Целую вечность целую

      Свет просачивался сквозь шторы раньше, чем Илья открывал глаза.       Он делал это не потому, что просыпался, — просто веки сами поднимались, когда полоса солнца добиралась до его лица. Он моргал раз, другой. Смотрел в потолок. Мисти сидела на подоконнике и видела это — как его зрачки сужались, как он щурился, но не отворачивался. Будто хотел, чтобы свет выжег что-то внутри. Что-то, что не имело формы, но занимало место.       Он лежал неподвижно. Миу-Миу свернулась у него под боком, чувствовала, что его дыхание менялось — от сна к бодрствованию. Плавно, тяжело и постепенно. Илья, наверное, не хотел просыпаться, но заставлял себя, потому что если не заставит — можно провалиться обратно и не вернуться.       Правая рука его лежала на телефоне. Миу-Миу чувствовала вибрацию, когда экран загорался из-за уведомлений. Он не смотрел. Просто лежал, глядя в потолок, и держал телефон под пальцами, не желая выпускать. Она стала слышать эти короткие звуки около полугода назад, в общем, не так уж и давно. До этого у него всегда стоял беззвучный режим.       Мисти беззвучно спрыгнула с подоконника и подбежала к Илье, уткнувшись носом в его волосы. Пахло чем-то смешанным, вроде как спиртом (остатками парфюма) и потом. И еще чем-то, чего она не узнавала. Чем-то, что не имело запаха тела. Она чихнула.       Илья не двигался. Только веки прикрывались — не до конца, так, что оставалась тонкая полоска белка. Он смотрел в стену, но не видел ее. Мисти знала этот взгляд. Так смотрят, когда ждут. Когда не знают, дождутся или нет. Когда боятся проверить.       Она села рядом, на расстоянии вытянутой лапы, и начала вылизывать лапу. Мисти никуда не торопилась. У нее не было дел, кроме как быть здесь. Рядом с Ильей.       Когда он был маленьким — ну, моложе на года четыре, — он иногда брал Мисти на руки, прижимал к груди и говорил: «Я Илья. И-лья. Запомни».       Мисти не понимала, зачем это нужно. Она знала его запах — тот, который был только у него, смесь кожи, геля для душа и чего-то тяжелого, что она не могла определить, что оказалось парфюмом. Знала звук его шагов — как он ступает босиком по паркету, как делает это, когда злится и когда спокоен. Знала, как его сердце бьется, когда он спит — ровно, глухо, с легким шумом, похожим на ветер в трубе. Имя было лишним. Но она слушала. Потому что он хотел, чтобы она слушала.       — Глупо, да? — говорил он тогда, утыкаясь носом в ее шерсть. — Я вас кормлю, пою, вычесываю, а вы даже не знаете, как меня зовут.       Мисти знала. Но он не спрашивал.       Это был приятный вечер. Он сидел на полу в спальне, скрестив ноги, обняв ее обеими руками. Его пальцы перебирали ее шерсть — медленно, почти неосознанно, как четки. За окном темнело, в комнате горел только ночник — желтый, тусклый, отбрасывающий длинные тени на стены. Он был один, совсем один. В комнату больше никто не заходил. И почему-то в тот момент ему нужно было, чтобы кто-то услышал его имя.       — Илья, — повторил он. — На всякий случай. Вдруг пригодится.       Он сказал это, по сути, никому, ведь Мисти не сможет передать это Миу-Миу и сама его по имени не назовет. Это было абсолютно бесполезной попыткой что-то донести кошке.       Мисти лизнула его в подбородок щершавым языком, запоминая привкус кожи. Илья усмехнулся, но это была не та усмешка, которую она слышала, когда он включал на полной громкости видео, где у него берут, например, интервью. Совершенно другая и очень тихая, сломанная, словно он говорил: «ну вот, опять». Будто сам над собой смеялся и это было единственное, что ему оставалось.       И сейчас он усмехался так же непривычно для самого себя. Илья валялся на кровати: не оделся, не позавтракал, не насыпал корм. Мисти пришлось ткнуть его носом в ладонь — два раза, прежде чем он повернулся, Миу-Миу же просто жалобно смотрела своими огромными глазищами, поблескивающими на солнце. Первый раз он не отреагировал вообще — пальцы дернулись, но взгляд от экрана телефона не оторвался. Второй раз он моргнул, посмотрел на нее, не понимая, наверное, где находится. Потом сел так медленно, заставляя Миу-Миу спрыгнуть с кровати. Ей показалось, что каждое движение высасывало из него силы.       