Целую вечность целую

      Петя чувствовал себя самым грешным человеком на свете.        Не только из-за того, что постоянно врал самому себе, немного завидовал и иногда не мог молиться. Об этом мысли крутились у него преимущественно днём, когда вокруг были люди, родители, Вероника Анатольевна с ее вечным «соберись» и Влад с апельсинами и протеиновыми батончиками. А с утра, когда хрупкая нежная нервная система была подверженна ночному влиянию голоса Ильи Малинина, он не мог притворяться и думать ни о чем, кроме сладкого:       «Sleep tight, Petya», сказанного на придыхании.        Петя просыпался и ещё минуту, две, пять лежал с закрытыми глазами, прокручивая в голове этот момент. Илья говорил это не каждый раз — иногда просто «good night», иногда «sweet dreams», иногда ничего, просто сбрасывал звонок, потому что уставал или, наверное, не мог подобрать слов. Но когда говорил — Петя запоминал. Навсегда. Каждое «Petya» с этим его американским «р», мягким, почти детским. Каждое «sleep tight», которое звучало так, будто Илья хотел сказать что-то ещё, но не решался.       Петя переворачивался на спину, смотрел в потолок. В голове всё ещё звучал этот голос: чуть хрипловатый, с паузами, которые Илья делал, когда подбирал слова. Петя ловил себя на том, что пытается воспроизвести эти паузы в своей голове, повторяет фразы, додумывает интонации. Ему казалось, что если он сможет представить это достаточно точно, то Илья станет ближе. Будет здесь, в этой комнате, на этой кровати.       Но Ильи не было. Была только тишина и чат в Инстаграме, который он проверял, даже не умывшись. Сразу брал телефон в руки со слепой надеждой, что Илья написал что-нибудь, пока он спал, и обычно она сбывалась. Илья правда строчил что-то про сальто (Петя тяжело вздыхал, читая это), про то, что происходит на репетициях и тренировках, про Мисти и Миу-Миу.  petrgumenn1k  So where will this show end up?

quadg0d 

in the usa twice and in japan 

soon already

my father said that they are quite unusual in terms of design

and that i should be prepared for the fact that they will apply strange makeup to me

are you asleep?

tomorrow we'll rehearse the entire show program for the last time in costume. i wonder what i'll look like haha

      Петя перечитывал этот ночной диалог и улыбался. Он знал, что это неправильно. Знал, что нельзя так — просыпаться с мыслью о другом человеке, знал, что нельзя ловить каждое его слово, как мантру, и прокручивать в голове снова и снова. Знал, что это похоже на одержимость. На зависимость. На грех. Это и было грехом.       Самым желанным грехом.        Но не мог остановиться.       Потому что «Sleep tight, Petya» звучало в его голове как благословение. Пете даже казалось, что он стал просыпаться только для того, чтобы услышать это ночью. Он закрывал глаза и позволял себе ещё минуту этого — быть там, где Илья говорил его имя. И не было ничего, кроме приторной патоки в груди и этого дурацкого, невозможного ощущения, что он ему нужен.       А потом открывал глаза. И всё возвращалось.       Он садился на кровати, смотрел на иконы. И не мог молиться. Потому что в голове всё ещё звучало собственное имя, падающее с чужих уст, и оно было громче любых молитв.

