Целую вечность целую

      Петя лежал в темноте и боялся пошевелиться.       Телефон остыл на подушке рядом с ухом. Экран погас. Разговор закончился не потому, что кто-то решительно нажал на отбой — просто Илья уснул, когда Петя, не найдя в себе силы как-то прокомментировать происходящее, продолжил говорить про дорожки шагов и ребра лезвий коньков. Он сам не понимал, что несет и для чего продолжает рассказывать такие бессмысленные вещи. Петя слушал его дыхание, пока оно не стало единственным, что существовало в мире. А потом тишина стала слишком громкой, и он нажал на красный круг на экране сам.       Сбросил.       И теперь лежал, глядя в потолок, и не мог заставить себя пошевелиться. Потому что движение — любое — означало бы, что он принимает то, что произошло. А он не принимал. Не мог. Не имел права.       На стене висела икона. Петя не смотрел на нее, но знал, что она там. Знал каждую трещинку на окладе, каждый блик от лампадки, которую зажигал перед сном. Лампадка горела. Маленький теплый огонек, который должен был напоминать о присутствии чего-то большего.       Сейчас огонек напоминал о другом. О том, что кто-то смотрит. Всегда смотрит.       Петя закрыл глаза, но веки не принесли темноты. Изнутри светилось что-то красное, стыдное, живое. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, вдохнул запах собственного пота, оставшегося на наволочке, — и замер, потому что этот запах пахнул грехом. Пахнул тем, что он сделал. Тем, что он позволил себе сделать. Тем, что он не остановил себя, когда мог.       Господи.       Слово пришло само, выдохнулось в подушку, потерялось в ткани. Не молитва и даже не просьба. Это было просто имя, которое он произносил тысячи раз, когда было страшно, когда было стыдно, когда он не знал, что делать. Сейчас он знал, что делать. Надо было встать на колени. Надо было прочитать «Отче наш». Надо было просить прощения. Надо было обещать, что этого не повторится.       Но Петя не вставал. Не читал. Не просил. Не обещал.        Потому что врать перед Богом было страшнее, чем молчать.       Он перевернулся на спину. Руки вдоль тела, как учили в детстве — крестом, чтобы не согрешить во сне. Но он уже согрешил. Не во сне. Наяву. С открытыми глазами. С телефоном в руке, когда не сбросил звонок сразу же, как подумал об этом. С Ильей в ушах.       С Ильей.       Петя произнес это имя про себя — и вздрогнул, потому что оно прозвучало в голове иначе, чем раньше. Раньше он запрещал себе произносить его вот так — отдельно, с паузой, с задержкой дыхания. Раньше он прятал это имя между другими, вставлял в предложения, чтобы оно не стояло одно. «Илья сказал», «Илья скинул фото кошек», «Илья злится». Всегда в контексте. Всегда в компании других слов. Никогда — просто «Илья». Потому что просто «Илья» — это слишком много и громко. Слишком похоже на то, что он не мог себе позволить.       А сейчас он позволил. Не имя — то, что было с этим именем связано.       Петя открыл глаза. В потолке была трещина, которую он давно собирался зашпаклевать. Она тянулась от люстры к углу, тонкая, едва заметная. Он смотрел на нее и думал о том, что вчера в это же время он читал книгу. Обычную книгу. «Портрет Дориана Грея». А до этого пил чай. Обычный чай, с ромашкой, потому что ромашка успокаивает. А до этого думал о том, что завтра тренировка, и нужно не забыть взять с собой скакалку.       Он жил обычную жизнь. Правильную, размеренную, безопасную.        А теперь он лежал в темноте и не мог дышать ровно, потому что в ушах все еще звучал стон Ильи. Не громко. Совсем тихо — на границе слышимости. Но Петя слышал его так, будто это происходило здесь, рядом, на его подушке.       Он зажмурился, пытаясь выдавить этот звук из головы. Не выходило.       Тогда он попробовал представить что-то другое — икону, лампадку, отца Николая, который в прошлом году исповедовал его и сказал: «Молодой человек, вы слишком много думаете. Меньше думайте, больше молитесь». Петя тогда кивнул и согласился. И попытался меньше думать. И не получилось. Потому что думать — это было единственное, что он умел по-настоящему хорошо. Думать, анализировать, раскладывать по полочкам, находить причину и следствие.       Сейчас он пытался найти причину.       Почему он не сбросил звонок? Почему не нажал на красную кнопку в ту секунду, когда понял, что Илья делает? Почему продолжал слушать? Почему не сказал «прекрати»? Почему не прочитал молитву, которая всегда помогала отогнать наваждение?       