Целую вечность целую

      Тренировка закончилась два часа назад, а Илья все еще сидел в машине на парковке около арены. Просто сидел, уставившись в одну точку на приборной панели, и не заводил двигатель.       День не задался с самого начала.       Он помнил, как проснулся посреди ночи мокрый от пота и дрожащий по кости. Сердце колотилось где-то в горле не просто быстро — выбивало будто барабанную дробь, отдавало в висках, в ушах, в кончиках пальцев. Футболка прилипла к спине и щеки влажные.       Миу-Миу тогда ткнулась носом в его подбородок и замурчала. Требовала объяснений, успокоения, внимания.       — Тише, — прошептал Илья. Голос сел, превратился в хрип. Горло саднило от сухости.       Он погладил Миу-Миу, и та успокоилась, устроилась поудобнее, продолжая мурчать. Ее тепло разливалось по груди, возвращая к реальности, а Илья смотрел в потолок и не мог пошевелиться.       Что снилось? Не помнил. Помнил ужасающую мысль о том, что второго шанса не будет. В груди давило. Глубоко, где-то между сердцем и диафрагмой, сидел холодный ком страха. Он не признавался в этом даже себе. Гнал эти мысли, забивал тренировками, музыкой, играми, тупым листанием ленты. Делал вид, что все нормально.       А сейчас мимо проходили люди — спортсмены, тренеры, родители с детьми. Илья не обращал внимания. Он вообще ничего не замечал — ни вечереющего неба за лобовым стеклом, ни того, как медленно остывает салон, ни урчания в животе, напоминающего, что последний раз он ел почти двенадцать часов назад.       Он смотрел на телефон, лежащий на пассажирском сиденье, и ненавидел себя.       Там было три сообщения. Илья знал это, потому что периодически косился на экран, но не прикасался к нему. Не мог. Каждый раз, когда рука тянулась взять телефон, внутри поднималась такая волна отвращения к себе, что хотелось выпрыгнуть из собственной шкуры.       Он открылся. Он, мать его, открылся.       Годами строил вокруг себя стены выше небоскребов, научился быть вежливо-отстраненным со всеми, кто пытался приблизиться, превратил свою жизнь в идеально отрепетированное шоу, где никто никогда не видел его настоящего, а потом взял и вывалил все свои кишки перед каким-то мальчиком на побегушках из Питера.       Нет, не перед «каким-то». Перед Петей.       Илья резко дернул головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Вцепился пальцами в руль, сжал так, что кожа на костяшках натянулась до белизны.       Это было унизительно. Не сам факт того, что он сказал — хотя и это было достаточно хреново — а то, как он это сказал. Эта ебучая дрожь в конце фраз, которую он сам слышал, но не мог остановить. Он звучал как брошенный щенок, как тот самый ребенок, которым он когда-то был, которого научили не плакать, не жаловаться, не нуждаться. Ему даже мысли об этом казались мерзостью.       Он звучал слабым.       Илья ненавидел слабость. В себе — особенно.       Воспоминания накатывали волнами, и каждая следующая захлестывала с головой. Вот он сидит на полу, прижимаясь спиной к кровати. Вот Миу миу трется о ногу, а он даже не замечает. Вот он говорит про родителей, про то, как его учили быть независимым, про то, что он не умеет впускать людей. Слова льются сами, без спроса, без контроля, и он не может их остановить, потому что Петя молчит и слушает, и в этом молчании есть что-то такое, отчего хочется говорить еще и еще.       Илья зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные пятна.       А Петя? Что делал Петя? Слушал, как Илья раздевается догола. И не предложил ничего взамен. Ничего, кроме «я хочу тебя узнать».       Илья хмыкнул.       Узнать. Красивое слово. Оно звучит так невинно, так почтительно. «Я хочу тебя узнать» — это же не «я хочу тебя трахнуть», это что-то возвышенное, почти интеллектуальное. Но на деле это просто способ залезть человеку в душу без спроса. Способ получить доступ. Способ сделать так, чтобы он раскрылся, а ты остался в безопасности, наблюдая со стороны.       Манипуляция чистой воды. Бессознательная, неосознаваемая, но от этого не менее действенная.       Илья с силой потер лицо ладонями. Кожа горела, хотя в машине было прохладно. Он опустил стекло, впуская вечерний воздух. Мимо прошла какая-то пара, держась за руки, и Илья проводил их взглядом, полным такой лютой зависти, что сам испугался.       Они могут. Они просто идут и держатся за руки, и им не нужно думать о том, как это — открыться. Им не нужно бояться, что завтра их слабость используют против них. Они не просыпаются с мыслью «блять, зачем я это сказал».       