Целую вечность целую

      Петя уставился в потолок раздевалки. Где-то за стеной хлопнула дверь — кто-то ушёл последним, оставив после себя запах пота, хлорки и мятного геля для душа. Обычный запах, который Петя впитывал в себя с детства и по которому так скучал, когда не мог прийти сюда.       Нога гудела, но это была не боль, это была приятная усталость в мышцах после тяжелой тренировки. Сегодня получилось. Впервые за долгое время он чувствовал, как мышцы работают правильно, как лезвие держит дугу, как тело слушается без задержек и сомнений. Вероника Анатольевна даже похвалила — сухо, по-своему, но Петя видел, как она прячет улыбку в изгибе своего плеча, когда он выехал из четверного чисто.       Он вытянул ноги, пошевелил пальцами. Голеностоп слушался. Хорошо. Всё хорошо.       Влад сказал, что выйдет — забыл наушники на бортике, а ещё хочет покурить. Петя кивнул, не глядя, и остался сидеть, глядя в потолок и чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное спокойствие. Не то чтобы он не умел быть спокойным. Он умел. Но это было другое спокойствие — не то, когда всё под контролем, а то, когда ничего не нужно контролировать. Хотел прыснуть на Влада и поругать за то, что тянет всякую дрянь табачную в рот, но не решился нарушать это ощущение.       Он подумал об Илье.       Мысль пришла сама собой и Петя не нашел сил убегать и вертеть головой. Он уже перестал бороться с этим — слишком устал, слишком много ресурсов уходило на тренировки, на восстановление, на попытки вернуть форму. На борьбу с самим собой сил не оставалось. И где-то между падением и подъёмом, он просто… перестал. Позволил себе думать. Позволил себе скучать. Мысль о том, что они не друзья и никогда ими не были, оставил где-то на периферии, не углубляя и не развивая. Было страшно, но Петя не знал, что делать. Он понимал, что единственный вариант — заблокировать Илью. Других вариантов не было. Поэтому решение проблемы он решил отсрочить.       Телефон лежал на скамье рядом с бедром, экраном вниз. Петя смотрел на него и думал: когда они разговаривали в последний раз? Вчера? Илья писал мало, но почему-то писал целую неделю подряд, если это можно так назвать. Скинул фотку Мисти в раковине, сказал, что они начали подготовку к какому-то шоу — кажется, в Японии, хотя Петя не был уверен, информации в интернете про него пока было очень мало. Илья писал, что репетиции идут с утра до ночи, что он падает с ног, что хореограф заставляет его делать одну и ту же дорожку шагов по сто раз, и он уже ненавидит эту музыку, что он не понимает, почему именно этому второстепенному шоу уделяется так много времени. Но Петя видел сторисы, которые Илья выкладывал между репетициями — короткие, смазанные, с кусочками льда, с фигурами, которые скользили под светом софитов. Илья выглядел уставшим, но счастливым. По-своему.       Петя взял телефон, разблокировал и открыл чат.       Последнее сообщение — его собственное, отправленное вчера: petrgumenn1k How are the rehearsals? Not dying yet, I hope       Прочитано. Ответа нет.       Петя посмотрел на время. У Ильи сейчас… он прикинул, шевеля губами… часа три дня? Четыре? Илья, наверное, уже дома, у него перерыв между двумя тренировками. Петя не знал. Не знал почти ничего о том, как Илья живёт, потому что он не говорил.       Он открыл клавиатуру. Хотел написать что-то лёгкое, нейтральное — «как репетиция?» или «надеюсь, всё хорошо», но пальцы замерли. Написать «как репетиция?» — значит получить ответ «good» и снова ждать. Написать что-то ещё — значит остаться в очереди из тысяч таких же сообщений, которые Илья пролистывает, не глядя.       Петя смотрел на экран и вдруг подумал: а что, если позвонить?       Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще.       Он никогда не звонил первым. Илья звонил дважды — оба раза ночью, оба раза пьяный, оба раза такой, что Петя потом долго сидел, сжимая телефон и пытаясь прийти в себя. А сам Петя никогда. Потому что это страшно. Потому что он не знает, как говорить по-английски, когда не видишь собеседника. Потому что если Илья не ответит — будет больно. А если ответит — страшно.       Он смотрел на кнопку вызова. Пальцы не двигались.       