Теперь Илья сидел на диване, поджав под себя ногу. Телефон лежал на коленях экраном вверх. Он не смотрел в него. Смотрел в стену напротив — абсолютно пустую. Ни картины, ни постера, ни пятна. Мисти уже проверяла — несколько раз, в разное время суток, при разном освещении. На стене ничего не было. Но он смотрел туда так, словно надеялся, что что-то появится.       Миу-Миу терлась о его голень, выгибая спину дугой. Она делала это медленно, с расстановкой — сначала носом по щиколотке, потом щекой по икре, потом всем боком. Обычно он нагибался, гладил, что-то бормотал — слов она не понимала, но интонация бывала разной. Теплой, когда он только возвращался с тренировки и еще не успевал забыть, что дома его кто-то ждет. Усталой, когда он падал на диван и не двигался полчаса, глядя в одну точку. Сейчас — никакой. Пустой, как та стена.       Он не замечал. Миу-Миу терлась сильнее, почти сбивая его ногу с дивана. Илья вздрогнул. Спазм прошел по всему телу, от плеч до пальцев ног. Он посмотрел вниз, потом провел рукой по ее спине — один раз, коротко, механически. Подобно роботу, выполняющему программу. Ладонь была сухой и горячей. Рука упала обратно на колено.       Миу-Миу не ушла. Она запрыгнула на диван, села рядом, упираясь ему в бедро. Она чувствовала, как напряжены его мышцы — твердые, как после тренировки. Чувствовала, как он дышит — неглубоко, грудью, поднимая плечи. Так дышат, когда пытаются успокоиться и не могут. Когда что-то сжимает грудную клетку изнутри, и никакой воздух не помогает. Когда единственное, что остается — сидеть и ждать, пока пройдет. А оно не проходило. Мисти спала в кресле напротив, но ушки ее двигались — она слышала каждый его вздох.       Телефон завибрировал. Илья посмотрел на экран, склонив голову, как птица, которая не может решить, взлететь или остаться. Смотрел какие-то пятнадцать секунд, за которые наблюдение за ним начало наскучивать Миу-Миу. Его лицо не менялось — ни надежды, ни раздражения, вообще ничего, только усталость.       Экран погас. Он выдохнул со свистом, как сдувающийся шарик, проколотый исписанной ручкой. Миу-Миу тревожно положила голову ему на колено. Илья не гладил.       Потом он ушел на тренировку. Миу-Миу и Мисти видели, что он берет черную спортивную сумку и спешно обувается. Точно также, как и в любой другой день. Им казалось, в другие места Илья не ходит: только на каток и в спортзал.       Вернулся вечером и до ночи ничего не делал. В комнате было темно, только свет от уличного фонаря пробивался в окно. Илья лежал, закинув ноги на стену, и что-то быстро набирал в телефоне, чуть высунув язык. Мисти тоже высунула, но он не обратил внимания. Миу-Миу успела сходить на кухню, поесть, вернуться, устроиться у него на груди, хвостом проходясь по носу. Она свернулась клубком, мурчала — тихо, почти без звука, одной вибрацией. Ее мурчание было низким, почти инфразвуковым — таким, который чувствуешь костями, а не слышишь ушами.       Мисти наблюдала за его руками. Пальцы сами находили буквы, сами складывали их в слова. Большой палец скользил по стеклу не прерываясь. Он не стирал и не перечитывал, писал и тут же отправлял. Телефон вибрировал почти сразу же. Илья читал, и Мисти видела, как его лицо менялось.       Сначала брови были сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, почти белую. Кадык заметно дергался, когда он сглатывал. Илья мазал взглядом внимательно, будто каждое слово нужно было взвесить, проверить, не обманывает ли он себя.       Потом — что-то другое. Брови поднимались совсем чуть-чуть, на миллиметр. Но Мисти видела. Она видела всё. Он прикусил губу. Просто зажал нижнюю губу между зубами, так, что та чуть побледнела, будто старался что-то прервать, выходящее изнутри. Слово? Звук?       Улыбку.       Илья, наверное, не был уверен, что имеет право на эту улыбку, но не мог удержать. Уголки его губ приподнимались — медленно, почти неохотно. Морщинки вокруг глаз разглаживались и становилось мягче все лицо.       Он дышал.       