Илья достал телефон. Не глядя, просто на ощупь, потому что если бы он посмотрел на экран — мог бы не решиться. Разблокировал. Открыл чат. petrgumenn1k Good morning. How are you? You're, probably, at practice. Sorry. Just wanted to say good morning I hope your hangover is gone. Have a good day, Ilia       Три сообщения. Три гребаных сообщения, написанных с таким промежутком, что Илья мог представить, как это было. Петя проснулся и сразу написал. Потом подумал, что Илья на тренировке, и извинился. Потом, через какое-то время, снова написал — уже просто пожелать хорошего дня.       Никаких требований. Никаких «почему не отвечаешь». Никакого давления.       И от этого было еще хуже.       Потому что если бы Петя требовал, если бы он писал «ты чего молчишь» или «я сказал что-то не то», Илья мог бы разозлиться. Мог бы найти повод захлопнуть дверь, списать все на Петину навязчивость, на его непонимание границ. Но Петя не требовал. Петя просто… был. Тихий, спокойный, ненавязчивый. Ждал.       Илья представил, как Петя сидит в своей питерской квартире, смотрит на экран и ждет ответа. Представил его лицо — сосредоточенное, чуть нахмуренное, с этими глазами, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь. Представил, как Петя откладывает телефон, берется за свои учебники, но каждые пять минут поглядывает на экран — не засветился ли?       И от этого внутри разливалось что-то теплое и одновременно тошнотворное.       Теплое — потому что приятно, когда тебя ждут.       Тошнотворное — потому что это значит, что ты кому-то нужен. А быть нужным — опасно. Быть нужным — значит быть уязвимым.       Илья отшвырнул телефон на пассажирское сиденье, будто тот обжег пальцы. Завел машину. Выехал с парковки, даже не посмотрев по сторонам. Кто-то засигналил — он подрезал кого-то, выезжая, — но Илья даже не заметил. Блять. Пиздец.       Потом он долго сидел в машине, уже на своем обычном месте около дома. Глушил мотор, но не выходил. Смотрел и думал о том, что там, внутри, его ждут только Миу-Миу и Мисти. И это хорошо. Это правильно. Никто не будет задавать вопросов, никто не будет смотреть с осуждением или сочувствием, никто не скажет «ты чего такой дерганый?».       Кошки — идеальные соседи. Они не лезут в душу.       Илья поднялся по ступеням домой, на автомате покормил кошек, налил себе ту же настойку, но передумал. Пора завязывать уже было, плохо влияло на тренировочный процесс. Уже несколько тренировок ничего не делал особого. Так, попрыгал-побегал. Этого мало.       Ладно. Пару глотков. От этого ничего не будет. Так, просто для того, чтобы притупить мысли.       Алкоголь не помогал. Ком оставался.       Он достал телефон. Снова открыл чат. Три сообщения, так и висящие без ответа. Петя больше не писал. Прошло уже несколько часов — наверное, понял, что ответа не будет. Или обиделся. Или решил, что Илья просто пьяный придурок, который несет чушь, а на трезвую голову ему ничего не нужно.       Последнее было самым вероятным. И самым болезненным.       Потому что Илья сам не знал, что ему нужно, и нужно ли что-то вообще. Тянуло на каком-то физическом уровне взять телефон и написать что-нибудь, рассказать, поделиться. Илья хотел быть услышанным.       А ещё Илья хотел Петю. Заполучить, взять, обладать. Держать его дрожащее от возбуждения и нетерпения тело в своих руках, касаться шеи, изящной талии и приоткрытых губ.       Он вспомнил, как Петя сказал: «makes me want to sin». Голос подрагивал, но слова были четкими, будто Петя выдавливал их из себя по буквам. Илья тогда чуть не задохнулся. Сейчас это воспоминание било под дых. Потому что за этими словами стояло что-то, чего у Ильи не было. Стояла борьба. Петя боролся с собой, со своим воспитанием, со своей верой, со всем, что делало его тем, кто он есть, — и все равно сказал это. А Илья? Илья просто открылся. Без борьбы и без сопротивления. Позорно.       Илья поставил стакан на подоконник. Миу-Миу запрыгнула туда же, принюхалась, а потом ткнулась прохладным носом ему в руку. Илья машинально погладил ее.       Он не ответит. Не сегодня. Может, завтра. Может, никогда.       Потому что если он ответит — он признает, что вчерашнее было. А если он признает, что это было, ему придется признать, что он хочет этого снова. Этой проклятой близости, от которой у него сейчас все чешется внутри. Этого голоса в трубке. Этого «Ilia» с мягким русским «л».       Илья не знал, как с этим жить. Его не учили. Его учили побеждать, учили быть лучшим, учили не нуждаться. А тут — нужда. Самая настоящая, липкая, как патока, нужда в том, чтобы кто-то снова посмотрел на него так, как Петя смотрел через экран — будто видит не картинку, а человека.       Илья резко развернулся, отошел от окна. Миу-Миу недовольно мявкнула, спрыгнула на пол.       Телефон снова был в руке. Илья сам не заметил, как взял его. Открыл чат. Начал печатать:

