Целую вечность целую

      Все в мире циклично.       Ощущение, что ты вот-вот не выдержишь, сорвешься, перестанешь бороться с собой и просто упадешь в двадцатидвухчасовой сон, бросив все дела, — тоже. В этом чувстве, на самом деле, нет ничего такого, оно имеет до предела простое и пошлое название.       Заебанность.       Илья хотел закрыться дома и никуда не выходить, пока не почувствует, что готов снова вставать в шесть и ехать на каток. Пока что он хотел только никогда в своей жизни не слышать будильник и не просыпаться от того, что нога запуталась в простыне, сползшей с матраса. Одеяло валялось где-то на полу, наушники — под кроватью. Туда их затолкала Миу-Миу, сейчас сопящая под ухом Ильи, и с каждой секундой ему все больше хотелось вытолкать ее с кровати и прикрикнуть, чтобы больше на подушке не растягивалась.       Он не прикрикнул. Сдержался и, кажется, потратил на это все свои силы на сегодня. Просто отпихнул и оставил руку свисать с края кровати. Миу-Миу недовольно прошипела в ответ на грубое действие и ушла в другую комнату, сердито виляя хвостом.       Может, сегодня остаться и поспать? Тренировки ранним утром не всегда приносят пользу, особенно когда ты не вписываешься в общепринятый стандарт активной работы мозга в период с шести до девяти утра.       Нет. Это просто отговорка.       Илья так пытался пересилить себя и уговорить просто встать с кровати, что провалился глубже. Не уснул, именно провалился: прикрыл глаза на минуту, чтобы спрятаться от света, и все. Открыл через несколько минут и в панике схватился за телефон, пытаясь разглядеть цифры на экране и не понимая, сколько прошло на самом деле.       Четыре минуты. Всего четыре.       Илья сел на кровати. Голова закружилась, но он удержался. Посидел так, опустив ноги на пол, чувствуя, как холод от паркета поднимается по икрам. Надо встать. Надо пойти на кухню. Надо налить кофе. Надо насыпать кошкам корм. Надо. Надо. Надо.       Он встал и тут же наступил босой ногой на что-то острое. Какая-то маленькая пластмассовая деталь, которую Миу-Миу вытащила откуда-то и притащила в комнату. Илья сжал ее в кулаке, чувствуя, как пластик впивается в ладонь. Швырнул в стену. Деталь отскочила, укатилась под шкаф. Мисти, спавшая в кресле, подняла голову, посмотрела на него с укором и снова закрыла глаза.       На кухне он насыпал корм в миски. Кошки накинулись, будто их не кормили неделю. Илья смотрел на них, стоя у окна. За окном было серо. Оно, может, и к лучшему. Говорят, с утра стоит взглянуть на выползающее из-под горизонта солнце, и настроение станет лучше. Илье же оно сейчас испортило бы его еще сильнее.       Он налил кофе. Первый глоток обжег язык, второй — горло. Выпил половину чашки, поставил на стол. Кофе остыл за три минуты. Илья смотрел на него, на темную гладь, на то, как пар перестал подниматься. Можно подогреть. Или вылить. Или выпить холодным. Он выпил холодным. Горло сжалось, но он заставил себя проглотить.       Одевался спешно — сам не понимая, куда спешит, ведь времени еще было достаточно. Чуть не порвал футболку, потом понял, что она грязная, — пришлось искать новую. Потом вышел из дома и осознал, что забыл собрать наушники, все еще валяющиеся под кроватью. И следом пришло понимание, что Миу-Миу и Мисти не оставят их в покое.       По дороге на каток попал в пробку. Не большую, не на час — просто встали на пять минут, и пять минут Илья думал о том, что мог бы поспать за это время. Или выпить кофе. Или не выходить из дома. Или не просыпаться вообще.       — You look like shit, — сказал Эндрю, шнурующий коньки в раздевалке. — No hard feelings.       — No way, — саркастично буркнул Илья.       — Did you sleep today?       — Yes.       — This sucks.       Илья хотел ответить что-то резкое, но не стал. Просто сел на скамейку, начал шнуровать коньки, но шнурок порвался. Не лопнул, а просто разлохматился на конце, металлический наконечник отлетел куда-то в сторону. Илья смотрел на этот шнурок молча, на торчащие нитки, и чувствовал, как нервных клеток становится все меньше. Они правда не восстанавливаются или это медицинский миф? Надо спросить у Пети. Он же медсестричка.       — Fuck, — прошипел Илья сквозь зубы.       — What? — спросил Эндрю.       Илья демонстративно проморгался и указал взглядом на свои коньки. Где-то в груди, может, в солнечном сплетении, было уплотнение, мешающее нормально дышать и разговаривать.       — Take a spare one.       — Damn, I know I need to take a spare one, man! — выпалил Илья на одном дыхании так, что Эндрю дернулся, не ожидая столь резкого ответа.       Он встал, прошел к сумке, достал новые шнурки. Пока менял, успел порезать палец о лезвие конька. Кровь выступила мгновенно — алая, яркая на белом фоне. Илья смотрел на нее, чувствуя, как пульсирует порез, и думал о том, что сегодня не его день. И вчера был не его день. И завтра, наверное, тоже не будет его.       Илья заклеил палец пластырем, валявшимся на дне сумки, закончил со шнурками и вышел из раздевалки. Возле бортика его уже ждал отец с бутылкой воды в руках. Илья сделал круг, второй. Тело не слушалось. Мышцы были зажаты, будто холод со льда перенесся на них, движения — рваными. Он попробовал разогнаться, сделать тройной. Приземлился коряво, хоть и устоял. Прыгнул четверной — выезд с перекосом.       Раздражение поднималось выше. К глотке.       Отец стоял у бортика, молчал и смотрел. Илья чувствовал этот взгляд спиной. Знал, что отец видит — он нихуя не в форме. Что он зол. Что он срывает прыжки, которые делал тысячу раз. Илья ждал, что отец что-то скажет. Сделает замечание. Скажет «соберись» или «еще раз». Но он не говорил ничего, и это бесило больше всего.       Илья подъехал ближе.       — Что? — спросил он. Голос прозвучал агрессивнее, чем он хотел.       — Ничего, — спокойно сказал отец. — Катайся.       — Я катаюсь.       — Ты злишься.       — Не злюсь.       — Злишься.       — Я в порядке.       Илья не понимал смысла этого диалога и в чем проблема сказать хотя бы что-то по делу, а не просто пялиться на него так, будто у него внезапно вырос радужный хвост.       Отец отошел. Илья остался у бортика, смотрел на лед, на разводы от коньков, на то, как свет падает на поверхность. Он не хотел продолжать. Хотел съехать, снять коньки, уехать домой, лечь и не вставать. Но он знал: если сделает это сегодня — завтра будет так же. И послезавтра. А потом он просто перестанет приезжать и задохнется, потому что спортсмен без спорта дышать не может.       Он оттолкнулся. Прыгнул четверной. Плохо. Еще раз. Чище. Еще раз. Чисто.       — Ладно, — крикнул отец, и Илья обернулся на голос. — Прыжки не идут, значит, дорожки отрабатывай. Два варианта. Смена ребер на твиззлах.       Илья выдохнул со свистом, но кивнул, начиная выполнять сказанное. Если первые четыре смены получились удачно, остальные — нет. На пятой он потерял ось и вылетел в сторону со скрежетом лезвия об лед. Илья выровнялся и продолжил, закусив губу. Правый конек вильнул, и скорость снизилась.       — Стоп, — голос отца ударил с трибуны. — Ось держи нормально, это уровень новичков. Перекаты на левой ноге, три серии по восемь. Вдоль борта. Чтобы я видел амплитуду.       Илья сжал зубы. На пятой серии нога начала дрожать. Он чувствовал, как мышцы забиваются, как ступня немеет в коньке. На седьмой сбился — пропустил ребро, перекат вышел коротким.       — Еще раз, — отец даже не повысил голос. — Восемь. Левая. И смотри за руками. Они у тебя живут своей жизнью.       Терпение было на пределе. Сделал еще восемь. Закончил, остановился у борта, тяжело дыша. Отец подошел, встал напротив. Смотрел на его ноги, на то, как он стоит, на плечи.       — Плечи, — сказал отец. — Ты их зажимаешь. Расслабь. Если не расслабишь верх — дорожку не вывезешь. Потеряешь скорость, начнешь заваливаться на ребра. Еще раз.       — Я расслаблен, — огрызнулся Илья. Его уже начинало подташнивать от слова «ребра».       — Ты нет. Вижу по лопаткам. Сделал три серии — и уже зажался. Значит, делал неправильно. Еще раз.       Илья оттолкнулся. Перекаты. Левая. Правая. Плечи расслаблены. Спина прямая. Он чувствовал, как тело слушается — через силу, через боль, через желание остановиться.       — Хорошо, — наконец похвалил отец, хоть похвала и не ощущалась как что-то положительное. — Теперь дорожка на скорость. Хореографическая. Вся площадка. Три круга.       Илья поехал. Начало — нормально. Потом он почувствовал, как ноги снова тяжелеют, движения становятся рваными, он начинает терять темп. На втором круге сбился с ритма.       — Что это было?       Илья тяжело вздохнул, чтобы не перейти на крик.       — Сбился.       — Я вижу, что сбился. Почему?       — Устал.       — Ты сделал три серии перекатов и один круг дорожки. Если ты устал после этого — о какой хореографической дорожке на соревнованиях может идти речь? Там нужно не только технику держать, но и эмоцию. А ты на третьем элементе уже выдыхаешься. Еще раз. Сначала.       Илья попробовал снова.       — Быстрее, — сказал отец. — Ты катишься, будто у тебя час времени на каждый элемент. На соревнованиях у тебя две минуты сорок секунд на всю программу. За это время нужно сделать три дорожки, вращения, прыжки. Если ты на тренировке делаешь дорожку в таком темпе — на старте ты не успеешь ничего.       — Я стараюсь.       — Старайся быстрее. Еще раз.       Еще раз.       — Стоп! — голос отца стал жестче. — Ты что делаешь? Техника куда делась? На скорость работаем, но не в ущерб качеству. Если ты будешь так лететь — судьи снимут половину баллов за технику. Еще раз. Медленнее, но чище.       — Ты сказал быстрее.       — Я сказал быстрее, но в рамках техники. А ты просто полетел. Сделай как в прошлый раз, но с большей скоростью. Чтобы и чисто, и быстро.       Илья дышал тяжело, но не глубоко, не полной грудью — воздух будто не доходил до легких.       — Плохо, конечно, — подытожил отец. — Теперь комбинированная. Смена направления, твиззлы, чоктау. Начинай от центра.       Илья кивнул. Поехал в центр. Смена направления — левая нога, ребро наружу. Чоктау. Он начал, но на третьем элементе опять потерял ось. Ебал он эту ось.       — Чоктау нужно делать с четким переносом веса. Если ты не переносишь вес — ты не меняешь направление, ты просто падаешь. Еще раз.       Сделал еще раз. Лучше, но не идеально.       — Еще.       Сделал. Чисто. Но слишком медленно.       — Быстрее. Твиззлы должны быть двойными, а у тебя они превращаются в одинарные. Ты теряешь скорость. На соревнованиях это будет заметно. Еще раз.       Илья оттолкнулся. Смена направления. Чоктау. Твиззлы — двойные, левая нога, правая нога. Он чувствовал, как мышцы горят, как ноги начинают дрожать, но заставил себя держать.       — Дальше, — сказал отец. — Теперь серпантин. Три дуги в одну сторону, три в другую. На внешнем ребре. Чтобы я видел четкую смену.       Илья перестал думать и запоминать происходящее. Он просто механически выполнял задания, не осознавая ни ошибок, ни того, как их исправить. Действовал только на мышечной памяти. Понимал, что так нельзя, но не мог по-другому, иначе произошло бы что-то страшное — в носу и без того щипало.       — Хорошо. Закончили, — недовольно отчеканил отец спустя час.       Слова отца повисли в воздухе, и Илья даже не обернулся. Просто поехал к выходу со льда, не дожидаясь, пока он скажет что-то еще. Лезвия коньков заскрежетали по пластиковому покрытию, и этот звук прошел сквозь зубы, сквозь челюсть, ударил куда-то в затылок.       В раздевалке было тихо и пусто. Все уже ушли, оставив после себя влажные следы от коньков на полу и скомканное полотенце на скамейке. Илья смотрел на это полотенце и чувствовал, как внутри поднимается глухая, беспричинная злоба. Ну какого хрена нельзя повесить нормально? Крючок же есть. Рядом. Специально для этого. Он сел на скамейку. Стянул коньки. Обычно он делал это аккуратно, но сейчас просто рванул шнуровку, чувствуя, как пальцы не слушаются, как ногти скребут по шнуркам, как те затягиваются в узлы, которых он не завязывал. Блять.       Правый конек поддался первым. Илья стянул его, швырнул на пол. Металлический стук лезвия о кафель прозвучал резко, слишком громко в пустой комнате. Левый не сдавался. Шнурок, тот самый, с которым он уже возился утром, снова разлохматился, и металлический наконечник — второй за сегодня — отлетел куда-то под скамейку.       — Твою мать, — прошипел Илья, дергая за конец.       Шнурок не поддавался. Он застрял в каком-то чертовом люверсе, и теперь Илья сидел, согнувшись, сведя лопатки, чувствуя, как спина ноет после неудачного приземления, и просто дергал. Дергал, пока не понял, что сейчас сломает что-нибудь.       Он замер. Выдохнул. Взял себя в руки, распутал узел, стянул конек. Поставил его рядом с правым. Посмотрел на них. Оба выглядят так, будто их жевали и выплюнули. Как и он сам.       Носки были влажными. Он стянул их, скомкал, кинул в сторону сумки. Промахнулся. Носки упали на пол, один закатился под скамейку, где уже лежал злосчастный наконечник. Илья смотрел на него, торчащий из-под ножки скамейки, и думал о том, что если сейчас не соберет все силы, то начнет орать на эту скамейку. На пустую, неодушевленную скамейку.       Он встал. Ноги затекли в коньках, и теперь, босыми ступнями на холодном кафеле, он чувствовал каждую косточку. Сделал шаг к сумке. Наступил во что-то мокрое. Эндрю, видимо, пролил воду из бутылки и не вытер. Лужица растеклась по плитке, и Илья наступил прямо в нее, ощутив, как холодная влага размазывается между пальцами.       Он достал из сумки сухие носки, сел обратно на скамейку. Надел один. Второй. Пока надевал, задел пальцем край скамейки — костяшкой, той самой, что уже болела после пореза. Боль вспыхнула. Илья замер, закрыл глаза, сжимая и разжимая кулаки.       Спокойно. Ты просто надеваешь носки. Это не может тебя бесить. Это просто носки. Просто. Носки.       Он открыл глаза. Второй носок был надет криво — пятка съехала набок, давила на подъем. Илья стянул его, надел заново. Теперь правильно. Но ощущение, что что-то не так, осталось. Какая-то складка, какая-то невидимая соринка, которая будет тереть, напоминать о себе.       Ладно. Уже похуй.       Он достал кроссовки. Поставил рядом. Обулся. Шнурки на кроссовках, конечно, тоже решили сегодня жить своей жизнью — один оказался короче другого, и когда Илья завязал их, бантик съехал набок, асимметричный и кривой.       Илья смотрел на этот бантик. Пять секунд. Десять. Потом резко развязал оба и завязал заново, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, чтобы не заорать. Получилось лучше. Не идеально, но лучше.       Он встал. Накинул куртку. Молния заела. Илья дернул. Молния не поддалась. Дернул сильнее. Собачка впилась в палец, защемила кожу, и это стало последней каплей.       — Да ёбаный в рот! — он ударил кулаком по скамейке, и та дернулась, с грохотом сдвинувшись на несколько сантиметров.       Боль в пальце пульсировала. В кулаке — тоже. В груди было тесно, душно, хотелось разорвать эту куртку, снять ее, сжечь, забыть, что она вообще существовала. Но он просто выдохнул. Медленно, через силу. Посмотрел на молнию. Потянул спокойно, ровно, чувствуя, как собачка медленно, со скрипом, но ползет вверх.       Готово.       Илья сунул руки в карманы. В правом кармане оказалась пустая упаковка от пластыря. Та самая, из которой он доставал утром. Илья сжал ее в кулаке, чувствуя, как хрустит фольга, как она вминается в ладонь острыми краями. Выбросить? Надо выбросить. Но мусорки в раздевалке нет, она в коридоре, а идти в коридор — это лишние шаги, лишнее движение, лишнее действие, на которое у него нет сил.       Он сунул упаковку обратно в карман. Потом выбросит. Потом. Когда-нибудь потом.       Сумка. Ее надо собрать. Коньки — в чехлы. Чехлы — в сумку. Носки мокрые — в пакет.       Вещи он запихал в сумку без разбора, как попало. Чехлы для коньков застегнул криво — один конек высовывался наружу, лезвие блестело в тусклом свете раздевалки. Илья посмотрел на него и подумал, что ему абсолютно все равно. Пусть высовывается. Пусть режет что-нибудь. Пусть мир горит синим пламенем.       Он закинул сумку на плечо. Ремень соскользнул, потому что он надел его только на одно плечо, и сумка с глухим стуком упала обратно на скамейку.       — Сука, — прошептал Илья, чувствуя, как слезы подступают к глазам не от грусти, а от всепоглощающей, выматывающей ярости.       