***

      Петя сидел на кровати, поджав ноги к груди, и смотрел на экран ноутбука, где преподаватель на видео объяснял что-то про механику. Концентрация внимания на нуле. Он уже давно перестал ловить смысл — слова летели мимо, цеплялись за уши и падали в пустоту, не задерживаясь в голове. Любой шорох заставлял его отвлекаться, когда только-только получалось хоть немного сосредоточиться. Мысли скакали хаотично — то он пытался вернуться к формулам, которые преподаватель писал маркером на виртуальной доске, то проваливался в воспоминания о сегодняшней тренировке, то цеплялся за случайную фразу из лекции и начинал думать о чем-то совершенно постороннем. О том, что мама сказала за ужином: «Ты какой-то бледный, Петя, ты не болеешь?», а он ответил «нет», хотя чувствовал себя больным. Не физически, наверное.       Он уже час пытался заставить себя слушать. Завтра сдавать очередной модуль, а он не прочитал ни одной страницы, не решил ни одной задачи, даже не открыл конспект, который обещал себе открыть еще вчера. Заочка была его личным адом — приезжать на сессию раз в полгода, сдавать всё сразу, а потом полгода делать вид, что ты учишься, хотя на самом деле ты просто выживаешь между тренировками, дедлайнами и восстановлением. Но мысли не слушались. Они сворачивали не туда, застревали в тупиках, возвращались назад и начинали кружить по одному и тому же маршруту, как поезд, который не может вырваться из кольцевой линии.       Илья. Илья. Илья. Имя стучало в висках в такт сердцу.       Он не звал его — оно приходило само. В паузах между формулами, в шорохе листвы за окном, в тишине, которая наступала, когда преподаватель замолкал, чтобы глотнуть воды.       Петя смотрел на экран, но не видел ни цифр, ни букв, ни этого мужчину в очках, который что-то увлеченно доказывал. Он видел другое. Видел чат с Ильей, открытый на телефоне, который лежал рядом, экраном вверх, провоцируя, дразня, обещая. Последнее сообщение было отправлено пять часов назад. Петя написал: petrgumenn1k How are you?       Илья прочитал и не ответил. Петя знал, что прочитал, потому что приложение показывало — «просмотрено». Илья видел его сообщение. И ничего не ответил. Не потому что забыл. Илья помнил всё: его любимый чай, даже, почему-то, какие-то мелочи, о которых сам Петя не знал. Он помнил, но молчал. Петя не знал, что хуже — забывчивость или молчание. Забывчивость можно было простить. Молчание — нет. Потому что молчание было выбором. Илья выбирал молчать.       Петя провел рукой по лицу, потер глаза. Они щипали от яркого света экрана, от недосыпа, от того, что он сдерживал слезы, которые подступали к горлу каждый раз, когда он думал об Илье слишком долго. А он думал всегда. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый час. Даже когда спал — ему снился Илья.        Телефон завибрировал.       Один короткий импульс, от которого телефон чуть сдвинулся на простыне. Петя замер. Сердце, которое минуту назад билось ровно, устало, почти сонно, теперь колотилось где-то в горле — часто, громко, так, что он слышал удары в ушах. Он не смотрел на экран. Боялся, что это не Илья. Боялся, что это Илья, но он напишет что-то холодное, вроде «ok» или «busy now». Боялся, что это Илья, но он напишет что-то, что заставит Петю снова ждать.       Петя сглотнул. В горле пересохло, будто он не пил несколько часов — а он пил, чай с бергамотом, который мама заварила ему перед тем, как уйти в свою комнату смотреть сериал. Чай остыл, Петя не допил. Он сидел, обхватив кружку руками, и смотрел в темную жидкость, пока она не стала комнатной температуры. Потом поставил кружку на стол и забыл про нее. Как забывал про всё, когда думал об Илье. Оно вытесняло всё остальное — учебу, тренировки, еду, сон. Оставался только Илья.       Петя посмотрел на телефон. Экран горел. Белый свет в полутьме комнаты. Он не видел, что там написано — расстояние было слишком большим, а зрение после нескольких часов перед ноутбуком затуманилось. Он протянул руку. Пальцы дрожали едва заметно, но он чувствовал эту дрожь в кончиках пальцев, в запястье, в локте. Вся рука дрожала, будто он тянулся не к телефону, а к чему-то опасному, что могло обжечь. Он взял телефон. Поднес к лицу. Экран ослепил и Петя сощурился, дал глазам привыкнуть.       Уведомление от Ильи. Фото.       Петя выдохнул. Не понял — облегчение это было или разочарование. Фото. Не сообщение. Не звонок. Не ответ на его вопрос. Фото. Илья прислал фото. Петя не знал, что думать. Потому что фото можно было рассматривать. Всматриваться в детали, искать скрытые смыслы, придумывать то, чего не было. А потом мучиться от того, что придуманное не совпадало с реальностью. Или от того, что совпадало слишком точно.       Он открыл чат.       Фото загружалось несколько секунд — кружок крутился, и Петя смотрел на него, затаив дыхание, будто от того, как быстро загрузится картинка, зависело что-то важное. Кружок исчез. Фото открылось.       Петя перестал дышать.       