Мисти слушала его дыхание. Оно изменилось. Не было больше тех тяжелых, рваных вздохов, которыми он давился по ночам. Не было пауз, слишком длинных, будто он забывал, как это делается. Теперь он дышал ровно, но не так, как во сне — глубоко, с легким шумом. Наконец, воздух входил и выходил без сопротивления. Иногда его дыхание сбивалось — на секунду, на две: когда он читал что-то, что заставляло его замереть. Тогда вдох становился короче, а выдох — длиннее, почти со вздохом. Будто он выдыхал что-то, что держал внутри слишком долго.       Мисти видела, как он проводил рукой по лицу, словно проверяя, всё ли на месте, и боясь, что это сон. Как пальцы задерживались на губах — там, где он только что прикусывал, — и чуть надавливали на нижнюю, приоткрывая рот. Видела, как он откидывал голову на спинку дивана, когда телефон замолкал. Закрывал глаза и улыбался — всё еще улыбался, в темноту. Его ресницы дрожали — мелко, часто. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, спокойно. Он не спал. Видела, как он снова брал телефон, как только тот вибрировал. Как пальцы нетерпеливо скользили по экрану — с каким-то неописуемым голодом. Мисти и Миу-Миу так же накидывались на свою миску, когда он приходил с тренировок и насыпал им корм. Как он читал и иногда тихо смеялся — не вслух, а так, выдохом, одним носом, без звука. Но Мисти слышала. Она слышала всё. Она видела, как его зрачки расширялись — даже в полутьме это было заметно. Как цвет лица менялся — становился теплее, живее. Как напряжение уходило из плечей, из шеи, из пальцев — вытекало, будто вода из треснувшей чашки. Как он расслаблялся по-настоящему.       Миу-Миу заворочалась, подняла голову, посмотрела на него. Потом на Мисти. Потом снова на него. И снова уткнулась носом ему в шею.       Мисти не знала, кто был на том конце, не знала, что он писал, не знала, почему этот странный светящийся прямоугольник заставлял его улыбаться в пустоту.       В половину четвертого утра Миу-Миу проснулась от того, что Илья заворочался.       Он перевернулся на бок, и свернувшись, подтянул колени к груди, как котенок, — поза, в которой обычно не спал. Миу-Миу встала к его лицу и ткнулась носом в щеку — холодным, влажным, с легкой шершавостью. Он вздрогнул всем телом. Потом провел рукой по ее спине — один раз, два. На третьем его рука замерла, и Миу-Миу почувствовала, как пальцы слегка сжали ее шерсть — не больно, просто держали. Она не ушла. Села у него на груди, прямо на сердце, как и лежала до этого. Оно билось ровно. Слишком ровно. Так бьется сердце, когда человек заставляет себя не чувствовать. Когда он настолько хорошо научился прятать страх, что обманывает даже собственный пульс. Когда он врет себе так долго и так убедительно, что тело начинает верить.       — Что мне делать, Илья? — сказал он в темноту.       Он говорил с самим собой. Или с ними. Или ни с кем. Или с тем, кто был на другом конце светящегося прямоугольника. Миу-Миу не знала, но слышала, как голос ломался ровно посередине — на втором слоге его собственного имени. Она не отвечала. Она умела только мурчать и она начала это делать. Не для того, чтобы успокоить, просто потому, что это было единственное, что она могла дать. И потому что иногда тишина была слишком громкой, и нужно было чем-то ее заполнить.       Он закрыл глаза. Пальцы разжались, гладили ее за ухом. Миу-Миу мурчала, пока его дыхание не стало глубже. Пока напряжение не начало уходить из плеч, из челюсти, из пальцев. Потом она тоже заснула.       Мисти, которая всё это время сидела на подоконнике напротив и не спала, наблюдала. Ждала, когда можно будет наконец заснуть. Еще несколько минут — она слушала его дыхание, следила, чтобы оно не сбилось снова. Чтобы он не проснулся от кошмара, которого даже не помнил, чтобы тишина не стала слишком плотной, и тоже закрыла глаза. Но уши оставались настороже. На всякий случай.       Утром Илья стоял у окна с чашкой в руке. Пар давно не шел — кофе остыл. Он смотрел на улицу, а Мисти сидела на подоконнике рядом и тоже глядела: воробей на ветке, машина у дома, женщина с коляской. Илья смотрел сквозь всё это. Сквозь воробья, сквозь машину, сквозь женщину. Сквозь самого себя.       