Почему он вообще взял трубку? Уже поздно. Илья не должен был звонить в такое время. Илья не должен был звонить с глупыми вопросами о программе, которую, должно быть, знает наизусть. Илья не должен был вообще звонить — ни сегодня, ни вчера, ни когда-либо, если Петя хочет сохранить то, что осталось от его правильной жизни.       Но Илья позвонил. И Петя взял трубку. Не подумав. Сразу. На втором гудке. Как будто ждал.       А может, и правда ждал?       Петя сел на кровати, свесил ноги на пол. Холодный паркет отрезвил — но не до конца. Он не мог до конца, потому что конец был где-то там, в телефоне, в голосе Ильи, в том звуке, который Петя не мог забыть, сколько бы ни пытался.       Он встал. Прошелся по комнате. Три шага туда, три обратно. Клетка. Его комната была клеткой, которую он выбрал сам. Маленькая, сейчас особенно тесная, с иконами и стопкой книг на столе. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы напомнить о том, кем он не должен был хотеть стать.       Он остановился перед иконой. Лампадка горела ровно, масло тихо потрескивало. Лик смотрел на него — спокойный, всепрощающий, далекий. Петя смотрел в ответ, и впервые за долгое время ему было нечего сказать. Раньше он приходил сюда с мыслями. С просьбами. С благодарностями. С обещаниями. Сейчас он стоял и молчал, потому что все слова, которые он мог произнести, были ложью.       «Прости меня» — но он не знал, хочет ли прощения.       «Я больше не буду» — но он знал, что будет. Если Илья позвонит снова. Если Илья скажет «keep talking» — он будет говорить. Потому что не может не говорить и не слушаться его. Потому что голос Ильи — это единственное, что заставляет его сердце биться быстрее, а все остальное — его вера, его правила, его обещания — замедляется, становится неважным, исчезает.       «Отче наш, иже еси на небесех» — он начал шепотом, и слова потекли сами, как вода по старому руслу. Но на середине он сбился, потому что понял, что не вкладывает в них смысла. Он просто произносил абсолютно пустые звуки.        Петя замолчал, опустил руки, посмотрел на икону.       — Я не знаю, что со мной, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я знаю, что это грех. Я знаю, что я должен просить прощения. Я знаю, что я должен встать на колени. Я знаю, что я должен обещать, что этого не повторится. Но я не могу обещать. Потому что это будет ложь. А лгать Тебе — хуже, чем согрешить.       Он замолчал. В комнате было тихо — только лампадка потрескивала. Петя ждал ответа, которого не могло быть. Не потому, что Бога не было. А потому, что Петя не был уверен, что хочет его услышать.       Он вернулся в кровать, лег на спину, положил руки вдоль тела. В темноте снова появился Илья. Не на диване — на льду. В черном костюме, который подчеркивал его тонкую талию и острые лопатки. Илья скользил по льду, и Петя знал каждое его движение, потому что смотрел слишком много. Смотрел, когда Илья не знал об этом. Смотрел, когда должен был смотреть на других фигуристов. Смотрел, когда должен был молиться.       Он запрещал себе это. Он говорил себе: это просто восхищение техникой. Ты ценишь его прыжки. Ты ценишь его скольжение. Ты ценишь его как спортсмена. Ничего больше.       Но теперь, после того, что произошло, ложь стала слишком очевидной даже для него самого.       Петя перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Он думал о том, что ему нравится голос Ильи. Не просто нравится — он действует на него физически. Петя знал это и раньше, но не позволял себе признаваться. Он списывал на усталость. Но сегодня иллюзия рухнула. Потому что он возбудился от голоса. От того, как Илья дышит. От того, что Илья кончил, слушая его. И Петя кончил тоже.       Петя закрыл глаза и почувствовал, как к лицу приливает жар. Не от возбуждения — от стыда. Наконец-то. Стыд пришел. Тяжелый, липкий, как смола. Он облепил его с головы до ног, не давал дышать, не давал думать ни о чем, кроме одного: что скажет батюшка? Что скажет мама? Что скажут те, кто знает его как правильного, верующего, благочестивого Петю, который никогда не пропускает воскресную службу и помогает в приюте для бездомных?       Они не узнают. Он не расскажет. Но они узнают, если посмотрят ему в глаза. Потому что в его глазах теперь будет это — знание того, что он слаб. Что он падок. Что он способен на то, что всегда считал мерзостью.       Но было ли это мерзостью?       Петя открыл глаза, посмотрел на тени от лампадки на стене. Они дрожали, плясали, жили своей жизнью. Он думал о том, что Илья — мужчина. И он — мужчина. Двое мужчин. Это запрещено. Он знал это из Писания.