Влад мог вернуться в любую секунду. Влад увидит, спросит, кому он звонит, и Петя не сможет объяснить. Не сможет сказать: «Я звоню Илье Малинину, с которым познакомился в интернете, который пишет мне странные вещи по ночам, который смотрел моё видео девятнадцать раз, и я не могу перестать о нём думать». Не сможет. Никогда не сможет.       Но Влада не было.       Петя сделал глубокий вдох. Выдохнул. Нажал на вызов, даже не успев испугаться, — просто сделал, как прыжок, когда уже поздно отказываться, когда тело в воздухе, и остаётся только лететь.       Гудки. Длинные, тягучие. Сердце колотилось где-то в горле. Он уже хотел сбросить — на четвёртом гудке, на пятом, когда точно никто не ответит, — но на шестом раздался щелчок, и голос сказал:       — Hello?       Петя забыл, как дышать.       В трубке было шумно — голоса, музыка, какой-то гул, как в большом помещении, где много людей. Илья, наверное, всё ещё на арене. Голос его звучал устало, с хрипотцой, будто он только что откатал программу или кричал что-то через весь каток.       — Hello? — повторил Илья, и Петя понял, что надо что-то сказать.       — Hi, — выдохнул он. Голос прозвучал чужим, тонким, каким-то совсем не своим. — It's... it's me. Peter.       Боже, блин, какая глупость! Конечно, он знает, кто звонит. Петя успел подумать, что зря, что это была в принципе глупая идея, что сейчас Илья скажет «sorry, busy» и сбросит, и это будет правильно, потому что кто он такой, чтобы…       — Hold on. Just... give me a second, — голос Ильи изменился. Усталость исчезла, осталось только удивление. И ещё что-то, чему Петя не мог подобрать названия.       Петя слышал, как Илья куда-то идёт, как шум становится тише, как открывается дверь, и наступает относительная тишина — всё ещё слышны голоса, но уже приглушённые, будто через стену.       — Okay, — сказал Илья. — I'm in the hallway. What... what time is it there?       Петя невольно улыбнулся. Он спросил про время. Первым делом — про время.       — Ten. Ten in the evening.       — Ten. Okay. — Илья помолчал. — I thought... you never call. Is something wrong?       — No. Nothing wrong. I just... I wanted to.       — You wanted to.       — Yes.       Илья молчал. Петя слышал его дыхание — сбитое, будто он только что бежал или волновался. Может, и то, и другое, если Илья Малинин вообще умел волноваться.       — You're in the locker room?       — Yes. After practice. Everyone left.       — Everyone?       — Almost everyone. Vlad went to get his headphones. He'll be back.       — Vlad. — Ильи чуть изменился. Не раздражение — что-то другое, что Петя не мог определить. — Vlad is always there.       — He's my friend.       — I know.       Петя хотел спросить, что значит это «I know». Хотел спросить, почему голос Ильи стал другим. Но не спросил. Вместо этого все-таки сказал:       — How did the rehearsal go?       — It was... — Илья выдохнул. — Long. Hot. I'm dying.       — You said that already. About rehearsals.       — It's still true.       Петя улыбнулся. Представил Илью на льду — яркого, быстрого, такого, от которого невозможно оторвать взгляд. Илья казался ему существом из другого мира, где законы физики работают иначе, где люди летают дольше, чем должны, где падения — это просто репетиция перед чем-то великим. Он вообще падал когда-то? Да. Но это забывалось.       — You're tired, — сказал Петя.       — Exhausted.       — Then why did you answer?       — Because... — Илья запнулся. — Because it's you.       Петя закрыл глаза. В груди снова стало тепло так, будто он кот, лежащий под солнцем. Это чувство обволакивало все тело и доходило до груди. Петя подумал о том, как это странно.       — You could have called back later.       — I didn't want to.       — Why?       — Because... — Илья вздохнул. Он вечно требовал ответов на свои вопросы. Вечно «почему» да «зачем». Глупый. — Because I wanted to hear your voice. Is that what you wanted me to say?       Петя не ответил. Не мог. Слова застряли где-то между сердцем и горлом. Это было чем-то слишком неожиданным. Интересно, Илья мог быть пьяным на репетиции? Наверно, нет, учитывая то, с какой строгостью, по его словам, хореограф относится к этому шоу.       — Peter?       