Илья стоял перед зеркалом в гримерке, судя по освещению: яркие лампы вокруг зеркала, какие-то флаконы на полке, кресло с высокой спинкой на заднем плане. Перед последней репетицией шоу, как и писал вчера. Илья был в черном — футболка с широким вырезом, открывающая ключицы, или может просто майка, Петя не мог сообразить, потому что взгляд цеплялся за другое.       Волосы Ильи были зачесаны назад, мокрые, будто он только что вышел из душа или нанес гель, который делал их темнее, тяжелее. Несколько прядей выбились, падали на лоб, касались бровей — и от этого его лицо казалось уязвимее, хотя грим говорил об обратном. Глаза Ильи были обведены черным. Не просто подводка — густые, тяжелые смоки, растушеванные к внешним уголкам, делающие взгляд глубже и острее, почти как у кошки. Тени лежали плотным слоем, уходя в висок. Петя смотрел в эти глаза — и не мог отвести взгляд. В них было что-то, чего он не видел раньше. Не вызов, не насмешку, не ту самодовольную уверенность, которая бесила и притягивала одновременно. Было что-то другое. Усталость. И какая-то странная, запретная уязвимость, которую Илья, наверное, не хотел показывать вообще никому, в том числе Пете, но грим делал ее заметнее.        Губы Ильи были бордовыми. Темными, почти черными в полумраке гримерки, с легким винным отливом, когда свет падал под определенным углом. Петя смотрел на его губы и думал о том, каково это — целовать их. Он никогда не целовал Илью. Он вообще к нему не прикасался. Не знал, каков он на вкус. Сейчас, глядя на фото, Петя вдруг остро, почти болезненно захотел узнать. Ещё сильнее, чем до этого. Он представил, как проводит пальцем по накрашенным губам — и бордовая полоса остается на его подушечке, размазывается по светлой коже. Как наклоняется ближе. Как чувствует запах — помада, кофе, что-то еще, что принадлежит только Илье. Как Илья смотрит на него сверкающими глазами, в которых отражаются лампы гримерки.       Петя зажмурился, отогнал картинку. Нельзя. Не сейчас. Не с этим фото, не с этим гримом, не с этим Ильей, который был так близко и так далеко одновременно.       Он открыл глаза. Снова посмотрел на фото.       Он рассматривал потому, что не мог насытиться. Как будто если он посмотрит достаточно долго и достаточно внимательно, то сможет почувствовать Илью. Услышать его дыхание. Понять, каков он на ощупь.       Он подумал о том, каково это. Будто эти музыкальные пальцы коснулись его лица. Медленно и осторожно. От виска к подбородку. Или наоборот — резко, требовательно, взять за подбородок и заставить смотреть в глаза. Петя представил, как ладонь Ильи ложится ему на затылок и путается в его волосах. Илья будет водить пальцами по его коже, и Петя закроет глаза, потому что смотреть в этот момент будет слишком интенсивно, слишком много.       Он зажмурился, отгоняя картинку. Не помогло. Она стала только ярче.       Петя открыл глаза и снова уставился на фото — уже не отрываясь. Руки Ильи. Боже, как он хотел прикоснуться к ним. Не просто дотронуться — изучить. Провести пальцами по каждой фаланге, почувствовать костяшки, сжать его ладонь в своей и понять, каково это — когда твоя рука в его руке. Петя никогда не держал Илью за руку. Всё, что у него было — это экран. Тысячи километров.       Петя перевел взгляд на губы Ильи и чувствовал физическую боль в груди — так сильно ему хотелось поцеловать. Не просто чмокнуть в щеку, не просто обозначить, а по-настоящему. Медленно. С чувством. Так, чтобы запомнить навсегда, каковы его губы на вкус. Помада — сладкая, наверное, или с химическим привкусом, который бывает у дешёвой косметики, но это была не дешёвая косметика, Илья не стал бы пользоваться дешёвым. Петя представил, как проводит языком по этим губам, как размазывает помаду, как чувствует тепло. Илья живой, настоящий, не картинка на экране.       Он почувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния. Илья был так близко на этом фото — и одновременно за тысячу километров. Недосягаемый. Как луна. Петя мог смотреть на него часами, но никогда не мог бы дотянуться. И эта мысль была невыносима.       Он стал думать о том, каково это — быть рядом с Ильей. Не на расстоянии, не в переписке, а вживую. Сидеть с ним в одной комнате. Слышать его голос не в голосовых сообщениях, а в реальности — с обертонами, с дыханием, с теми интонациями, которые не передаются через динамик телефона. Видеть, как он двигается. Как смеётся. Как молчит. Как пьёт кофе. Как поправляет волосы — эти вечные выбившиеся пряди, которые падают на лоб и которых, кажется, касаются все, кому не лень.       И тут Петю накрыло злое, липкое, грешное чувство. Зависть.       Острая, как лезвие. Она пришла ниоткуда и заполнила всё нутро, вытеснив и нежность, и тоску, и возбуждение. Петя завидовал всем, кто был рядом с Ильей. Танцорам на шоу, которые видели его каждый день. Гримеру, который касался его лица, нанося эти чёрные тени. Даже кошкам Ильи, которые спали с ним в одной кровати, тёрлись о его руки, мурлыкали, когда он их гладил.       Петя сжал телефон так сильно, что побелели костяшки — так же, как у Ильи на фото. Он хотел быть на их месте. Хотел быть тем, кто стоит рядом. Кто касается. Кто может просто протянуть руку и дотронуться до плеча Ильи, чтобы привлечь его внимание. Кто может сказать «Илья» и услышать ответ не через час, не через пять часов, не через «просмотрено», а сразу — голосом, интонацией, поворотом головы, взглядом.       