Он подхватил сумку, надел нормально, на два плеча, как рюкзак. Выпрямился. Взял бутылку с водой, которую забыл допить. Крышка закручена слишком туго. Он пытался открутить ее три секунды, потом просто сунул бутылку в боковой карман сумки, даже не пытаясь больше. Выходя из раздевалки, он задел плечом дверной косяк. Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы напомнить: ты здесь, ты существуешь, и даже стены против тебя сегодня. В коридоре было пусто и тихо. Где-то в конце этажа гудели трубы, монотонно, назойливо, как комар над ухом. Илья прошел мимо мусорки, и только тут вспомнил про упаковку от пластыря. Достал. Кинул. Промахнулся. Упаковка упала на пол, рядом с урной, белая, мятая, прямо на гладком кафеле.       Илья смотрел на нее. Стоял и смотрел.       Поднять? Это же одна секунда. Нагнуться, поднять, кинуть нормально. Одна. Секунда.       Он не поднял. Развернулся и пошел к выходу, чувствуя, как эта белая точка остается у него за спиной, как она жжет между лопаток, как становится символом всего, что он не сделал, не доделал, не довел до конца.       На улице воздух показался свежим, но не освежающим. Скорее — острым. Он резал горло, когда Илья сделал глубокий вдох. Машина стояла на парковке, и он направился к ней, чувствуя, как каждый шаг дается через силу.       Ключи. Где ключи?       Он похлопал по карманам куртки. Правый — пусто. Левый — пусто. Внутренний — тоже пусто. Сумка. Он поставил сумку на асфальт, расстегнул, запустил руку внутрь, перебирая мокрые носки, чехлы, футболку, какую-то бумажку. Ключей не было.       Сердце ухнуло куда-то вниз. Он перерыл все. Еще раз. Еще. Встал, выдохнул, закрыл глаза. Вспомнил. Они остались в раздевалке. На скамейке. Рядом с ебучим полотенцем.       Он развернулся. Пошел обратно. Каждый шаг по парковке, по ступенькам, по коридору был наполнен такой тяжелой, вязкой ненавистью к самому себе, что хотелось выть. Раздевалка. Дверь не закрыта — он не закрыл, потому что спешил, потому что хотел уйти, потому что думал о чем угодно, только не о том, чтобы закрыть за собой чертову дверь. Ключи правда лежали на скамейке. Прямо на том месте, где он сидел. Блестели на свету.       Илья взял их. Сжал в кулаке так, что железо впилось в ладонь. Посмотрел на скамейку, на пустую упаковку от энергетика, которую он только что не заметил, валяющуюся под скамейкой. Он мог бы убрать. Мог бы поднять. Мог бы. Но он просто развернулся и вышел, оставив эту раздевалку такой, какая она есть. Пусть горит. Пусть все горит.       В машине он сел, закрыл дверь и просто уронил голову на руль. Гудок загудел коротко, резко, и этот звук показался ему самым честным, что он издал за сегодня.       Он сидел так минуту. Или пять. Или десять. Потом поднял голову, вставил ключ в зажигание. Двигатель завелся не с первого раза — со второго. Еще одна мелочь. Еще один удар по уже разбитому. Выезжая с парковки, он нажал на тормоз резче, чем нужно, и бутылка с водой вылетела из бокового кармана, покатилась по полу, ударилась о педали, застряла где-то под сиденьем.       Илья не стал ее доставать.       Спустя полчаса он сидел на диване в гостиной, поджав ноги, и в голове было пусто и шумно одновременно. Тело гудело после тренировки, ныли мышцы, ныла спина, ныл порезанный палец. Он смотрел в потолок, слушал, как кошки гремят мисками.       И зачем он только поехал на эту тренировку? Чтобы отец смотрел на него так, будто он никто? Чтобы сделать три херовы дорожки и выебать себе все нервы? Он провел рукой по лицу. Пальцы почему-то все еще пахли хлоркой и металлом.       Надо снять напряжение. По-нормальному. По-человечески.       Он достал телефон и пролистал контакты. Много имен, которые он вносил, даже не запоминая лиц. Обычно это помогало. Написать «what's up?», встретиться, перекинуться парой фраз, а потом просто вырубить мозг на час. Никаких разговоров. Никаких чувств. Просто тело, просто разрядка, просто забыть, что ты вообще существуешь. Он открыл диалог с Эмили. Она вообще откуда? Илья пролистал короткую переписку и попытался вспомнить. Не суть. Пальцы зависли над клавиатурой.