quadg0d

i'm fine

      Стер.

quadg0d

sorry was busy

      Стер. Звучит как отмазка. Как будто он оправдывается.

quadg0d

thanks. you too

      Стер. Слишком сухо. Слишком официально. Так он отвечает фанатам в директ, а не человеку, которому вылил душу ночью.       Илья выругался вслух так, что Мисти, сидящая рядом, заинтересовано подняла голову, а потом чутка прижала уши к голове от громких звуков.       — Что? — огрызнулся Илья. — Думаешь, я не знаю, блять, что веду себя как идиот?       Мисти отвернулась и начала вылизывать лапу, всем своим видом показывая, что мнение о нем она имеет, но высказывать не считает нужным. Ну и пожалуйста.       Илья отложил телефон. Прошел в спальню, рухнул на кровать. Смотрел в потолок и думал.       Он думал о том, что Петя, наверное, сейчас ложится спать. У них там ночь. Петя, наверное, отдыхает. Или учится. Думает об Илье? Или уже нет? Или обиделся на молчание и решил, что все это было ошибкой?       Илья хотел, чтобы Петя о нем думал. И одновременно боялся этого.       Потому что если Петя о нем думает — значит, он небезразличен. А если он небезразличен — значит, Петя может причинить боль. Не нарочно, не специально, а просто потому что у Пети есть власть. Власть, которую Илья сам ему дал. Илья перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. Дышать стало трудно, но он не менял положения. Хотелось задохнуться, провалиться в сон, перестать чувствовать это все.       Но сон не шел. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка.       Петя. Его голос. Его «Ilia». Его признание. Его молчание сейчас, хотя Петя не молчал. Это Илья молчал.       Но ведь Петя может написать ещё что-то, если ему правда не все равно. Илье казалось до невозможности раздражающим и напрягающим то, что ему самостоятельно приходится решать эти проблемы, даже если от него требовалось только ответить на уже пришедшие сообщения.       Илья протянул руку, нащупал телефон на тумбочке. Поднес к лицу. Экран ослепил яркостью в темноте комнаты. Он зажмурился, проморгался, открыл чат. Все ещё три сообщения. Без ответа. Илья посмотрел на время. У Пети — половина первого ночи. Спать уже лег, наверное. Или нет?       Илья нажал на фото профиля Пети. Открылись выложенные публикации — Петя почти ничего не выкладывал нового. Только пара фотографий с тренировок, одна — с Владом, еще какая-то ерунда. Илья смотрел на эти фото, пытаясь найти что-то, чего не знал. Что-то, что помогло бы понять.       Понять — что?       Илья не знал ни вопросов, ни ответов. И от этого незнания становилось только хуже. Он закрыл Инстаграм. Вернулся в чат. Посмотрел на три сообщения Пети. Посмотрел на пустое поле ввода.       Пальцы сами потянулись к экрану, но он заставил себя отложить его экраном вниз. Чтобы не видеть. Чтобы не искушаться.       Он закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ни о чем не думать. Ничего не чувствовать.       Мисти запрыгнула на кровать, потопталась по его ногам и устроилась в изножье, свернувшись клубком. Ее мурчание было единственным звуком в комнате, и Илья сосредоточился на нем, позволяя вибрации проникать в кости, успокаивать, усыплять. Он не помнил, как уснул. Просто провалился в темноту без сновидений, тяжелую и беспощадную.       Каждый день как день сурка.       