Он завидовал воздуху, который касался кожи Ильи. Свету, который падал на его лицо. Зеркалу, в которое Илья смотрел — потому что зеркало видело его чаще, чем Петя. Зеркало было ближе. Зеркало могло отражать его улыбку, его усталость, его опасные чёрные глаза в любой момент, а Петя — только когда Илья соизволял отправить фото.       Петя отбросил телефон на кровать и закрыл лицо руками. Дышать стало трудно — не от страха, не от паники, а от переизбытка. Слишком много всего накопилось внутри за этот вечер, за эту неделю, за все эти месяцы переписки, которая то разгоралась, то затухала, то снова вспыхивала. Петя чувствовал себя как переполненный стакан, в который продолжают лить — и вот-вот всё польётся через край.       Он думал о руках Ильи. О том, как эти длинные пальцы с аккуратными ногтями держат микрофон. Он думал о том, каково это — чтобы эти руки обхватили его талию. Притянули ближе — так, что не останется расстояния между их телами. Петя хотел чувствовать вес этих рук на себе. Хотел, чтобы Илья сжал его запястья — достаточно крепко, чтобы оставить следы, но не слишком больно. Хотел знать, на что способны эти пальцы. Как они себя ведут, когда Илья злится. Как — когда он нежен. Как — когда он просто устал и кладёт голову на стол, а руки безвольно лежат рядом, расслабленные, почти беззащитные.       Петя хотел поцеловать эти руки. Каждый палец в отдельности. От подушечки до основания. Чувствовать кожу — гладкую или шершавую, тёплую или прохладную. Он хотел прижаться губами к костяшкам, к выступающим венам, к запястью, где бьётся пульс, чтобы почувствовать, как бьётся сердце Ильи.       Он хотел стать ближе. Не просто ближе — настолько близко, чтобы исчезло любое расстояние. Чтобы не было больше никаких «ты там, я здесь». Чтобы можно было проснуться утром и увидеть Илью — сонного, без грима, с растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами, с голосом, который после сна звучит ниже и хриплее. Петя хотел этого так сильно, что заболело внутри. Тупой, ноющей болью, которая не проходила, сколько бы он ни пытался отвлечься.       Он думал о том, каково это — просто сидеть рядом. На диване. Смотреть какой-то дурацкий фильм. Плечо к плечу. И чтобы не нужно было ничего говорить, потому что слова уже всё равно не передадут. Чтобы можно было просто взять Илью за руку — и это было бы нормально. Естественно. Не повод для паники, не вопрос на миллион, не шаг в пропасть. Петя вспомнил, как вчера Илья написал ему про Миу-Миу — что она улеглась на его ноги, и пришлось скинуть её, потому что она мешала. И Петя тогда подумал — какая же она счастливая. Эта кошка. Она может лежать на Илье. Чувствовать его тепло. Слышать, как он напевает под нос. И ничего не бояться — ни расстояния, ни молчания, ни того, что завтра он может не ответить на сообщение.       Он захотел написать Илье что-то позорно отчаянное. Что-то вроде «Я хочу прикоснуться к тебе» или «Покажи свои руки». Но пальцы замерли над клавиатурой. Слишком откровенно. Слишком опасно. Илья мог испугаться — или, что хуже, воспринять как должное признание, которое он слышит от каждой и каждого.       Петя закрыл глаза и позволил себе представить. На секунду. На одну короткую, украденную секунду — представить, что Илья рядом, что можно протянуть руку и дотронуться до его лица. Провести пальцами по скуле — острой, красивой, той самой, которую он рассматривал на фото. Опуститься ниже, к губам — провести по контуру, чувствуя, как Илья задерживает дыхание. А потом поцеловать. Медленно. Невесомо сначала, а потом глубже, требовательнее, так, чтобы забыть, где заканчивается один и начинается другой.       Он открыл глаза. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине комнаты. Петя посмотрел на телефон — экран погас, а внутри была всё та же боль, всё та же зависть, всё то же бесконечное «хочу, но не могу».       Петя не знал, как с этим жить. Не знал, как заставить себя учить механику, когда в голове только Илья. Не знал, как выходить на лёд и делать четверные прыжки, когда внутри всё сжато в комок от одного имени. Не знал, как молиться перед иконами, когда его молитва предназначалась не Богу, а Илье.       Он снова взял телефон. Включил экран. Открыл чат. Написал — коротко, почти шёпотом, почти не надеясь на ответ. petrgumenn1k I wish you were here       Илья был ужасно красивым. Не той спортивной, здоровой красотой, к которой Петя привык на видео с соревнований — чистые глаза, улыбка (хотя это, наверное, была ухмылка), от которой у фанаток подкашивались колени. Другой. Темной, опасной, почти порочной. Такой, от которой хотелось одновременно смотреть и отворачиваться. Смотреть, потому что невозможно оторваться. Отворачиваться, потому что страшно оттого, что хочется быть ближе так сильно до ломоты костей. Петя мог бы сравнить его с расхристанным букетом нарциссов, с алой розой с самыми острыми шипами, к которой страшно прикоснуться.        Телефон завибрировал снова. Петя вздрогнул, едва не выронив его.