«Не ложитесь с мужчиною, как с женщиною: это мерзость»

      Книга Левит, глава восемнадцатая, стих двадцать второй. Он знал цитату наизусть. Он приводил ее в спорах с собой, когда сомневался. Но сейчас он не спорил. Сейчас он просто думал.       А что, если он не хочет ложиться с Ильей как с женщиной? Что, если он вообще не хочет с ним лежать? Что, если он хочет другого — не секса, не того, что обычно подразумевают под этим словом? Что, если он хочет просто быть рядом? Слышать его голос? Видеть, как он смеется? Чувствовать, как его рука касается его плеча, когда Илья просит оценить новый прыжок?       Это грех? Чувствовать тепло, когда кто-то улыбается тебе? Это грех — хотеть, чтобы этот кто-то был рядом, когда ты просыпаешься? Это грех — представлять, как он сидит на твоей кухне в растянутой футболке и пьет энергетик из жестяной банки?       Петя не знал. Он никогда не знал. Потому что все, чему его учили, делило мир на черное и белое, на грех и добродетель, на правильное и неправильное. А здесь была серость. Бесконечная, тягучая серость, в которой он тонул.       Он взял телефон. Экран вспыхнул, ослепил. Часы показывали начало второго. Ни одного сообщения. Илья уснул. Илья спит и не думает о грехе. Илья не верующий. Илье не перед кем стоять на коленях в темноте. Илье не нужно объяснять Богу, почему он… Ладно.        Петя открыл диалог. Пальцы зависли над клавиатурой. Он хотел написать: «Ты спишь?» — и не написал, потому что это было бы ложью. Ему не нужно было знать, спит ли Илья. Ему нужно было знать, думает ли Илья о нем. Сейчас. В эту секунду. Так же, как Петя думал о нем.       Он закрыл диалог. Открыл браузер. Пальцы сами набрали: «помыслы блудные как бороться». Тысячи ссылок. Он читал их раньше. Знал наизусть. «Отсекай помысел в самом начале, не давай ему войти в сердце». «Читай Иисусову молитву». «Кланяйся до земли». «Беги от соблазна, не стой на месте».       Он перечитал. Закрыл. Открыл снова. Закрыл.       Ничего из этого не работало. Потому что помысел приходил не извне. Он был внутри. Он был частью его. Он рос в нем, и Петя душил его, заливал молитвами, забивал работой, заматывал бинтами — а он все равно рос. Толстый, корявый и ужасно живучий.       И сегодня ночью этот росток пробил асфальт.       Петя положил телефон на тумбочку экраном вниз. Повернулся на спину и закрыл глаза. В темноте перед ним снова был Илья — но уже не на льду. На диване. С закрытыми глазами. С откинутой головой. С рукой, которая двигалась в том самом ритме, который Петя слышал в трубке.       Петя не отгонял этот образ. Не читал молитву. Не крестился. Просто смотрел. Позволял себе смотреть. В первый раз за все время — без сопротивления, без чувства вины, без попытки задушить это в зародыше.       Он подумал: а что, если Бог не запрещает это? Что, если те, кто переводил Писание, ошиблись? Что, если слова «мужеложество» не было в оригинале? Что, если все эти годы он боялся того, чего бояться не нужно?       Он тут же испугался этой мысли. Она была хуже, чем образ Ильи. Образ можно было отогнать. Мысль — нет. Мысль была ересью. Он не имел права пересматривать Писание. Не имел права сомневаться. Не имел права искать лазейки, чтобы оправдать свой грех.       Грех. Он снова назвал это грехом. Но в голосе, которым он произнес это слово про себя, не было уверенности. Было сомнение. Страх. И тихая, запретная надежда — а вдруг нет?       Петя перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. Ему хотелось плакать, но слезы не шли. Он был слишком сухим, слишком выжженным изнутри. Годами он выжигал в себе то, что считал неправильным, и теперь внутри была пустыня. А в этой пустыне вырос один росток — Илья.       Он думал об Илье и о том, что тот не верующий. Не ходит в церковь. Не молится. Не исповедуется. Не просит прощения за то, что делает. Илья живет так, как хочет. Делает то, что хочет. Трахает, наверное, тех, кого хочет. И не чувствует стыда. Совсем.       Петя завидовал этому. Белой, горячей завистью, которую не смыть молитвой. Он хотел быть таким. Свободным и бесстыдным. Не думающим о том, что скажет батюшка, что скажет мама, что скажет Бог. Он хотел просто взять и позвонить Илье без предлога. Просто сказать: «Я хочу тебя слышать». Просто приехать к нему. Просто остаться.       Но он не мог. Потому что если он это сделает, то рухнет все, что он строил. Его вера. Его семья. Его представление о себе. Он перестанет быть Петей, который всегда поступает правильно. Он станет кем-то другим — тем, кого он боялся всю жизнь.       