quadg0d

i feel blue. let's meet baby

      Стандартно. Работает всегда.       Но он не отправил, потому что отвлекся на лицо Пети, пришедшее в голову.       Илья сжал телефон в руке. Выдохнул через нос. Ну нет. Только этого не надо. Он уже пробовал. Он уже знает, как это работает. Он может быть с кем угодно, делать что угодно, но в самый неподходящий момент — в темноте, в полубреду, когда мозг отключается и тело действует на автомате — он ловит себя на том, что представляет не ту, кто под ним. А того, кто стоит на коленях на льду в черном костюме, с цепью, со стальным взглядом, с этим его спокойным, тяжелым голосом.       Илья отшвырнул телефон на диван. Встал. Прошелся по комнате. Кошки подняли головы, проводили его взглядами, но он даже не заметил.       Не надо. Просто не надо. Найди кого-нибудь. Любого. Лишь бы не думать.       Он снова взял телефон. Открыл Инстаграм. Пролистал сторис. Изабо на тренировке. Алиса с подругами. Кто-то в кафе. Какой-то знакомый парень гуляет. Никто не ответит сейчас, никто не захочет трахаться в одиннадцать вечера в будний день, хотя с Алисой и Изабо он бы не хотел ложиться в койку. Нет, они привлекательные, несомненно, просто не хотелось бы потом разгребать последствия секса с близко знакомыми.       А Петя… Петя наверняка тоже дома. Может, читает свои книжки, или смотрит что-то скучное, или пьет Эрл Грей, или с Владом. Блять. Как обычно. А Илья не мог перестать думать о том, как Петя стоит на коленях на льду.       Илья снова открыл видео, которое ему присылал Петя. Ему вообще ужасно льстило то, что он один из первых увидел эту программу. Петя высокий. Илья бы даже сказал статный. Плечи развернуты, спина прямая, ни одного лишнего движения. Он скользит по льду, как нож по маслу, и в этом есть что-то гипнотическое. Обвивает свою шею цепью. Смотрит вниз, в лед, но кажется, что он смотрит прямо в душу. Покорный. Сильный. Несгибаемый.       Илья задержал дыхание и дернулся.       Он перемотал. Посмотрел снова начало. Петя стоит на коленях. Это унизительно, но в этом есть сила. В этом есть что-то такое, от чего у Ильи пересыхает во рту и становится тесно.       — Блять, — прошептал он, откидываясь на спинку дивана.       Пальцы нажали кнопку вызова, прежде чем мозг успел придумать причину. Гудки. Сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожат — от напряжения, от предвкушения, от того, что он делает что-то запретное, что-то, за что ему должно быть стыдно, но стыд придет потом, а может, и вообще не придет. Сейчас только ноющее, горячее ожидание.       — Hi? — голос Пети звучал спокойно, чуть хрипловато, будто он только что оторвался от книги или задремал.       Илья прикрыл глаза и облизал пересохшие губы. Голос Пети прошел по позвоночнику, опустился ниже, растекся теплом по животу.       — Sup, — сказал Илья. Голос прозвучал нормально. Собранно. Он надеялся, что Петя ничего не заметит.       — Did something happen?       — No, nothing, just… — он замолчал, лихорадочно соображая, что можно спросить. — I have a question.       — A question? — переспросил Петя, и Илья счел в его голосе легкую настороженность. В его пиздецки привлекательном голосе.       — About… — Илья замялся. — About the combination. The step sequence. The one with the twizzles.       — The one with the twizzles? — Петя повторил, явно пытаясь вспомнить. — You mean the choreographic sequence from the short program?       Илья ничего не имел в виду. Он не помнил программ Пети. Никаких, кроме той с цепью.       — Yeah. That one. — Илья прикрыл глаза, позволяя голосу Пети течь сквозь него. — I was watching it today. Couldn't figure out the entry.       — The entry? — Петя хмыкнул коротко и низко. Этот звук — не смех даже, просто выдох — прошел сквозь динамик, и у Ильи перехватило дыхание. Он чувствовал, как кожа покрывается мурашками, как волоски на руках встают дыбом. От звука. Просто от одного звука. — Ilia, you did that sequence like a hundred times. You landed it clean.       — I know. But today I fucked it up. All of it. — Илья провел рукой по лицу. — Dad said I looked like a beginner.       Возникла пауза. Илья слышал, как Петя дышит. Ровно и спокойно. Интересно, как бы ощущалось слышать его дыхание ближе? Может, он тоже лежит. Может, в темноте. Может, смотрит в потолок так же, как Илья сейчас.       — You're being hard on yourself, — сказал наконец Петя. — You always do this. One bad practice and you act like your career is over.       — It's not one bad practice. It's every practice this week.       — Then maybe you need rest, not analysis.       — Maybe I need to hear someone talk, — вырвалось у Ильи раньше, чем он успел подумать.       