quadg0d

now we look alike

your rammstein program

i remember

      Илья помнил его программу под Rammstein, и теперь скинул свое фото, потому что оно напоминало ему о Пете. Потому что он хотел, чтобы Петя знал — я помню, я смотрел, я видел тебя. Или потому что просто хотел показать себя. Петя снова посмотрел на фото. Илья с черными глазами и бордовыми губами. Илья, который стоял в гримерке, один, и думал о нём. Илья, который написал «now we look alike» — и в этом было что-то интимное, почти нежное, хотя слова были простыми. «Now we look alike». Мы похожи. Мы — ты и я.        Мы.       Петя почувствовал, как к горлу подступает ком, не от грусти, а от того, что Илья был рядом. Не физически — нет, он был за океаном, но он думал о Пете. Петя рассматривал фото снова. Как напряжены плечи под черной тканью — Илья стоял не расслабленно, а собранно, будто его снимали для обложки, а не просто так, для… кого-то. Как его пальцы сжимают край стола — там, внизу кадра, видна кисть, побелевшие костяшки. Он, наверное, волновался. Илья Малинин, выходящий на лед перед тысячами и улыбающийся камерам, волновался перед тем, как отправить фото Пете. Петя понял это и внутри что-то перевернулось.       Илья сказал, что они были похожи, но они не были похожи. Илья был там, где можно быть собой, где грим был не маской, а продолжением. Где можно было выйти на сцену и кричать в микрофон, кого ты любишь, и никто не сказал бы, что это грех. А Петя был здесь, где каждый шаг нужно было оправдывать. Где даже мысль о том, что он хочет поцеловать Илью, заставляла его опускаться на колени и молиться о прощении.       Петя посмотрел на иконы и перевел взгляд на фото. Он не знал, что сказать. Не потому что нечего было сказать — наоборот, слишком много слов теснилось в голове, в груди, в горле, мешая дышать. Но все они были неправильными. Слишком откровенными для Ильи и слишком холодными для самого Пети, который устал врать. Слишком громкими — для этой комнаты, где тишина была единственным, что он мог дать в ответ. Он хотел написать что-то простое. Что-то, что не будет слишком откровенным, но и не будет холодным. Что-то, что сохранит ту хрупкую нить, которая их связывала. Что-то, что не сломается от одного неправильного слова. Но все слова, которые приходили в голову, казались фальшивыми. Слишком сухими. Слишком влажными. Слишком чужими. Слишком своими. petrgumenn1k You look good       Отправил и сразу пожалел. «You look good» — это то, что говорят знакомым, когда не знают, что сказать. Это не передавало и сантиметра его чувств, хоть и было безопасным. Это не значило, что сердце колотится где-то в горле, что ладони вспотели, что он хочет провалиться сквозь землю от того, насколько сильно он хочет быть там, в этой гримерке, прижаться лбом к плечу Ильи, вдохнуть запах геля для волос и его парфюма. Оно не значило ничего из того, что на самом деле происходило у него внутри — хаоса, паники, нежности, от которой хотелось выть.       Петя смотрел на отправленное сообщение и чувствовал, как оно повисает между ними. Илья заслуживал большего. Не потому что Илья был особенным — хотя и поэтому тоже, — а потому что ложь была хуже всего и тяготила ужасно сильно. Молчание Ильи было выбором, но это было честно. А Петя сейчас выбрал безопасность. Выбрал спрятаться за банальностью, потому что боялся сказать правду. Боялся, что если напишет то, что думает на самом деле, то Илья испугается. Или засмеется. Или, что хуже, поверит. А если Илья поверит, тогда придется отвечать за свои слова. Тогда придется что-то с этим делать. А Петя не знал, что делать. Он умел кататься на коньках, прыгать в ультра-си, терпеть боль, восстанавливаться после травм, делать вид, что всё в порядке, когда мир рушится, но не это.       Илья не отвечал. Петя закусил губу. Может, он ждал чего-то другого? Может, обиделся на сухость? Илья всегда был непредсказуем — мог написать эссе, а мог ответить одним смайлом через пять часов. И никогда нельзя было угадать, что именно он сделает в следующую секунду.

quadg0d

you looked at this photo for so long i almost got jealous of myself

      Петя перечитал. Ещё раз. Сердце, которое только что ныло от тревоги, вдруг снова сделало кульбит и забилось где-то в глотке. Он не знал, смеяться ему или прятать лицо в подушку. Илья не спрашивал, почему он долго не отвечал, не жаловался и не требовал эмоций. Илья просто откуда-то взял информацию о том, как долго Петя смотрит на него, и превратил это снова в игру, правила которой известны только ему.        Пальцы зависли над клавиатурой. Петя чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое — не то облегчение, не то предвкушение. Илья дразнил его. Легко, изящно, с той степенью близости, которая не пугает, а, наоборот, затягивает. Как кошка, которая выпускает когти, но не до крови — только чтобы ты помнил, что они есть. petrgumenn1k Maybe, I was just trying to figure out if you always look like you are about to ruin someone's life 

quadg0d

only on days that end with y. but especially when i know you're watching

      Петя выдохнул. Ну вот. Илья перехватил инициативу и вернул мяч на его половину поля. «Especially when i know you're watching» — то есть постоянно. Потому что Илья знает, что Петя смотрит всегда. И ему это нравится. Петя провёл рукой по лицу, пряча улыбку, хотя прятать её было не от кого. В комнате только иконы, но они, кажется, тоже отвернулись. petrgumenn1k Then stop sending photos like this, if you don't want me to stare

quadg0d

who said i don't want you to stare

      Петя замер. Экран горел ровным белым светом, а он смотрел на эти слова и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Илья признавался в том, что ему нравится быть объектом внимания — не всеобщего, а конкретно Пети. В том, что он отправляет эти провокационные фото не просто так — а чтобы Петя смотрел, рассматривал, разглядывал.        Хотел.       Илья добился своего.       Петя отложил телефон на кровать, прикрыл глаза ладонью. В груди было тесно — от того, как ловко Илья его раскрутил. Он взял телефон. petrgumenn1k You are impossible

quadg0d

and yet you're still here

      Петя усмехнулся. Илья был прав. Он всё ещё здесь. Смотрел на фото, перечитывал сообщения, чувствовал, как сердце бьётся чаще, чем нужно, и не мог заставить себя закрыть чат.