А кто сказал, что Илья ответит, даже если сейчас он отвечает?       Он снова подумал об Илье. Об Илье в церкви. Стоял у свечного ящика, крутил в руках зажигалку, смотрел на иконы с тем же выражением, с каким смотрел бы на Петю — насмешливым, возможно требовательным, бесстыдным. И Петя подошел к нему, взял за руку — длиннопалую, с выступающими венами — и хотел сказать: «Здесь не место твоим шуткам». Но вместо этого сказал: «Я думал о тебе».       Он проснулся от того, что лампадка погасла. В комнате было темно. Часы показывали три ночи. Петя лежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как по спине течет пот, как в паху тяжело и тесно. Он не стал зажигать лампадку снова. Не стал молиться. Не стал ничего себе обещать.       Он просто лежал в темноте и впервые за много лет позволил себе думать. Не молиться. Не просить. Не каяться. Думать.       Он думал об Илье. О том, какой тот — злой, сломленный, бесстыдный, красивый. О том, что Илья выбрал его. Из всех людей, кому можно было позвонить, Илья позвонил ему. Не Эндрю. Не какой-нибудь девушке из списка контактов. Ему. Пете.       Илья выбрал его голос. Его голос заставил Илью кончить. Его.       Петя чувствовал, как внутри разворачивается что-то теплое, тяжелое, живое. Не любовь — рано для любви. Не влечение — с ним он жил годами. Что-то другое. Разрешение. Самому себе. На то, что он так долго запрещал.       Он знал, что будет завтра. Завтра Илья замолчит и больше не напишет. Может будет молчать неделю, может — две, может — вообще не напишет. Но он не знал, как отреагирует на все это сам. Не знал, как посмотрит на Илью. Не знал, что скажет. Не знал, сможет ли смотреть на него и не думать о том, что было сегодня.       Но сейчас, в темноте, с погасшей лампадкой, с иконой, которая стала просто картинкой на стене, он позволил себе не знать. Позволил себе просто лежать и думать об Илье. О том, какой тот есть. О том, что тот сделал с ним. О том, что он сам сделал.       И впервые за долгое время Петя не просил у Бога забрать это чувство.       Он чувствовал и не сопротивлялся, пока не уснул — тяжело, без снов, с именем Ильи на губах, которое он так и не произнес вслух.       Илья — непредсказуемый. Сегодня он может быть милым — прислать фото кошки, спросить, как прошла  тренировка, спросить… что-то такое. А завтра — игнорировать, отвечать односложно, на любую попытку разговора отвечать «ok» или «good», или просто ставить реакцию на сообщение, даже, наверное, не читая его. Петя не понимал этого. Он привык к линейности. К причинно-следственным связям. К тому, что если человек написал — значит, хочет говорить. Если не написал — не хочет. Но с Ильей это не работало. Илья мог не писать две недели, а потом прислать пять сообщений подряд — про прыжки, про отца, про то, что он устал, про то, что Миу-Миу спала у него на лице. А потом снова исчезнуть.       И Петя ловил себя на том, что ждёт его. Ждёт, когда Илья вынырнет из своей занятости, из своей усталости, из своей непонятной жизни — и напишет ему. Всегда ему.       Почему? Почему Илья выбрал его?       Петя чувствовал себя человеком, который пытается собрать пазл, но половина деталей — из другого набора, а инструкция написана на неизвестном языке. Он, сам не зная почему, был уверен: по-настоящему близко к себе Илья никого не подпускал. Он давал им касаться своей славы, своего тела, своего времени, но не себя. Илья всегда был на сцене, даже когда снимал коньки.       И от этого становилось и страшно, и невероятно грустно.       Петя хотел бы верить, что то, что происходит между ними — это не просто игра, не просто способ убить время для человека, у которого слишком много свободных ночей. Он хотел бы думать, что Илья тоже ищет… чего-то. Кого-то. Но как узнать, что у него на уме? Илья — не книга, которую можно открыть и прочесть. Он — лед. Твёрдый, холодный, скользкий. А под ним — вода, темная, глубокая, которую не разглядеть.       Он вдруг остро осознал, что, возможно, никогда не узнает Илью до конца. Что Илья может уйти в любой момент — просто перестать отвечать, исчезнуть, как будто его и не было. И это было самым пугающим. Не то, что Илья не откроется. А то, что Петя уже позволил себе надеяться, что однажды он это сделает.       Ты как запертая дверь. И я стою перед ней и не знаю, стоит ли ломиться или просто ждать, когда ты откроешь изнутри. Но я боюсь, что ты даже не знаешь, где у неё ручка.