Проснулся он от того, что Мисти топталась по его груди и тыкалась мокрым носом в подбородок. Как тогда, ночью, когда приснился тот кошмар. Требовала завтрак. Илья открыл глаза и зажмурился от яркого света — шторы опять не были задернуты, и солнце било прямо в лицо.       — Блять, — выдохнул он, отворачиваясь.       Мисти недовольно мявкнула и ткнулась носом еще раз, настойчивее.       — Иду я, иду.       Илья сел на кровати, потер лицо. Во рту будто труп разложился. Посмотрел на тумбочку. Телефон лежал там же, где он его оставил — экраном вниз. Илья протянул руку, перевернул его. Экран загорелся, и он увидел уведомления.       Четыре сообщения.       Сердце дернулось куда-то в горло, хотя он запретил себе реагировать. Запретил себе чувствовать что-то по этому поводу. Он разблокировал телефон. Одно новое. Сегодня. Сорок минут назад. petrgumenn1k I understand       Илья смотрел на это сообщение и не мог пошевелиться.       Что он, блять, понял? Петя почувствовал, что Илья не отвечает не просто так, и не стал давить? Не стал требовать объяснений? Не стал писать «что случилось» или «я сказал что-то не то»? Это было так просто. Так чертовски просто. И так… Илья не знал, как это назвать.       Он ненавидел это. Ненавидел, что Петя такой. Ненавидел, что эти слова заставляют что-то в груди сжиматься. Ненавидел, что ему хочется ответить. Хочется написать что-то глупое, вроде «спасибо» или «я в порядке», или даже просто прислать фотографию Миу миу, чтобы разрядить обстановку. Он ненавидел, что Петя может вызвать в нем это. Что у Пети есть эта власть — заставлять его чувствовать.       Илья отшвырнул телефон на кровать, встал, пошел на кухню. Мисти бежала следом, требуя еды. Он насыпал ей корм, налил себе кофе. Стоял у окна, смотрел на город и пил. Даже не спиртное. Обжигало все равно, потому что температура напитка была предельно высокой и почти приносила боль.       Петя написал снова. Петя думает о нем. Петя там, в своем Питере, проснулся и первым делом написал ему. Снова.       Почему?       Что Илья такого сделал, чтобы заслужить это? Нет, он заслуживал это. Он заслуживал всего существующего людского внимания, любви и поклонения. Но почему этим занимается Гуменник? Илья был пьяным придурком, который написал двадцать девять сообщений. Он был еще более пьяным придурком, который позвонил и размазывал сопли по телефону. Нет, точнее, этим пьяным придурком он стал в процессе. Он ничего не сделал, чтобы Петя продолжал писать. Ничего, кроме того, что был… Блять. Все. В пизду.       Илья допил кофе, поставил чашку в раковину. Вернулся в комнату. Телефон так и лежал на кровати. Илья взял его, сел на пол, прислонился спиной к кровати — та же поза, что и вчера, когда он разговаривал с Петей. Миу миу, наевшись, пришла и устроилась у него на коленях. Он открыл чат. Перечитал все сообщения Пети. Все четыре. Каждое слово въедалось в мозг.       Илья смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна. Отвращение к себе. Потому что он хочет ответить. Он правда хочет, очень хочет что-то сообразить, но каждый раз, когда Илья начинал писать, он чувствовал, что пальцы будто немеют, а мозг отвергает этот чат, не позволяет быть таким же искренним, как вчера. Он редко был искренним. Но с Петей хотелось. И теперь он не мог.       Илья все же начал печатать. Медленно, тщательно подбирая слова, хотя пальцы дрожали.