quadg0d

now go study. i'll send more later. maybe

      Илья отпускал не резко, не обрывая, а так, чтобы оставить послевкусие. «Maybe» — это обещание и пытка одновременно. Илья вернётся. Илья напишет снова. Илья пришлёт ещё фото. А пока — иди учись. Как ни в чём не бывало.       Петя посмотрел на ноутбук. Преподаватель на паузе застыл с маркером в руке, объясняя что-то про момент инерции. Механика. Завтра модуль. А в голове — только Илья.        Петя взял телефон. Написал последнее сообщение перед тем, как захлопнуть ноутбук и отодвинуть его к краю стола. petrgumenn1k You are a terrible influence

quadg0d

i know. that's why you like me

      Уже позже, перед сном, он снова открыл чат. Фото Ильи — уже сохранённое в галерее, уже просмотренное столько раз, что Петя мог воспроизвести каждую деталь с закрытыми глазами, — горело на экране.       Кем они были друг другу?       Они не были друзьями. Друг — это Влад. С Владом Петя никогда не хотел целоваться и не испытывал из-за него жгучее чувство вины и стыда.       Они не были парой. Пара — это когда можно написать «я скучаю» и не чувствовать себя идиотом. Пара — это мужчина и женщина.       Но даже если так. А если Илья не думает о нём? А если Илья просто флиртует для поддержания тонуса, как делает, наверное, всегда — потому что может, потому что им скучно, потому что нравится чувствовать, что кто-то сходит по нему с ума?       Петя закусил губу. Мысль была мерзкой, но он не мог её отогнать. А вдруг Илья такой со всеми? Вдруг он рассылает такие фото десятку других людей, и каждому пишет «now we look alike» и «i remember», и каждый думает, что он особенный, а на самом деле — просто строчка в длинном списке?       Нет. Петя покачал головой, отгоняя эту мысль. Не такой Илья. Не может быть таким. Слишком много деталей — программа под Rammstein, любимый чай, какая-то случайная фраза, которую Петя обронил месяц назад, а Илья вдруг цитирует её в разговоре. Человек, который рассылает одинаковые сообщения всем подряд, не запоминает таких вещей. Илья запоминал. Илья помнил. Илья помнил слишком много, чтобы это было случайно.       Тогда — кто?       Интересно, Илья смог бы ответить на этот вопрос?       Хаос в голове прогрессировал.