Миу-Миу снова терлась о его ноги. Илья не замечал. Миу-Миу терлась сильнее, почти сбивая его с ног. Он сделал шаг в сторону, чтобы не наступить, и снова замер.       Мисти скинула с подоконника пустую кружку хвостом. Та упала на пол, не разбилась — покатилась, глухо стуча о ножку стола. Глухой звук разнесся по кухне. Илья наконец-то обернулся. Посмотрел на кружку, на Мисти, которая сидела на подоконнике с видом полной невиновности — глаза прищурены, хвост обернут вокруг лап, и тяжело вздохнул.       — Ты дура, Мисти, — сказал Илья так хрипло, что аж закашлялся.       Мисти моргнула. Она не знала, что значит «дура», но знала, что он назвал ее по имени. Он называл их по имени, когда сердился. И когда скучал. И когда ему было плохо. Она не различала — она просто слышала свое имя и знала, что он здесь и чувствует что-то беспокойное. Мисти спрыгнула с подоконника, потерлась о его ногу. Он наконец нагнулся и почесал ее за ухом. Несколько секунд всего, но Мисти довольно зажмурилась.       Сегодня будет долгий день. Она чувствовала это по тому, как медленно Илья пил остывший кофе — маленькими глотками, не желая заканчивать. По тому, как часто смотрел на телефон, не беря его. По тому, как напряжены были его плечи, когда он наконец брался за куртку, чтобы уйти.

***

      Вечером Мисти лежала у него на коленках, тихо мурча. Вдруг Илья поднес прямоугольник к голове и Мисти заинтересованно повернула уши. Она слышала гудки, после которых Илья замер на секунду, даже не дышал, кажется, как и сейчас он чего-то ждал. Мисти чувствовала, как напряглись мышцы у него на бедрах. Гудки прекратились и кто-то ответил. Дальше Мисти не было интересно.       Илья выдохнул и его голос, когда он заговорил, стал тише. Мягче, без холодности и той жесткой нотки, которая появлялась, когда он говорил с тренером или с мамой по телефону. Он говорил негромко, отрывисто и как-то ужасно тепло, растягивая губы в легкой улыбке, от чего тон становился ещё ласковее. Часто замолкал — слушал. Мисти не понимала слов, но слышала, как меняется его голос. То становится быстрым, почти испуганным, то замедляется, будто он подбирает каждое слово, то срывается на хрип — и тогда он затихает, и Мисти видит, как движется его кадык.       — No, — ответил Илья кому-то. — Everything's fine.       Мисти чувствовала, как его пальцы вцепились в её шерсть — не больно, просто держали.       — Liza called, — сказал он. Голос стал быстрее, будто он торопился. — Several times. And I didn't answer.       Он напряженно слушал кого-то в трубке.       — I said I'd call tomorrow. That I forgot the phone. That I was busy.       Он говорил сбивчиво, будто оправдывался.       — You forgot? — переспросил низкий голос в телефоне.       Илья думал долго а потом выдохнул — коротко, будто его ударили, и Мисти дернулась, впиваясь когтями в кожу. Он шикнул на нее.       — No, — сказал он тихо. Почти шепотом. — I didn't forget. I just... couldn't. Couldn't pick up. I don't know why.       Он снова притих и Мисти почувствовала, как его сердце забилось чаще — под её лапами, на бедре, где пульсировала жилка.       — I thought if I didn't answer, nothing would happen. That I'd just call tomorrow and say I was busy. That's all.       Голос у него дрогнул. Совсем чуть-чуть. Миу-Миу, спавшая на подоконнике, подняла голову.       — But I'm sitting here thinking about her. That she's probably upset. That she wanted to tell me about the competition. And I didn't pick up because...       Он запнулся. Дышал тяжело, с шумом.       — Because I was scared. I don't know of what.       Мисти слышала, как в трубке что-то говорят — тоже тихо и без остановки. Илья менялся под этот голос. Плечи опускались, напряжение уходило из мышц, из каждого пальца. Дыхание становилось глубже. Они болтали долго. Илья иногда кивал, хотя тот, на том конце, не мог его видеть. Иногда закрывал глаза. Иногда облизывал губы.       Больше Мисти в интонации не вслушивалась, поняв, что хозяин спокоен. Илья сказал что-то и замолчал. Ей даже показалось, что заснул. Мисти зевнула, показывая розовый влажный язык.