quadg0d

i don't know why you keep writing

      Отправил. И сразу пожалел. Звучит как грубость. Как будто он прогоняет. А он не прогоняет. Он просто… он просто не понимает. Пальцы сами потянулись к экрану снова.

quadg0d

i mean

i don't know what you want from me

i was drunk

i said things

doesn't mean anything

      Илья смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри все переворачивается. Потому что это была ложь. Это значило. Все это значило. Но признать это — значит открыться снова. А он не может. Не готов. Никогда не будет готов.       Он отправил.       Телефон завибрировал почти сразу. Илья чуть не выронил его от неожиданности. petrgumenn1k I don't want anything from you       Илья нахмурился. Что значит «ничего»? petrgumenn1k I just... I liked talking to you. That's all. If you don't want to talk anymore, that's fine. i just wanted you to know i'm here. in case you need someone       Илья перечитал это три раза.       Илья сглотнул. В горле стоял ком.       Когда ему в последний раз кто-то говорил такое? Не «я люблю тебя», не «ты мне нужен», не, блять, «давай встречаться» — а просто «я здесь, если тебе кто-то понадобится»? Вообще-то недавно. Ему все вечно предлагали себя. Во всех смыслах. Но Петя делал это будто бы искренне. Настолько, насколько Илья мог представить.       Никогда. Никто никогда не хотел просто быть рядом. Все всегда хотели чего-то: его внимания, его времени, его тела, его славы. А Петя не хочет ничего. Петя просто… есть.       И от этого внутри разливалось что-то, отчего хотелось одновременно улыбаться и выть. Он начинал понимать, что означает «искушение». Илья зажмурился, прижался затылком к кровати. Миу миу на коленях замурчала громче, чувствуя, что хозяин напряжен. Он не знал, что ответить. Не знал, как реагировать на такую… доброту. Она обезоруживала. Она сбивала с толку. Она делала его уязвимым, потому что Петя не просил ничего взамен, а значит, Илья сам должен был решить, что дать. А он не умел давать. Он умел только брать и защищаться.       Пальцы замерли над экраном. Долго. Очень долго.       Потом он начал печатать.

quadg0d i don't need anyone

      Отправил. И сразу добавил:

quadg0d

but thanks

      Илья посмотрел на эти два сообщения. Короткие, максимально идиотские. Он сказал «мне никто не нужен», а потом сказал «спасибо». За что спасибо? За то, что Петя предложил быть рядом, хотя Илья только что заявил, что ему никто не нужен? Он хотел стереть. Оба сообщения. Сделать вид, что ничего не было. Но палец не двигался.       Телефон завибрировал. petrgumenn1k You're welcome, Ilia       И все. Без «почему ты так говоришь». Без «ты противоречишь сам себе». Без попытки доказать, что Илья неправ. Илья смотрел на экран и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в какую-то дурацкую полуулыбку. Он тут же стер ее с лица, нахмурился.       Миу-Миу подняла голову, посмотрела на него своими огромными глазищами и снова уткнулась мордой ему в колени. Илья погладил ее, не глядя. Смотрел на чат. Петя больше не писал. Сказал то, что хотел, и замолчал. Не навязывался. Не требовал продолжения.       Илья вдруг поймал себя на том, что хочет, чтобы Петя написал снова. Прямо сейчас. Чтобы разорвал эту тишину, от которой в ушах звенит. Чтобы спросил что-нибудь глупое, про чай или про тренировку. Чтобы просто был.       Но Петя не писал. Петя умел ждать.       Илья ненавидел это. Ненавидел, что Петя умеет ждать, потому что это значило, что Илья сам должен сделать шаг. А он не хотел. Не мог. Боялся. Он сидел так долго. Минуту. Пять. Десять. Миу миу заснула у него на коленях, тихо посапывая. Илья смотрел в одну точку на стене и думал.       Он думал о том, что Петя, наверное, сейчас занимается своими делами. Чай пьет, наверное. Или учится. Или с Владом этим своим. При мысли о Владе внутри опять что-то кольнуло. Илья поморщился. Почему его это бесит? Влад — друг Пети. Лучший друг. Имеет полное право быть рядом. Илья сам говорил, что ему никто не нужен. Так какая разница, с кем Петя проводит время?       Разница была. Илья не знал какая, но была.       Он открыл клавиатуру. Начал печатать.