Петя вдруг почувствовал так много всего, что впился отросшими ногтями в ладонь, чтобы не издать никаких звуков.       — Yes.              — You're quiet.       — I'm listening.       — To what?       — To you. How you breathe.       Илья молчал. Долго. Так долго, что Петя почти услышал, как бьётся его сердце — или это было его собственное, он не знал, но по ушам отчетливо долбил монотонный ритм.       — That's weird, — сказал Илья наконец.       — I know.       — You always say that.       — You always say that, — передразнил его Петя и тут же пожалел. Они постоянно общались одними и теми же фразами, будто боялись сдвинуться с начищенного места. Зря он это сказал. Петя уже видел в голове картинку, как Илья слышит свою же исковерканную интонацией и акцентом фразу, хмурится и бросает трубку.       Но Илья засмеялся. Коротко, будто невольно. Петя снова представил, как он сейчас выглядит — наверное, сидит где-то в коридоре, прислонившись к стене, в костюме для выступления или уже переодетый, усталый, но довольный. И кошек рядом нет, потому что он не дома, и ему, может быть, холодно или одиноко.       — Tell me something, — сказал Илья.       — About what?       — Anything. Something that happened today. Something small.       Петя задумался. Сегодня случилось много всего — прыжки, тренировка, улыбка Вероники Анатольевны, когда он выехал чисто, разговор с Владом о какой-то ерунде, мамин борщ, который ждал дома. Но всё это казалось слишком обычным, слишком будничным, чтобы рассказывать Илье Малинину, который только что репетировал что-то на шоу, которое потом увидят сотни людей.       — Vlad ate my orange, — сказал Петя.       — What?       — Vlad. He came to practice today and brought oranges. He always brings oranges. And he ate mine. The one I was saving for after training.       А Илья на другом конце звонка тяжело вздохнул, пытаясь унять непонятное чувство, царапающее кости.       Влад.       Спазм вернулся. Сильнее, чем когда он услышал это имя первый раз за диалог. Не в груди — ниже, где-то в солнечном сплетении, будто кто-то сжал внутренности холодной рукой и не отпускал. Илья замер, не понимая, что это.       Он снова услышал это имя — Влад — и внутри что-то дёрнулось. Коротко, как зажатость в мышце, которую перегрузил на тренировке. Илья нахмурился, потирая грудь рукой — просто кофе перепил, просто сердце колотится после энергетиков, просто организм требует нормальной еды, а не этой дряни, которой он себя пичкает третьи сутки подряд. Он не ел с утра, только кофе и какой-то протеиновый батончик, который даже не помнит, когда достал из сумки. Конечно, тело реагирует. Тело — это машина, и если заливать в неё непонятно что, она начинает барахлить.       Спазмы, тяжесть в груди, эта дурацкая пульсация где-то под рёбрами — всё это просто физиология. Голод. Усталость. Организм на пределе, и теперь каждое слово отдаётся где-то внутри, потому что нервная система тоже часть организма, и когда ты доводишь себя до ручки, всё начинает болеть. Даже слова. Даже чужие имена. Особенно чужие имена.       Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение, и подумал, что надо поесть. Надо выпить воды. Надо выспаться. Надо перестать обращать внимание на то, как Петя произносит это имя — легко, привычно, будто оно всегда было у него во рту. Илья представил, как Петя говорит «Влад» — не на английском, на русском, с этим горловым «в» и мягким «а», — и внутри снова дёрнулось, и он заставил себя не обращать внимания. Это ничего не значит. Просто голод. Просто усталость. Просто он слишком долго был один, а тут кто-то звонит просто так, без причины, и голос в трубке такой, что хочется слушать вечность, и, конечно, организм путает голод с чем-то ещё.       Ему просто нужно поесть. Сейчас он повесит трубку, найдёт что-нибудь в автомате, выпьет воды, и это пройдёт. Это всегда проходит.       — He ate your orange.       — Yes.       — And?       — Nothing. I just... I was saving it. And he ate it.       — That's... — Илья запнулся. — That's the smallest thing you could have told me.       — You said something small.       — I didn't mean... — Илья сдавленно рассмеялся, чувствуя, что не может сделать вдох полной грудью. — You're something else, you know that?       — I know.       — Stop saying that, — отрезал Илья, четко выговаривая каждое слово.       — Why?       — Because... because I'm trying to be annoyed and you're not helping.       — Why are you trying to be annoyed?       — Because I should be. I'm tired. I should be resting, not...       Илья запнулся.       — Not what?       — Not talking to you about oranges.       — You could hang up.       Илья замолчал. Молчал долго. Так долго, что Петя уже решил — всё, разговор закончен, Илья точно разозлился или просто устал, или понял, что это действительно глупо — тратить время на разговоры о том, кто съел чей апельсин.       — I don't wanna, — сказал Илья наконец.       Петя выдохнул. Не заметил, что задерживал дыхание.       — Then don't.       — I'm not.       Они снова замолчали. Но Петя ощущал, что это молчание было другим — не тем, которое давит и требует заполнить. Просто тишиной, в которой можно было просто быть. Петя сидел, прислонившись к стене, и слушал, как Илья дышит. Где-то там, за океаном, день клонился к вечеру, а здесь, в Питере, уже давно была ночь, и за окном, наверно, прохожие спешили по домам, но Петя не смотрел. Он смотрел на стену напротив и думал о том, как странно устроена жизнь.       — Peter?       — Yes.       — What are you thinking about?       — About how... it's strange. That we can just... be quiet. And it's not awkward.       — It's not?       — For me. No.       — For me either, — сказал Илья. — That's... new.       — New?       — I don't usually... I don't do quiet. With people. I do loud. I do... things. Noise. Movement. Quiet is... — Илья замолчал, и Петя почти видел, как он подбирает слово. — Quiet is for alone.       — And now?       — Now... — Илья выдохнул. — Now I'm not alone. And it's still quiet. And it's... good.       Петя улыбнулся. Он не мог этого не сделать.       — It's good for me too.       — Yeah?       — Yeah.       — Good.       Петя услышал, как где-то вдалеке хлопнула дверь — в соседней раздевалке, наверное, или в коридоре. Он вздрогнул, вспомнив, где находится. Влад должен был вернуться. Влад сказал «через минуту» полчаса назад. Где он?       — I should go, — сказал Петя. — I've been here too long. Vlad will be back.       Илья молчал. Потом сказал — и в голосе появилось что-то новое, что-то, чего Петя не мог определить:       — Vlad.       — What?       — Nothing. Just... — Илья помолчал. — He's always there. With you.       — He's my friend.       — I know.       — He... he takes care of me. When I was injured. He came every day. He brought food. He watched TV with me. He...       — I know, — повторил Илья. — You told me. He's important.       — Yes.       — Good. That's... good.       Петя хотел спросить, что значит это «good». Хотел спросить, почему голос Ильи изменился. Хотел сказать, что Влад — это просто Влад, что он ему почти брат. Но не сказал. Не потому что не хотел, а потому что не знал, как это объяснить на английском. И потому что боялся, что если начнёт объяснять, то скажет что-то, от чего нельзя будет отмотать назад.       Почему вообще это все происходит?       — I really should go, — сказал Петя.       — Okay.       — I'm sorry I called so suddenly. I just...       — Don't, — перебил Илья. — Don't apologize. I'm glad you called.       — You are?       — Yes.       Петя улыбнулся в темноту раздевалки. Ему не хотелось прощаться. Не хотелось идти домой, не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Но Влад мог вернуться в любую секунду. И тогда придётся объяснять. А объяснять Петя не умел. Не сейчас.       — Good night, Ilia.       — It's still day here.       — Then good day. Good everything.       — Good everything, — повторил Илья. — I like that.       — I'm full of new things.       — I'm starting to see that.       Петя ждал, что Илья сбросит первым. Но Илья не сбрасывал. Секунда. Другая. Петя слышал его дыхание — уже спокойное и ровное, — и ему не хотелось отпускать эту тишину.       — Peter?       — Yes.       — Sweet dreams.       — You too.       — Bye.       — Bye.       Илья сбросил.       Петя опустил телефон, посмотрел на экран. Вызов закончился. Длился почти час. Час разговора о всяких глупостях, который Петя даже не заметил, как пролетел.       