***

      Илья открыл глаза и сразу понял, что что-то не так.       Не потому, что солнце било в незашторенные окна — он привык. Не потому, что Мисти топталась по его груди, требуя завтрак — это было каждое утро. Что-то было не так в самой ткани реальности, в том, как воздух в комнате казался слишком плотным, слишком тяжелым, будто кто-то сжал невидимый кулак вокруг его грудной клетки.       А потом он вспомнил.       Воспоминание ударило под дых, как падение с четверного, когда не успеваешь сгруппироваться. Резко. До хруста в позвоночнике. До тошноты. До холодного пота, который выступил на спине, хотя в комнате была комфортная температура.       Петя.       Илья сел на кровати так резко, что Миу-Миу, дремавшая у него в ногах, возмущенно мявкнула и спрыгнула на пол. Он не заметил. Он вообще ничего не замечал, кроме собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.       Блять. Блять. Блять.       Он сидел, обхватив голову руками, и пытался восстановить хронологию. Вчера был плохой день. Он устал. Он был на пределе. Потом он захотел расслабиться. Потом он зачем-то набрал Пете. Спросил про… дорожки шагов, кажется. А потом…       Илья сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       Он не планировал. Он вообще никогда ничего не планировал в этом смысле — всё происходило само, на автомате, без мыслей. Тело просто реагировало на раздражитель, как у животного. Но тогда он думал. Он специально слушал, как Петя дышит. Специально представлял, как Петя лежит в своей кровати, в своей питерской квартире, с этими своими иконами на стене. Специально представлял, как Петя смотрит в потолок и не знает, что Илья…       Он кончил. Прямо во время разговора. Пока Петя молчал. А потом, кажется, отключился. Или Петя сам отключил звонок. Илья не помнил. Память отказывалась сотрудничать, оставляя только липкое, горячее чувство стыда, несвойственное ему от слова совсем.       Ты больной, — сказал он себе. — Ты реально больной.       Телефон. Где телефон?       Он обшарил кровать, скинул подушку, заглянул под одеяло — телефон валялся на полу, там, куда выпал из ослабевшей руки. Илья схватил его, провел пальцем по экрану. Разрядился.       — Твою мать, — выдохнул он вслух. Голос сел, будто он всю ночь кричал, а не слушал, как Петя что-то там говорит про ребра и лезвия.       Он нашарил руками провод, воткнул в телефон, трясущимися пальцами включил. Экран загорелся, и Илья зажмурился — не от яркости, от страха.       А вдруг Петя всё понял?       А вдруг он услышал? Как я дышал? Как…       Илья не договорил мысль. Стыд поднимался откуда-то из солнечного сплетения. Он заставлял желудок сжиматься, а ладони — потеть. Он чувствовал себя грязным. Не в том смысле, в котором обычно чувствуют себя после секса — там была приятная усталость, расслабление, даже некоторая опустошенность, но она была нормальной. Здесь была только тошнота. Чистая, выворачивающая наизнанку тошнота.       Илья вдруг подумал, что ему нужно выпить.       Мысль пришла автоматически, как условный рефлекс. Плохо — выпей. Страшно — выпей. Стыдно — выпей. Алкоголь размывал края, делал чувства тупыми, неострыми. Алкоголь был решением. Всегда был.       Он встал, прошел на кухню. Открыл шкаф, где стояла настойка от отца. Взял бутылку. Посмотрел на неё.       И не открыл.       Стоял посреди кухни, сжимая горлышко, и смотрел на янтарную жидкость сквозь стекло. Рука не двигалась. Организм требовал — привычка, зависимость, рефлекс. Но что-то внутри, какое-то глупое, непонятное упрямство не позволяло открутить крышку.       Зачем? Чтобы забыть? Чтобы не думать? Чтобы сделать вид, что ничего не было?       А что, если он не хочет забывать?       Илья поставил бутылку обратно. Резко, так что стекло звякнуло о дерево. Отошел от шкафа и вернулся в спальню. Он не выпьет. Илья надеялся, что сможет сдержаться.       Потому что если он выпьет — он не разберется. А ему нужно разобраться. Понять, что, блять, происходит. Почему он, Илья Малинин, которому плевать на всех, сидит сейчас на кровати, сжимая телефон, и боится открыть чат.       Он открыл Инстаграм.       Чат.       Ни одного нового сообщения.       Илья выдохнул — и тут же снова замер. А что, если Петя написал, но потом удалил? А что, если Илья заблокировал его? Нет, блокировка выглядит иначе, он бы не увидел сам чат. Или увидел? Илья не помнил, он никогда никого не блокировал, его блокировали. Обычно те, кто не выдерживал его характера. А Петя выдерживал. Петя всегда выдерживал.       Петя не написал.       Илья смотрел на пустой чат и не знал, что хуже: то, что Петя мог что-то заподозрить, или то, что ему было всё равно. Второе почему-то было страшнее. Потому что если Пете всё равно — значит, всё, что между ними было, не имело значения. А если имело — почему он молчит?       Зачем ты заставляешь меня думать об этом?       