quadg0d

what are you doing

      Отправил. И замер.       Глупый вопрос. Самый дурацкий       вопрос из всех возможных. Илья сжал телефон. Пульс участился, хотя он запретил себе реагировать.       Ответ пришел через минуту. petrgumenn1k Can't sleep. Thinking       Илья выдохнул. Почему-то было важно, что Петя не спит. Что Петя тоже там, в темноте, и думает. О чем? Он не спросит. Не имеет права спрашивать и не должен желать это сделать. Илье вдруг очень захотелось поделиться тем, как прошел день, рассказать о том, что Эмбер звала его на днях встретиться и расслабиться. Не в смысле выпить, а в смысле посмотреть что-нибудь, развеяться. Пообщаться. А Илья отказался. У него нет времени, желания и сил.       Каждое слово в этой переписке казалось не просто трудным для восприятия, а физически тяжелым и неподъемным. Больше всего Илья не любил обсуждать то, что уже сделано, ведь ночи созданы для того, чтобы творить и на утро забывать. Переспать и больше никогда не встречаться. Подумать о риске однажды упасть и перекрыть себе карьеру, а завтра быть уверенным в своей исключительности и талантливости.       А Гуменник — глупый, ужасно глупый и до невозможности раздражающе спокойный Гуменник — принуждал его к мыслям о той оплошности, которую хочется выкинуть из головы. Из истории. Из памяти других людей.

quadg0d

oh

      Илья больше не смог придумать, что на это отвечать. Ему не хотелось говорить о том, что у него на уме, ведь в таком случае придется разбираться с этим. Крайне энергозатратное занятие. А чего хотелось бы? Наверно, убедиться, что Петя не разочарован в нём и все ещё готов вкладывать свои семьдесят процентов к тридцати процентам Ильи.       Хотя, может быть, оно и к лучшему — разочарование. Разочарование решит все его проблемы. Петя сам уйдет и будет заставлять Илью пялиться на открытый чат. petrgumenn1k We always text at night. It's funny       Да. Потому что днём Илье нет дела до него. Днём Илья занят поклонниками, тренировками и самолюбованием. Днём он делает абсолютно привычные вещи, которые не требуют активного мыслительного процесса.       А Петя — ночной персонаж. С ним Илья пробует что-то новое, например, мастурбировать на невинную запись проката или в звонке рассказывать о своем детстве. Ночью Илья делал то, что не должно выходить за рамки темноты. С рассветом все эти образы перед глазами должны растворяться.       Петя переставал растворяться по утру. Он начинал залезать в череп не только ночью, но и днём. petrgumenn1k And when you called me, you were drunk, or you started drinking during the conversation. What does that mean?