Он убрал телефон в карман, поднялся. Нога затекла — долго сидел в одной позе. Размял голеностоп, прислушиваясь к ощущениям. Всё нормально. Всё хорошо.       Он потянулся за сумкой и вдруг услышал шорох. Сзади. Со стороны шкафчиков.       Петя обернулся.       Влад стоял в проходе между рядами, прислонившись плечом к шкафчику. Наушники висели на шее, лицо было странным — не злым, не весёлым, не тем обычным владовским, который Петя знал наизусть. Просто... странным.       Петя тяжело сглотнул.       — Влад, — сказал Петя. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Я думал, ты ушёл.       — Наушники искал, — Влад кивнул на своё плечо. — Нашёл.       Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Несколько секунд. Может, минуту. Петя не знал. Время растянулось в какую-то странную, тягучую субстанцию.       — Ты долго был, — сказал Влад. Голос ровный, без интонации. — Я вернулся, а ты... разговариваешь.       Петя не ответил. Он ждал. Не знал, чего ждёт — вопроса, обвинения, шутки, которая всё превратит в ничто. Влад мог всё превратить в шутку. Он всегда мог.       — С кем это ты по-английски шпарил? — спросил Влад. И улыбнулся — той своей улыбкой, которая могла означать что угодно. — Я, блин, полчаса за шкафом проторчал, думал, выйдешь. А ты всё трещишь.       Петя сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле.       — Ты слышал?       — Ну, не всё. Английский мой не очень. Но достаточно, — Влад отлепился от шкафчика, сделал шаг вперёд. — Ты, Петя, оказывается, у нас ещё и секреты имеешь.       — Нет у меня секретов.       — Ага, — Влад усмехнулся. — Час трепался с каким-то чуваком про апельсины. Слушай, я вообще-то твой апельсин съел. Ты из-за этого звонил? Жаловаться?       Он сказал это с той интонацией, которая делала всё шуткой. Которая позволяла выдохнуть, отмахнуться, сказать «да, прикалываюсь» и забыть. Но Петя не мог. Потому что Влад стоял слишком прямо, потому что его улыбка не доходила до глаз, потому что он смотрел на Петю так, будто видел впервые.       — Это просто знакомый, — сказал Петя. — Из универа. Английский практикую.       — Из универа, — повторил Влад. — Ага. Ясно.       Он подошёл к своей сумке, бросил туда наушники, застегнул молнию. Движения были резкими, не такими, как обычно.       — Влад, — позвал Петя.       — Что?       — Ты... ты злишься?       Влад замер. Посмотрел на Петю. В его глазах было что-то, чему Петя не мог подобрать названия.       — Не злюсь, — сказал Влад. — Пойдём, а то твоя мать уже звонила. Переживает.       Он направился к выходу, и Петя пошёл за ним, чувствуя, как между ними вырастает что-то новое — тонкое, почти незаметное, но острое, как трещина на льду перед тем, как он провалится.       Они вышли на улицу. Питерская ночь встретила холодом и мокрым снегом, который падал крупными хлопьями и сразу таял на асфальте. Влад шёл быстро, Петя едва поспевал, чувствуя, как нога начинает ныть от быстрого шага.       — Влад, — позвал он снова.       — Что?       — Ты... ты что-то понял? Из разговора?       Влад остановился. Резко, будто налетел на стену. Повернулся. Лицо его было спокойным, но Петя видел — это спокойствие держится на чём-то очень тонком.       — Я нихрена не понял, — сказал Влад. — Английский у меня не очень, помнишь? Я в школе двойки получал, пока ты мне не начал помогать. — Он помолчал. — Но я не глухой, Петь. Я слышал, как ты говоришь.       — И что?       — Ты так не говоришь с людьми.       — С какими людьми?       — Со всеми. Со мной. С девчонками. С тренером. Ты вообще с людьми так не говоришь.       Влад смотрел на него в упор, и Петя чувствовал, как под этим взглядом что-то внутри начинает трещать. Он хотел сказать что-то, что всё исправит. Хотел сказать «это просто друг», «мы просто болтали», «ничего такого». Но слова застревали в горле, потому что они были неправдой. А Петя не умел врать. Не Владу. Не после всего.       — Это просто... человек, — сказал он наконец. — Просто разговор.       Влад смотрел на него секунду. Другую. Потом кивнул, развернулся и пошёл дальше.       — Ладно, — бросил он через плечо. — Просто разговор. Я понял.       