Петя замолчал. Надолго. Илья закусил губу, чувствуя, как по спине ползет холод. Боже. Пожалуйста. Пускай он останется и не сбросит звонок.       — Talk about what? — спросил Петя медленно. Голос стал тише. Осторожнее.       — I don't know. Anything. — Илья постарался звучать беззаботно. — The sequence. The twizzles. Tell me how you do it. Your entry is cleaner than mine.       — My entry is cleaner because I don't rush it, — Петя говорил, и в его голосе появилась знакомая нотка. Илья обращал много внимания на его голос. — You always rush the first twizzle. You want speed, but you lose the… i don’t know. You need to—       Илья слушал. Он не слушал слова и не думал о том, что Петя почему-то прямо сейчас критикует его. Возможно, он сам позволил это делать. Он слушал голос — низкий, размеренный, с этой блядской легкой хрипотцой, которая появлялась, когда Петя уставал. Голос тек, ровный и теплый, заполняя темноту комнаты, обволакивая, успокаивая, возбуждая.       Он расстегнул джинсы. Медленно. Почти неосознанно. Пальцы двигались сами, тело знало, что ему нужно, даже если мозг сопротивлялся. Тело всегда знало.       — …so when you enter the twizzle, you need to feel the outside edge first. Don't just throw your weight into it. You know what I mean?       — Yeah, — выдохнул Илья. — Outside edge first.       Илья услышал шорох — может, Петя откидывался на подушку, может, переворачивался на спину. Он представил это. Представил Петю в его квартире, в темноте, в постели. Высокого, расслабленного, сонного. Разница в размерах. Петя выше. Шире. Тяжелее. Если Петя встанет рядом, Илье нужно будет поднять голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Если Петя обнимет — руки сомкнутся за его спиной, сомкнутся легко, потому что Петя большой, потому что Петя сильный, потому что Петя может держать его, удерживать, не давать упасть.       Илья провел ладонью по бедру. Медленно. Не решаясь подняться выше. Еще рано.       — Exactly. And your arms, — Петя вдруг прервался.       Руки. О да, да, руки. Илья думал. Илья много думал о том, какие ужасно красивые руки у Пети. Аристократичные, как и весь он. У него длинные пальцы, аккуратные фаланги и ногти, а еще выступающие вены, особенно заметные на видео с тренировок. Интересно, насколько он сильнее?       — Wait, are you writing this down?       — What?       — Are you taking notes?       — No, I'm just… listening, — Илья сжал зубы, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Keep talking.       Петя помолчал секунду. Илья дернул коленкой и раздвинул ноги шире, приспустил джинсы. Неудобно.       — Okay, — сказал он медленно. — So the arms. You need to keep them controlled. When you rush, your right arm drops and your whole axis shifts.       — Last week was… different, — Илья выдохнул громче, чем хотел.       — Different how?       — I don't know. Just… different. Keep going.       — I'm running out of things to say about twizzles, — Петя хмыкнул. — You want me to analyze the spin combination too?       — Tell me about the program. The one. The choreographic sequence with the—       Он остановился. Чуть не произнес это вслух. Цепь. Момент, когда ты опускаешься на колени, свет падает на цепочку, и ты выглядишь как персонаж из эротического сна.       — With the what? — спросил Петя.       — With the… step sequence. The final one. When you… when you finish at center ice.       — Center ice?       — Yeah, — выдохнул Илья, и это «да» прозвучало слишком эмоционально. — That one.       — What about it?       — Just… describe it. Tell me how you do it. The entry. The positioning. Everything.       Петя засмеялся. Этот смех прошел по спине Ильи, опустился ниже, заставил сжаться все внутри.       — You're weird tonight, you know that? Are you drunk again?       — No! I'm not high!       — Okay. I don't understand why you're asking if you already know this. The knee slide. The entry comes after the final twizzle sequence. You need to hit the outside edge hard, then drop. The timing has to be exact because the music—       Илья перестал понимать слова снова. Он слушал Петю. Как он понижается на паузах, как иногда тянет гласные, когда вспоминает детали, как его дыхание становится чуть глубже, когда он объясняет что-то сложное. Илья коснулся своего члена и тратил все силы, чтобы не издавать звуки. Прикусил губу, сразу же слизывая кровь. Каждый вдох выходил тяжелее, и он надеялся, что Петя спишет это на усталость. На то, что Илья только с тренировки. Если Петя перестанет говорить, то услышит все.       — …so the knee hits the ice on the downbeat, and then you hold it for two counts before the transition. The key is to keep your back straight, don't collapse into the slide. I see so many guys just fall into it, but it's supposed to be controlled. It's supposed to look like—       Илья представлял, что Петя стоит над ним. Сейчас. Здесь. В темноте. Смотрит сверху вниз. Видит его — раскрасневшегося, сбитого, с расстегнутыми и спущенными джинсами, с рукой, замершей на полпути. Представляет, что Петя наклоняется, берет его за запястье, сжимает — сильно, так, что кости скрипят — и говорит: «Я не разрешал».       От этой мысли у Ильи темнеет перед глазами.       Больше он не сдерживался. Дождался, пока Петя продолжит говорить, и рука словно сама по инерции начала двигаться быстрее, в такт дыханию и голосу Пети.       — Ilia, — Петя сказал это имя, и оно прозвучало иначе, чем когда-либо прежде. Ниже. Тяжелее. С каким-то требованием, которого он не планировал. — What are you doing?       — Nothing.       Ложь. Прозрачная, неприкрытая ложь. И Петя слушал эту ложь, слушал дыхание, которое становилось все глубже, все быстрее, и чувствовал, как его собственное тело начинает откликаться. Как кровь приливает туда, куда не должна приливать, когда ты слушаешь, как твой… кто-то делает это в трубку. Как дыхание сбивается, становится неровным, прерывистым.       Он закусил губу. Вдавил зубы в мягкую ткань, пытаясь болью вернуть себе контроль. Это грех. Это грех. Это грех.       Но губы уже приоткрылись, потому что дышать стало трудно, потому что воздух в комнате стал слишком горячим, потому что в ушах был только этот звук — влажный и ритмичный. Петя представил, что он там. Рядом. Что он видит Илью — раскрасневшегося, сбитого, с расстегнутыми джинсами, с этой его тонкой шеей, запрокинутой назад, с кадыком, который двигается при каждом тяжелом вдохе. Он представил, что его рука лежит на этой шее. Что он чувствует пульс под пальцами — быстрый, испуганный, живой. Что Илья смотрит на него снизу вверх — такой маленький, такой злой, такой красивый, что у Пети перехватывает дыхание.       — Ilia, — Петя говорит снова, и в его голосе уже нет вопроса. Есть понимание. Тихая, растерянная уверенность. — Are you—       Илья не дал ему закончить.       Звук, который раздался в динамике, был похож на удар. Или на падение. Или на то, как что-то тяжелое, долго сдерживаемое, наконец ломает все преграды. Это был стон — глухой, протяжный, до кончиков пальцев неприличный. Илья стонал в трубку, и в этом стоне не было стыда. Не было попытки скрыть. Только чистое, неприкрытое удовольствие, которое Петя вызвал. Которое Петя создал. Просто своим голосом. Просто тем, что говорил о твиззлах и ребрах, о том, как держать спину и не заваливаться на выезде.       Петя почувствовал, как что-то обрывается внутри него.       Он не молился. Не перекрестился. Не прочитал про себя «Отче наш», как делал всегда, когда чувствовал, что греховные мысли заходят слишком далеко. Он просто лежал, сжимая телефон в руке, и слушал, как Илья приходит в себя. Как его дыхание постепенно становится ровнее, тише, спокойнее.       И понял, что сам он не дышит.       Он сделал вдох — глубокий, хриплый, и понял, что этот вдох пахнет грехом. Что все его тело натянуто, как струна, что в паху тяжело и тесно, что он возбужден. Возбужден от того, что Илья Малинин, ебучий Бог квадов и искушение в одном лице, кончил, слушая его голос.       Это неправильно. Это грех. Это то, за что горят в аду.       Но Петя не мог заставить себя нажать на отбой.       А Илья почувствовал волну, накрывшую с головой — яркую, горячую, нестерпимую. Он выгнулся на диване, зажмурился, чувствуя, как все тело сжимается в одной точке, а потом разжимается, рассыпается на миллион осколков. Стон вырвался из горла сам — глухой, протяжный и до пошлости неприличный. Илья не пытался его подавить. Не хотел. Он замер. Дышал тяжело, открытым ртом, чувствовал, как сердце колотится где-то в висках, как ладонь лежит на животе, как по спине течет пот. В комнате тихо. Только его дыхание — и дыхание Пети в динамике.       Которое изменилось.       Илья услышал это сразу. Дыхание Пети стало глубже. Не такое ровное и спокойное, как минуту назад. Оно сбилось. Совсем чуть-чуть, но Илья улавливал эту разницу — каждый вздох длиннее, каждая пауза короче. Петя не сбросил звонок.       Илья открыл глаза и молча смотрел в потолок, прислушиваясь. В трубке тишина, не та, которая бывает, когда человек ушел. Та, которая бывает, когда человек слушает.       Петя все еще здесь.       Илья чувствовал, как по губам расползается медленная, ленивая улыбка. Он бы показал ее только Пете.       А Петя?       — So what's next about the step? — спросил Илья.