quadg0d

nothing

      А Петя не понимал, как это могло не иметь значения. Для него имело. А для Ильи — нет.       Это не было чем-то удивительным и не могло повлечь за собой разочарование, но отзывалось в груди глухой болью, просто напоминающей о том, с кем он имеет дело. Пете хотелось думать, что это просто стыд (если Илья Малинин знает о таком чувстве), а не безразличие. Люди всегда открываются, а потом стыдятся. И того, кто видел их уязвимость, начинают ненавидеть — неосознанно, но до глубины сильно.       Петя знал это. Он много что о людях знал — наблюдал, анализировал, читал. Это помогало жить. Но Малинин не вписывался ни в одну строчку из учебника по психологии, он всегда имел противоречия и казался до абсурдности странным, оттого и, наверное, интересным. Его суть в странности. Пете так казалось, когда он много глядел в стену и думал про Илью.       Скольким ещё людям Илья так открылся? Сколько человек знает о его детстве? Скорее всего бесчисленное количество.       Пете позорно хотелось быть единственным.       Петя перечитал свои сообщения очень много раз. Постоянно правил, опасаясь остаться непонятым. Что-то, что есть между ними, казалось таким хрупким. Петя ощущал, что может разрушить их связь одним неправильным словом.       Илья был не тем человеком, который переспросит и потребует объяснить ещё раз, если не поймет. Илья прочитает и решит все для себя молча, если ему вообще не все равно. Он не станет выяснять.       Петя уже пожалел, что спросил.       Илья смотрел на открытый чат и снова не знал, что сказать. Было ощущение, что тишину надо чем-то заполнить, хотя сейчас очередь Пети писать что-то. Илья подумал об этом и опять немного разозлился внутри себя. petrgumenn1k Rumor has it that you're learning to do backflip on ice

quadg0d

lol maybe

i can do a backflip on the floor and i'll probably be able to do it on ice soon

idk

petrgumenn1k Oh my god This is a banned element

quadg0d

yes. and?

      Илья дернулся. Прошибла внезапная дрожь, повело плечами. Эмбер когда-то говорила, что так организм проверяет, точно ли ты живой, когда находишься долго в неподвижном положении. Илье же казалось, что диалог просто начал его интересовать чуть сильнее, чем до этого. petrgumenn1k Do you know why?

quadg0d

actually

petrgumenn1k Dangerous

quadg0d

wtf dude telling me the dude who removed his own cast before the time

petrgumenn1k These are different things

quadg0d

gosh

idc

the backflip is a spectacular element

the fans will be delighted if i can ever pull it off

and i can

sure of it

petrgumenn1k Don't come to me and cry when you break your head       Блять. Илья прикусил губу и качнул головой. Он даже не знал, что почувствовал: какой-то высокоградусный коктейль из ярости, униженности и стыда. Не «ты удивительный», не «вау, это так круто, надеюсь, что ты сделаешь это поскорее», а сухое предсказание, что у Ильи не получится прыгать сальто без отвратительных травм, приправленное странной жалостью. А жалость эта, судя по всему, тонко отсылало к их недавнему телефонному разговору. Илье так показалось. Дыхание сперло.       И Илья начал печатать агрессивно, но не попадал по буквам, начинал сначала и злился ещё сильнее из-за этого. С четвертой попытки отправил:

quadg0d

wtf i will never cry in front of you LOL i never cry at all

      Петя замолчал. Илья вдруг почувствовал особо острое желание и мотивацию прямо сейчас встать, одеться и поехать сначала в зал на ненавистную ОФП, а потом на лед, чтобы кататься-кататься-кататься и тренировать-тренировать-тренировать на мате у бортика сальто, находящееся только на этапе разработки. На земле он исполнять его умел с детства, хорошо помнил, как удивлял знакомых, когда внезапно прыгал, сказав: «Ща покажу кое-что».       Петр Гуменник удивительным образом влиял на дыхание Ильи, будто держа определеную связь с его легкими. petrgumenn1k Please don't be angry :( I'm just worried       Илья разозлился ещё сильнее. Чувствовал себя до глубины души униженным в этом диалоге с разных сторон. Во-первых, откуда-то Петя понял, как-то догадался, в каком именно сейчас состоянии Илья. Во-вторых, нагло сказал, что у него ничего не получится. Не написал напрямую, разумеется, но подтекст же был таков! В-третьих, дополнил все это смущающим «волнуюсь».

quadg0d

you should worry about your places in competitions if you’re allowed to compete on the isg

international stage*

petrgumenn1k We competed before when I was in juniors, and you lost       Сука. Ещё и припоминает. Илья уже сам про это забыл. Когда он несколько месяцев назад нашел в интернете Гуменника, он не вспомнил, что однажды они соревновались. Илья не запоминал своих соперников, только тех, с кем виделся особо часто.