Он не оглядывался. Петя шёл за ним, чувствуя, как между ними растёт расстояние, которого не было никогда. Снег падал на лицо, таял, стекал по щекам, и Петя не знал — это снег или что-то ещё. Не знал, что делать. Не знал, что говорить. Знал только, что в кармане лежит телефон, а на экране — имя, от которого тепло разливается в груди, и это тепло не погасить никаким снегом.       Влад шёл впереди, и Петя смотрел на его спину, на плечи, которые сегодня казались шире, чем обычно, на то, как он сжимает лямку сумки. Он хотел догнать, хлопнуть по плечу, сказать какую-нибудь глупость, которая всё исправит. Но не мог. Потому что впервые за всё время, что они знали друг друга, Петя не знал, что Влад думает. И это было страшнее, чем любой грех.       Они дошли до станции метро. Влад остановился у турникетов, достал карточку.       — Влад, — сказал Петя.       — Мне налево, тебе направо, — перебил Влад, не глядя. — Завтра увидимся.       Он приложил карточку, прошёл через турникет, даже не обернувшись. Петя смотрел, как он идёт по переходу, как его фигура становится всё меньше, растворяется в толпе, в свете ламп, в снегопаде.       В кармане завибрировал телефон. Петя достал, не глядя. Сообщение от Ильи:

quadg0d

       i meant it. call again. anytime.

      Петя смотрел на экран. Потом на переход, где уже исчез Влад. Потом снова на экран. Он хотел ответить. Хотел написать что-то лёгкое, как обычно, что-то, что сохранит это странное, новое, пугающее тепло. Но пальцы не двигались.       Он стоял посреди вестибюля, и люди обтекали его, как вода — камень. Кто-то толкнул плечом, буркнул «извините». Петя не заметил. Он смотрел на экран, где горело имя, от которого сердце билось быстрее, и думал о том, что Влад ушёл, не обернувшись.       Он убрал телефон в карман. Прошёл через турникет. Спустился на платформу. Поезд пришёл сразу, будто ждал его. Петя сел у окна, прислонился затылком к стеклу. За окном мелькали туннели, станции, лица. Он не видел ничего.       Петя коротко отписался Илье, что едет домой, и ответит позже, но телефон сразу завибрировал. Петя вздрогнул. Влад.

Владик минибро

петь я еду ты наверное тоже я хотел сказать не злись на меня я сам не знаю че на меня нашло просто ты так говорил с ним я такого твоего голоса не слышал никогда даже когда ты со мной и я испугался не того что ты с кем-то а того что ты с кем-то так как со мной никогда и я подумал а вдруг я тебе больше не нужен вдруг он лучше и теперь он твой друг вдруг ты поймешь что я просто ну я просто влад который апельсины ворует это глупо да я знаю но я правда испугался ты мой брат единственный а я даже английского не знаю чтобы понимать о чем вы и я не знаю кто он и что он тебе говорит и я подумал а вдруг он тебя заберет он будет твой друг теперь а я останусь один и я разозлился не на тебя на себя ты не бросай меня ладно я исправлюсь я не буду лезть я не буду злиться я просто я просто хочу чтобы ты знал я рядом всегда даже если ты с нии я рядом это не меняется прости завтра увидимся апельсины принесу свои честно       Петя выдохнул. Он читал все эти сообщения — сбивчивые, искренние — и чувствовал, как к горлу подступает что-то горячее, липкое. Хотелось позорно заплакать. Хотелось обнять Влада. Обнимать его, гладить по вьющимся волосам, апельсины ему чистить и отдавать самые сладкие дольки, пока тот не наестся и не перестанет говорить глупости. Ну как Влад мог так подумать? Что его можно заменить?       Влад всегда был ближе, чем кто-либо. Влад протащил его на лед, когда риски сделать ситуацию ещё хуже были выше, чем Эверест. Влад смотрел с ним лыжи эти глупые, комментировал, падал на его кровать, закидывал ноги на стену и говорил какую-то чушь, от которой Пете становилось тепло. Влад радовался за его успехи так, как никогда за свои. Влад был самым искренним, самым нежным, самым близким к сердцу. Настолько искренним, что даже продержаться часа не смог — сразу написал, сразу объяснился, вывалил свой страх, не спрятал, не сделал вид, что ничего не случилось. Влад тоже боялся потерять его. Петя знал. Знал и хотел успокоить, сказать, что нет у него никого дороже и не будет. Что Влад — это Влад. Что это не меняется.       Он написал:

Ты чего?