Мысль злая и до ужаса колючая. Илья вдруг почувствовал раздражение — такое сильное, что захотелось швырнуть телефон в стену. Оно росло откуда-то из глубины, затапливая стыд, вытесняя страх. Почему Петя не может быть как все? Написал бы что-нибудь простое — спросил что-нибудь, отреагировал на какое-нибудь старое сообщение. Почему он молчит? Почему он заставляет Илью гадать, додумывать, прокручивать в голове каждое слово, каждую паузу?       Илья встал, прошёлся по комнате. Кошка шарахнулась в сторону. Он не заметил.       Ты же всегда знаешь, что сказать, — думал он, обращаясь к Пете, который был за тысячу километров и понятия не имел, что творится в голове у Ильи. — Ты такой правильный, такой спокойный, такой… блять, ты всегда находишь слова. А сейчас молчишь. Почему? Что я такого сделал?       Он остановился у окна, уперся лбом в холодное стекло.       Ты просто молчишь, потому что… потому что тебе лень писать? Потому что ты спишь? Потому что ты с Владом?       При мысли о Владе внутри кольнуло чем-то острым. Илья поморщился. Влад. Вечно этот Влад. Сидит там, в Питере, рядом с Петей, ест его апельсины, спит на его кровати, слушает его дыхание — по-настоящему, не через ебаный телефон.       Зависть, — сказал он себе. — Ты завидуешь. Как последний идиот. Человеку, которого никогда не видел.       — Да пошёл ты, — сказал он вслух, непонятно к кому обращаясь — то ли к Владу, то ли к Пете, то ли к себе.       Он отошел от окна, снова упал на кровать. Телефон лежал рядом, экраном вверх, провоцируя, дразня. Илья взял его. Открыл чат. Снова уставился на пустоту.       И вдруг его накрыло.       А что, если он знает? Что, если он услышал? Что, если он понял, что я делал, и теперь молчит, потому что не знает, как сказать «ты отвратителен»? Что, если он сейчас сидит там и думает: «Какой же ты ужасный, Илья»?       Илья зажмурился. В горле пересохло.       Но почему он вообще должен об этом думать?       Раздражение вернулось, горячее, как ожог. Илья ненавидел это чувство — быть не в контроле. Быть зависимым от чужого молчания. Быть тем, кто ждет. Он никогда не ждал. К нему шли сами. Ему писали сами. Его хотели сами. А тут — тишина. И он, как дурак, сидит и смотрит на экран. Илья перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. Дышать стало трудно — так и надо. Задыхаться. Наказывать себя.       Вдруг вспомнил, что Петя когда-то там говорил, что «хочет узнать его».       Илья чуть не рассмеялся вслух. Узнать его? Зачем? Чтобы увидеть, что там, внутри, пустота? Чтобы разочароваться? Чтобы понять, что Илья — не Бог квадов, не легенда, не икона стиля, а просто кусок мяса и костей, который боится сам себя и не умеет разговаривать о чувствах?       Ты ничего не узнаешь, — подумал он. — Я не дам. Никому не давал. И тебе не дам.       Но Петя уже узнал. Узнал, что Илья пьет, когда ему плохо. Узнал, что у него две кошки. Узнал, чего он боится. Узнал, что он не умеет просить о помощи, даже когда тонет.       Откуда? — злился Илья. — Откуда ты это всё взял? Я тебе ничего не рассказывал. Я просто… я просто писал. Потому что было скучно. Потому что нечего было делать. Потому что…       Потому что хотелось. Потому что с Петей было легко. С Петей можно было говорить глупости. С Петей можно было не притворяться. С Петей можно было быть… собой.       Илья застонал в подушку.       Вот. Опять. Ты заставляешь меня думать об этом. Заставляешь меня формулировать. Заставляешь меня признаваться самому себе в том, что я не хочу признавать.       Раздражение смешивалось со стыдом, стыд — со страхом, страх — с чем-то еще, чему Илья не хотел давать названия. Внутри было тесно. Так тесно, что казалось — грудная клетка сейчас треснет, и все эти чувства вывалятся наружу, грязные, липкие, некрасивые. Он сел на кровати, свесил ноги. Посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали.       Почему ты не пишешь?       Мысль билась в голове, как птица в клетке.       Ну напиши что-нибудь. Что угодно. Спроси, как прошла тренировка. Напиши «привет». Мне всё равно. Мне просто нужно знать, что ты там. Что ты не ушел. Что ты не…       Илья не договорил. Потому что следующая мысль была еще хуже.       Что ты не бросил меня.       Он замер. Сердце пропустило удар. С каких это пор его волнует, бросит его кто-то или нет? Он никого не держит, он отпускает всех. Отпускает всегда. А сейчас почему-то не мог.       Потому что Петя — другой.       Потому что Петя не пытается ничего взять. Петя просто… есть. Петя смотрит на него и не хочет славы, не хочет тела, не хочет денег. Петя хочет… чего? Илья не понимал. И это бесило больше всего. Чего он хочет? Что у него в голове? Зачем ему это нужно? Илья бы хотел, чтобы он сказал прямо, чтобы можно было…       Можно было что? Убежать? Он уже бежал. Клубы. Девушки. Алкоголь. Ничего не помогло. Петя всё равно был там. В голове. В чате. В этом дурацком «Ilia», которое звучало в ушах.       Илья взял телефон. Он начал печатать. Слова не шли. Пальцы замирали над экраном, набирали и стирали, набирали и стирали. Он чувствовал себя идиотом. Каждое сообщение, которое он пытался написать, казалось либо слишком холодным, либо слишком отчаянным.

quadg0d

r u sleeping?

      Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди и ускачет куда-нибудь, где его не будут мучить этими идиотскими ожиданиями.       Зачем ты это сделал? — зашипел внутренний голос. — Зачем написал? Теперь он подумает, что ты отчаянный. Что ты нуждаешься. Что ты…       Заткнись, — ответил он сам себе. — Я просто спросил. Мало ли. Мне скучно. Я не могу уснуть. Я…       Он смотрел на экран. Секунда. Две. Пять. Десять. Тридцать. Ничего. Илья выдохнул сквозь зубы, отбросил телефон на другой край кровати.</i>       Вот. Ничего. Он спит. Или игнорирует. Или…       Он снова взял телефон. Открыл чат. Снова уставился на пустоту.       Почему ты не отвечаешь?       Раздражение нарастало. Илья чувствовал, как оно поднимается из живота, расползается по груди, сжимает горло. Ему хотелось закричать. Швырнуть телефон в стену. Разбить что-нибудь. Но он не сделал этого. Сидел и смотрел на экран, как завороженный.       Телефон завибрировал.       Илья схватил его так быстро, что едва не выронил. Экран загорелся. Уведомление от Пети. petrgumenn1k Can't sleep. You?       Илья выдохнул. Так громко, что Мисти на подоконнике дернула ухом. Выдохнул и почувствовал, как внутри разжимаются тиски. Он не знает. Или знает, но не ушёл. Или знает и всё равно отвечает. Пальцы дрожали, когда Илья набирал ответ быстро и нервно.

quadg0d

yeah. same

my cats are being assholes

why can't you sleep

      Отправил и закусил губу. Слишком много вопросов. Слишком много букв. Слишком похоже на то, что ему не всё равно. Ответ пришел не сразу. Илья смотрел на точку онлайна — Петя, наверное, печатал, стирал, печатал снова. Илья представил, как Петя сидит там, смотрит на экран и подбирает слова. Как он это делает — медленно, осторожно, будто боится ошибиться. Боится сказать что-то не то.       Илья ненавидел это ожидание. Но одновременно — ловил себя на том, что ему нравится представлять Петю за этим занятием. petrgumenn1k Thinking       Илья фыркнул.

quadg0d

about what

petrgumenn1k About you       Илья замер. Сердце забилось еще чаще. Он не может просто так взять и написать это. Не может. Илья вдруг почувствовал так много всего, что сам не понял, как с этими чувствами совладать.

quadg0d

that's vague

petrgumenn1k I know. I'm sorry. I don't know how to say it in English

quadg0d

say it in russian then

      Петя молчал и явно мучился. Илья вдруг почувствовал странное удовлетворение — не злорадство, нет, что-то другое. Облегчение от того, что он не один мучается. petrgumenn1k Я думал о том, почему ты вчера не пил. Хотя обычно пьешь. Я заметил. И мне стало интересно, что изменилось       Илья смотрел на экран и не мог пошевелиться. Петя лез слишком глубоко и это ощущалось вдвойне остро из-за того, что слова были написаны проклятой, блять, кириллицей. Он заметил. Петя заметил, что он не пил. Как? Откуда? Илья не говорил. Илья вообще ничего не говорил про алкоголь. Но Петя… Петя просто знал.       Илья вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то чужое, незнакомое. Не раздражение. Не злость. Что-то другое. Что-то, от чего стало трудно дышать. Илья хотел спросить, не детектив ли он и зачем он его сталкерит. Но не написал. Потому что это было неправдой. Петя не следил. Петя просто… обращал внимание. Как всегда.

quadg0d

idk

petrgumenn1k You don't know why you didn't drink?

quadg0d

я не знаю, как ты понял это

      Петя снова замолчал. Илья смотрел на экран и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Он чувствовал себя так, будто сделал что-то очень рискованное, например, прыгнул с парашютом или просто с пятого этажа, хотя не знал, как это ощущается. Просто предполагал. petrgumenn1k Я просто обращаю на тебя внимание       Илья выругался шепотом. Миу-Миу, которая только что вернулась на кровать, возмущенно мявкнула. Он не понимал, что, блять, происходит, он хотел вскрикнуть, заблокировать Петю и никогда больше о нём не думать. Но он не крикнул. Он сидел и смотрел на эти слова, и внутри него боролись два желания: ответить чем-то едким, оттолкнуть, поставить стену — или ответить честно. Сказать, что он тоже обращает внимание. Что он заметил, как Петя пьет чай с бергамотом. Что он заметил, как Петя нервничает, когда говорит на английском. Что он заметил, как Петя называет его имя.       Он не сказал ни того, ни другого.