quadg0d

i lost to you because i didn't have the passion to compete boy

all my opponents were weaker than me

petrgumenn1k You are so pretty in your desire to prove to everyone that you are worth something Because you really are an amazing athlete       Илья наконец-то услышал комментарий по поводу собственного превосходства и получил от этого такое количество удовольствия, будто ему через иглу в кровь впустили бесчисленное количество всяких дофаминов, эндорфинов… каких-то ещё кругляшей. Не помнил, как они назывались. Испытал определенного уровня экстаз. И все это все же заставило его улыбнуться.

quadg0d

sure

petrgumenn1k I would like to be on the international stage as an adult As an adult athlete, I mean              Петя выдал это так внезапно, что Илья нахмурился, пытаясь понять, действительно ли это является откровением. Может, он просто додумал несуществующий смысл? Нет. Как признание. Выглядит так.       Он совершенно не знал, как правильно реагировать на такие слова, а ещё не понимал, какой реакции от него ожидают, но почему-то хотел дать хоть какую-то, лишь бы Петя не молчал. Может, ему даже интересно. Интересно послушать, что творится в его голове. Немного. Просто любопытно.

quadg0d

???

petrgumenn1k You know that we haven't been allowed onto the international stage for two years now You know why I feel hurt and offended not for myself, but for the young athletes of our federation, who have not yet competed with athletes from other countries They are deprived of a huge and very important experience And I would also like to compete with you again       Илья перечитывал сообщение и не знал, как собрать мысли в кучу. Он вырос с ощущением, что международный спорт — это его законное право. С малых лет Илья знал: если он быстрее, сильнее, выносливее — двери открыты. Федерация за его спиной стояла монолитом, решала вопросы логистики, виз, экипировки, психологов. По крайней мере, он чувствовал себя хорошо. Настолько хорошо, насколько это можно испытывать, будучи спортсменом. Он привык к тому, что весь мир — просто арена, которую нужно победить.       Но глядя на российских юниоров, Илья испытывал чувство, к которому не мог подобрать точного названия. Это было что-то среднее между профессиональной жалостью и родственной горечью.       Он думал о том, что эти парни и девчонки — такие же, как он. Их тоже с пяти лет будили затемно, их кости ломались и срастались заново, их семьи вкладывали последние деньги в форму и сборы. Их, как и его, учили одному: твой труд — это твое оружие. Но в момент, когда они должны были выйти на арену и доказать, что они лучшие в мире, их просто… вычеркнули.       Илья ловил себя на мысли, что это создает странную, искаженную реальность. Он выходит на старт, чувствует поддержку трибун и своей федерации, поднимает флаг. А где-то там, в России, его ровесник или тот, кто должен был стать его главным конкурентом на следующие десять лет, выступает только на шоу и соревнованиях внутри страны, и понимает, что его пик формы проходит зря. Илья думал, что его собственные победы теперь отдают легким привкусом нечестности. Не потому, что он жульничал, а потому, что часть сильнейших была отстранена не по спортивному принципу.       Он не был наивным. Илья понимал, что такое война, что такое политика. Но внутри него жил спортсмен, который хотел мерить всех одной мерой — секундами, очками, килограммами. Российским юниорам не дали даже шанса подойти к этой штанге. Илья думал, что если бы он оказался на их месте, его бы, наверное, разорвало от злости. Потому что у него есть всё — поддержка, спонсоры, статус, возможность колесить по миру. А у них есть только тренировки в вакууме и чувство, что предатель пришел не извне, а оттуда, откуда не ждали.       Илья понимал: если когда-нибудь запрет снимут, эти ребята выйдут на старт не просто спортсменами. Они выйдут людьми, у которых украли годы, и вернуть их может только победа.       В этом есть определения горечь.

quadg0d

yeah

it's fucked up

you guys should be here

you should've been here all along

and instead you're stuck

petrgumenn1k It’s true       Петя рассказывал про то, как скучает по чужому льду. Илья думал о том, что хочет прыгнуть это ебаное сальто на соревнованиях, как только его разрешат (а он был уверен, что разрешат), хотя бы для того, чтобы Гуменник пожалел о своих словах.