Всё хорошо, Влад, взволновался, блин

Я люблю тебя

      Отправил и почувствовал, как тяжесть в груди немного отпустила. Влад ответил почти сразу — стикер с черным котом, высовывающим язык, а потом ещё несколько сообщений: и я тебя отдыхай братан завтра апельсины принесу много чтобы не воровать       Петя улыбнулся в темноту вагона. Убрал телефон в карман, снова прислонился головой к стеклу. Перед глазами стояло лицо Влада — растерянное, испуганное, то, которым он смотрел на него в раздевалке. И лицо Ильи — то, которого он никогда не видел, но почему-то мог представить с пугающей чёткостью.       А Илья…       Мысль пришла сама собой, и Петя не стал её отгонять. Илья — не друг. Петя знал это так же ясно, как знал, что лёд под коньками скользкий, а молитва перед сном успокаивает. Илья — не друг, потому что с друзьями не бывает так. С друзьями не ждут сообщений по ночам, затаив дыхание. С друзьями не перечитывают старые диалоги по десять раз, пытаясь найти между строк что-то, чего там, может быть, и нет. С друзьями не вслушиваются в их дыхание в телефонной трубке, боясь прервать тишину. С друзьями не чувствуют, как внутри разливается это странное, тягучее тепло, от которого хочется то ли летать, то ли упасть на колени и молиться — непонятно кому и о чём.       Петя не знал, как назвать Илью. Он знал, что Илья ему не друг, хотя Владу, наверное, казалось иначе. Влад подумал, что это просто друг. Новый друг, который говорит на английском, с которым Петя болтает по часу о каких-то глупостях. Он не поверил, что это кто-то с универа. Влад испугался, что его заменят. Что этот новый друг станет важнее, чем он. И Петя понимал этот страх — у него самого внутри что-то сжалось, когда он представил, что Влад мог бы отдалиться, перестать приходить, перестать оставлять на его тумбочке апельсины. Это было бы невыносимо.       Но Илья — не замена. Илья вообще не в этой системе координат. Друг — это Влад. Друг — это тот, с кем можно молчать часами, смотреть глупые лыжные гонки, делить апельсин на две половинки. Друг — это тот, кого ты любишь просто потому, что он есть, и эта любовь ровная, спокойная, как горячий чай зимним вечером.       А Илья — это не чай. Илья — это когда стоишь на краю пропасти, сердце колотится где-то в горле, и ты не знаешь, приземлишься или упадёшь, но всё равно летишь, потому что не можешь не лететь. Илья — это то, что нельзя назвать. Петя пробовал — в голове крутились слова «привязанность», «симпатия», «влечение», — но каждое из них было слишком маленьким, слишком плоским, чтобы вместить то, что происходило у него в груди каждый раз, когда загорался экран телефона и в чате появлялось это имя.       Петя закрыл глаза. В вагоне было пусто, только где-то в конце дремал мужчина в чёрном пуховике, и лампы над головой гудели ровно, убаюкивающе. Странно. Чтобы понять, что чувствуешь, иногда нужно, чтобы кто-то другой назвал это неправильно. Влад сказал «друг», и Петя вдруг остро, почти болезненно осознал: нет. Не друг. Никогда не был другом. С первой ночи, когда Илья написал комментарий про риттбергер. С первого «i would have kissed you». С первого «you're not just one of them».       Он не знал, как это назвать. Не знал, можно ли это назвать вообще. Может, некоторые вещи не требуют названий. Может, они просто есть — как лёд, как воздух, как этот странный, пугающий, сладкий жар, который разливался в груди, когда Илья говорил его имя.       Поезд замедлял ход. Петя открыл глаза, увидел знакомую плитку на стене, ржавые рельсы, мокрый асфальт за окном. Его станция. Он встал, поправил сумку на плече, вышел в холод ночи. Петя шёл по пустой улице, и снежинки таяли на лице, на губах, на ресницах. Он думал о Владе, который сейчас, наверное, уже дома, пьёт чай или сразу завалился спать, не раздеваясь. Он думал об апельсинах, которые Влад принесёт завтра. Он думал о том, как завтра на тренировке они будут смеяться над чем-то глупым, и Влад снова положит голову ему на плечо, и всё будет как раньше. Почти как раньше.       