И это было ново. И это было страшно. И это бесило.       Но выбора не было.