quadg0d

you're weird

petrgumenn1k I know       Илья усмехнулся. «I know». Его любимое. Бесит до чертиков.

quadg0d

why are you still awake

petrgumenn1k I told you. Thinking about you

quadg0d

stop it

petrgumenn1k I can't       Илья зажмурился. В груди стало тесно.

quadg0d

why not

petrgumenn1k Because you're in my head. And I don't know how to get you out       Илья смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он хотел сказать то же самое. Хотел написать: «ты тоже в моей голове и я не знаю как тебя оттуда вытащить». Но не мог. Слова застревали в горле, не превращались в буквы.       Вместо этого он написал:

quadg0d

that sounds like a you problem

petrgumenn1k Yes. It is       Илья ждал продолжения. Но Петя замолчал. Илья смотрел на экран, на тишину, и чувствовал, как раздражение снова поднимается. Почему ты не споришь? Почему не злишься? Почему просто соглашаешься?

quadg0d

that's it?

petrgumenn1k What else do you want me to say?       Илья не знал. Он вообще ничего не знал. Он хотел, чтобы Петя сказал что-то, что заставит его чувствовать… что? Он не понимал.

quadg0d

idk

petrgumenn1k Then I don't know either       Тишина. Длинная, неловкая, тягучая. Илья смотрел на экран и чувствовал, как внутри нарастает что-то мутное, тяжелое. Он ненавидел эти паузы. Ненавидел, что не может их заполнить. Ненавидел, что Петя не заполняет их первым.

quadg0d

this is awkward

petrgumenn1k Yes       Илья усмехнулся, хотя внутри не было веселья.

quadg0d

why

petrgumenn1k Because we're both pretending       Илья замер, будто пойманный с поличным ребенок в попытке своровать шоколадку со стола.

quadg0d

pretending what

petrgumenn1k That we don't know what's happening       Илья смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё сжимается. Петя прав. Они оба знают. Знают, что это уже не просто переписка. Знают, что это что-то большее. Знают, что боятся. И оба делают вид, что ничего не происходит. Илья вдруг почувствовал усталость. Не физическую — ту, что внутри. От всех этих игр, от этих недоговоренностей, от этого вечного «I know» и «you're weird».

quadg0d

and what's happening

petrgumenn1k I don't know how to say it in English

quadg0d

try

petrgumenn1k Something I'm not supposed to want       Илья перестал дышать.

quadg0d

do you want it

petrgumenn1k Yes       Одно слово. Три буквы. И внутри Ильи что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Он смотрел и не знал, что ответить. Хотел написать что-то острое, циничное, как всегда. Но не мог. Пальцы сами набирали:

quadg0d

me too

      В ушах шумело. petrgumenn1k Now what?       Илья усмехнулся. Хороший вопрос. Он не знал.

quadg0d

idk

petrgumenn1k Me too

quadg0d

me neither*

      Илья нервно усмехнулся. Он чувствовал, наверное, что-то между страхом и странным облегчением, от которого хотелось и истерично хохотать, и плакать, но плакать он себе бы не позволил. Унизительно вдвойне. petrgumenn1k Okay Me neither

quadg0d

this is still awkward

petrgumenn1k Yes

quadg0d

but maybe that's okay

petrgumenn1k Maybe       Илья отложил телефон, уставился в потолок. В голове было пусто. Впервые за всё утро. Не потому, что он перестал думать. А потому, что все мысли вдруг стали простыми и ясными. Он хотел Петю. И Петя хотел его. Всё остальное — неважно. Миу-Миу подошла, ткнулась носом в его руку. Илья машинально погладил её.       Телефон завибрировал. petrgumenn1k Good night, Ilia       Илья улыбнулся. Не той кривой, самодовольной улыбкой, которую он дарил камерам. А другой. Настоящей.

quadg0d

good night петя

don't think about me too much

petrgumenn1k I can't promise that

quadg0d

then don't

      Он отложил телефон, притянул к себе Миу-Миу. Кошка замурчала, утыкаясь носом ему в подбородок.       — Что я делаю? — прошептал Илья в пушистую шерсть.       Миу-Миу не ответила. Только мурчала громче. Илья закрыл глаза. В голове крутилось одно — он не выпил. Впервые за долгое время он чувствовал себя плохо и не залил это алкоголем. Он просто сидел и чувствовал. И это было… странно. Непривычно. Но не так ужасно, как он думал.