Он думал об Илье. Об Илье, который, наверно, сейчас сидит на кровати, гладит кошку, и смотрит в потолок. Думает ли он о Пете? Или уже забыл? Или делает вид, что забыл, потому что так проще? Петя не знал. Он вообще ничего не знал об Илье — о том, что он ест, о чём думает перед сном, боится ли темноты, скучает ли по дому, когда путешествует. Илья что-то рассказывал иногда, но этого было мало. Он знал только, что Илья — не друг. И что это слово слишком маленькое, чтобы вместить всё, что между ними.       Он подошёл к своему подъезду, достал ключи. Замок щёлкнул, дверь открылась. Петя вошёл в тёплый подъезд, стряхнул снег с куртки, поднялся на лифте. Квартира встретила его тишиной и запахом маминого борща — мама, наверное, оставила на плите, уходя куда-то по делам. Петя прошёл на кухню, зажёг свет, увидел кастрюлю, рядом — записку: «Петя, поешь, пожалуйста. Мы с папой у Надежды, будем поздно. Люблю тебя».       Он налил себе тарелку, сел за стол. Ел медленно, механически, не чувствуя вкуса. Телефон лежал рядом, экран погас. Петя смотрел на него и думал о том, что надо ответить Илье. Что-то простое, лёгкое, но пальцы не двигались.       Он убрал тарелку в раковину, выключил свет на кухне, прошёл в свою комнату. Иконы в углу смотрели на него с привычной тихой печалью. Петя опустился на колени, как делал каждую ночь. Перекрестился. Открыл рот, чтобы прошептать привычные слова, но они застряли в горле.       Господи…       Он не знал, о чём просить. О том, чтобы перестать чувствовать? Он уже пробовал — не помогло. О том, чтобы чувства стали правильными? Но какие чувства правильные, когда речь идёт о человеке, которого ты никогда не видел, который живёт за океаном, который не твой друг — и не враг, и не любовник, и не брат, и никто? Когда у тебя нет слов, чтобы назвать то, что между вами, — как ты можешь знать, правильно это или нет?       Он простоял на коленях несколько минут, глядя на лики святых. Потом перекрестился, встал, сел на кровать.       Петя думал об этих двух словах, которые Илья сказал ему, перед тем как сбросить. Sweet dreams. Сладких снов. Илья желал ему сладких снов, а сам, наверное, не спал. Сидел в своей комнате, думал о чём-то. Может, о нём. Может, о том, как странно, что кто-то звонит просто так, без причины, и рассказывает про всякий бред. Может, о том, что Влад всегда рядом. Петя не знал. Он вообще ничего не знал об Илье. Знал только, что Илья — не друг. И что он хочет, чтобы Илья был кем-то. Тем, у кого есть имя. Тем, кого можно назвать.       Но имени не было. Не было слова, которое вместило бы это — это странное, пугающее, сладкое чувство, от которого хотелось лететь и падать одновременно. Петя думал, что, может быть, названий не существует. Может быть, некоторые вещи просто есть — как лёд, как воздух, как этот жар в груди, когда Илья говорит его имя. И нужно просто принять это. Не называть. Не объяснять. Просто быть.       Он лёг на спину, уставился в потолок.       Думает ли он о Пете? Или уже забыл? Петя не знал. Но почему-то ему казалось, что Илья тоже не спит. Что он тоже смотрит в потолок и думает о чём-то, чему нет названия. И это знание — даже не знание, а просто ощущение — было тёплым, как мурчание кошки на груди.       Он закрыл глаза. Влад, апельсины, завтрашняя тренировка, мамин борщ — всё это было рядом, привычное, понятное, своё. А Илья был далеко. Илья был тем, у кого нет имени. Илья был тем, кого нельзя назвать. Илья был тем, кто заставлял его чувствовать то, для чего у него не было слов.       Петя уснул. Ему снился лёд. Много льда, бескрайнего, как море. И кто-то стоял на другом конце — далеко, так далеко, что лица не разглядеть, но Петя знал, кто это. Знал по тому, как ровно и спокойно стало внутри. Он стоял, смотрел и не пытался приблизиться.