***

      Лёд пах морозом и металлом. Сегодня он был особенно хорош: гладкий, быстрый, без единой царапины. Комбайн проехал всего десять минут назад, и свежая заливка ещё не успела покрыться следами от лезвий.       Вероника Анатольевна стояла у бортика с секундомером и делала вид, что не замечает, как Влад откровенно ленится на разминке.       — Дикиджи! — крикнула она через весь каток. — Я вижу, как ты катишься. Как будто у тебя ноги в бетоне.       — Так и есть, — буркнул Влад, но ускорился. — Бетонные ноги — моя новая программа.       — Твоя новая программа — скамейка запасных, если не соберёшься.       Влад скорчил рожу, но промолчал. Петя, проезжая мимо, усмехнулся и получил от Влада лёгкий толчок плечом.       — Чего ржёшь? — спросил Влад. — Она и до тебя доберётся.       — Я делаю всё правильно.       — Ты делаешь всё скучно. Вот в чём проблема.       — Скучно, зато чисто.       Влад закатил глаза. Они поехали по кругу, и Петя чувствовал, как тело просыпается. Мышцы тянулись, суставы разминались, и даже нога слушалась. Как же все-таки это приятно, даже когда больно.       — Сегодня каскады отрабатываем опять, — объявила Вероника Анатольевна с тяжелым вздохом, когда они собрались у бортика. — Гуменник — четверной тулуп — тройной тулуп. Дикиджи — четверной сальхов отрабатывай. По десять попыток. Если больше трёх падений — дополнительный круг ОФП после тренировки, огузки.       — А если я ни разу не упаду? — спросил Влад.       — Тогда я сама тебя уроню.       — Справедливо, — кивнул Влад и поехал в угол для разгона.       Петя остался у бортика, наблюдая. Влад разогнался, прыгнул. Четверной сальхов получился — с наскребанием, с небольшой помаркой на выезде, но чисто. Влад выпрямился, довольно улыбнулся и показал большой палец в сторону Вероники Анатольевны.       — Считай, повезло, — бросила она, но Петя заметил, как уголки её губ дрогнули.       — Теперь ты, — Влад подъехал к Пете. — Покажи, как настоящие мужчины прыгают.       — Я покажу, как настоящие мужчины не падают.       Петя разогнался. Лёд скользил под коньками, ветер свистел в ушах. Четверной тулуп — толчок, группировка, вращение. Приземление мягкое, выезд чистый. Тройной тулуп — следом, почти без паузы. Петя замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди от привычной нагрузки.       — Чисто, — протянул Влад, подъезжая. — Но скучно.       — У тебя все прыжки скучные, если они чистые, — парировала Вероника Анатольевна. — Ещё раз. Гуменник — с другого угла. Дикиджи — добавь скорость.       Второй заход. Третий. Четвёртый. К пятому Петя начал чувствовать усталость — нога ныла, но терпимо. Он приземлил очередной каскад, выдохнул и поехал к бортику за водой. Влад уже был там, пил из бутылки и поглядывал в сторону девочек, которые катались на другом конце катка.       — Хватит пялиться, — сказал Петя, отбирая у него бутылку.       — Я не пялюсь, я слежу за техникой.       — За чьей техникой?       — За общей.       Влад хохотнул, но взгляд снова ускользнул в ту сторону. Петя проследил за ним. На другом конце катка, у дальнего бортика, стояла Алина. Она разговаривала с тренером, поправляя свои растрепанные волосы, собранные в высокий хвост. Синяя олимпийка (как ей только не жарко в ней?), чёрные леггинсы, коньки, лезвия которых блестели под светом ламп.       — Алина зовут, — сказал Петя очевидную вещь. — Ты что, не знаешь?       — Знаю. Просто... — Влад замялся. — Просто она сегодня какая-то другая.       — Другая?       — Ну да. Волосы распустила. Или нет? Не вижу, у меня в глазах плывет все. Не. Не распустила. Но выглядит иначе.       Петя посмотрел на Влада внимательнее. Тот смотрел на Алину так, будто видел её впервые. Глаза чуть расширены, губы приоткрыты, даже дыхание стало чаще. Петя узнал этот взгляд — он сам так смотрел на Илью, когда впервые увидел его на видео. Только тогда Петя не понимал, что это значит. А теперь понимал.       — Ты что, нравится она тебе? — спросил Петя прямо.       — Что? Нет. С чего ты взял? — Влад дёрнулся, отвёл взгляд, потом снова посмотрел. — Просто... она хорошо катается. Я за техникой слежу.       — Ага. За техникой.       — Заткнись ты уже, заебал.       Влад встал, сделал вид, что разминает шею, но Петя видел — он смотрит. Смотрит, как Алина отъезжает от бортика, как делает круг, как поправляет выбившуюся прядь. Петя смотрел на Влада и чувствовал что-то тёплое внутри. Не то, что от Ильи — там было жарко и страшно. Здесь было просто тепло, как от чая зимним вечером.       Влад заслуживал быть счастливым. Влад заслуживал смотреть на кого-то так, как смотрел сейчас — с надеждой, с робостью, с чем-то очень светлым. Алина закончила разговор с тренером и поехала в их сторону. Петя заметил, как Влад выпрямился, как поправил несуществующую складку на кофте, как провёл рукой по волосам, будто это на что-то повлияет.       — Привет, — сказала Алина, останавливаясь у бортика рядом с ними. Она улыбнулась — сначала Пете, потом Владу. — Тяжёлая тренировка?       — Обычная. Влад сегодня ни разу не упал, — выпалил он, и Влад бросил на него быстрый, полный то ли злости, то ли надежды взгляд.       — Правда? — Алина посмотрела на Влада с интересом. — Я видела твой сальхов. Красиво.       Влад замер на секунду. Потом улыбнулся — той улыбкой, которую Петя видел редко. Не дурашливой, не наигранной, не той, которую он дарил ему. Особенно теплой.       — Спасибо, — сказал Влад. — Я старался.       — Старался — не упасть?       — Старался, э-э-э… — замялся Влад, потеряв нить мысли, и тут же ужасно неловко рассмеялся и отошел, отворачиваясь.       Петя чуть не поперхнулся воздухом. Алина засмеялась — легко, звонко, и в этом смехе было что-то такое, от чего Влад покраснел. Петя видел это — краска заливала щёки, поднималась к ушам, пряталась за воротник куртки.       — Ты всегда такой смелый? — спросила Алина.       — Только когда не падаю.       Она улыбнулась, покачала головой и оттолкнулась, уезжая. На прощание махнула рукой, ведь вряд ли сегодня удастся ещё поговорить — и Влад махнул в ответ. А когда она уехала, Влад выдохнул так, будто только что прыгнул четверной аксель.       — Бля, — сказал он. — Бля, Петь, она улыбнулась.       — Она всем улыбается.       — Нет, не так. Не всем. Не так.       Влад смотрел вслед Алине, и Петя видел, как тот не может оторвать взгляд от ее спины, от того, как она скользит по льду — легко, будто не касаясь его.       — Ты чего, влюбился, что ли? — спросил Петя тихо.       — Да нет, — слишком быстро ответил Влад. — Просто... она классная. Ну, ты понимаешь.       — Понимаю.       Петя действительно понимал. Понимал, как это — смотреть на кого-то и чувствовать, что мир стал чуть ярче, чуть теплее, чуть правильнее. Понимал, как это — бояться признаться даже себе, потому что если признаться — придётся что-то делать. А делать — страшно.       Влад вздохнул, провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть улыбку, но улыбка не стиралась.       — Она сказала, что сальхов красивый, — прошептал он, будто не веря.       — Сказала.       — Не «нормально», не «неплохо». А «красиво».       — Ты сегодня правда неплохо прыгал.       — Неплохо? — Влад возмущенно повернулся. — Я, блять, идеально прыгал. Я никогда так чисто не приземлялся. У меня выезд был — закачаешься.       — У тебя выезд был с наскребанием.       — Это был акцент, — фыркнул Влад.       Петя рассмеялся. Влад обиженно надул губы, но долго не продержался — тоже заулыбался, глядя куда-то в сторону, где только что скрылась Алина.       — Она завтра тоже будет тренироваться? — спросил Влад, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно.       — Каждый день. Мы все каждый день тренируемся.       — Я знаю. Но завтра?       — Влад.       — Что? Я просто спросил.       Петя покачал головой, но ничего не сказал. Он смотрел на друга и чувствовал, как внутри разливается что-то светлое. Влад заслуживал этого. Заслуживал смотреть на кого-то так, будто тот — солнце. Заслуживал краснеть, мямлить, поправлять несуществующие складки на одежде. Заслуживал быть счастливым. Влад вдруг посерьезнел, повернулся к Пете.       — Ты только никому, ладно?       — Кому?       — Ну, не знаю. Девчонкам там. Или ВероникАнатольне.       — А что, Вероника Анатольевна должна знать, что ты влюбился?       — Я не влюбился, — отрезал Влад, но Петя видел — врет. И врет плохо. — Просто... ну, она симпатичная. И катается хорошо. И улыбается красиво. И вообще...       Он замолчал, поняв, что сказал слишком много. Петя не стал давить. Он просто сидел рядом, слушал, как шуршит лед под коньками других фигуристов, как Вероника Анатольевна кричит что-то девочкам на другом конце катка, как Влад дышит — часто, взволнованно, будто только что пробежал стометровку.       — Ты сегодня к ней подойдешь? — спросил Петя.       — Зачем?       — Поговорить.       — Мы уже поговорили.       — Она сказала «привет» и «красивый сальхов». Это не разговор.       — Нормальный разговор. Я не умею, как ты.       — Как я?       — Ну, ты умеешь с людьми. Говорить там. Взрослое все.       Петя усмехнулся. Он не умел. Он вообще не умел разговаривать с людьми — с большинством. С Владом — да, потому что Влад свой. С Ильей... с Ильей он учился. С каждым сообщением, с каждым звонком, с каждой неловкой паузой. Илья заставлял его говорить. Илья не давал молчать.       — Ты тоже умеешь, — сказал Петя. — Просто боишься.       — Не боюсь.       — Боишься.       — Ладно, — Влад вздохнул. — Боюсь. А если она пошлет?       — Не пошлет.       — Откуда ты знаешь?       Петя посмотрел на друга. Влад выглядел растерянным — не таким, каким Петя привык его видеть. Обычно Влад был уверен в себе, иногда даже слишком. А сейчас — просто маленький мальчик, который боится сделать первый шаг.       — Она на тебя смотрела, — сказал Петя.       — Когда?       — Когда говорила про сальхов. И когда уезжала.       — Смотрела?       — Да. Не так, как на всех.       Влад замолчал. Петя видел, как он переваривает эту информацию, как она медленно оседает где-то внутри, как меняет выражение лица — от недоверия к робкой надежде.       — Думаешь? — спросил Влад тихо.       — Знаю.       Влад кивнул, будто принял решение. Выпрямился, расправил плечи.       — Ладно. Я тогда... потом. Сегодня. Или завтра. Не знаю.       — Не торопись.       — Ага. Не торопись, — повторил Влад, но Петя видел — он уже торопился. Внутри. Там, где сердце колотилось быстрее, а мысли путались.       Они посидели еще немного. Лед почти опустел. Где-то в углу работала заливочная машина, монотонно шурша, нагоняя сон. Петя зевнул.       — Пойдем переодеваться, — сказал он, вставая.       — Ага.       В коридоре у раздевалок было людно — спортсмены расходились после тренировки, кто-то уже был в уличной одежде, кто-то ещё в коньках, семенил в чехлах к шкафчикам. Петя и Влад прошли в мужскую раздевалку. Здесь было привычно: запах хлорки, мятного геля и пота, мокрые полотенца на скамейках, чьи-то забытые бутылки с водой.       Влад сел, начал расшнуровывать коньки, но Петя заметил — он то и дело поглядывал на дверь, будто ждал, что Алина каким-то чудом появится здесь.       — Не пялься, — сказал Петя близко к уху.       — Я не пялюсь.       — Пялишься. Она в женской раздевалке, если ты не забыл.       — Знаю, — Влад вздохнул, стягивая конек. — Просто...       — Просто ты влюбился, — передразнил его Петя.       — Да отстань ты.       Петя улыбнулся, но ничего не сказал. Он стянул свои коньки, чувствуя, как нога гудит, как пальцы затекли в жестком ботинке. Массировал голеностоп, прислушиваясь к ощущениям. Нормально. Всё нормально.       Влад уже переоделся, сидел в тренировочных штанах и футболке, теребил шнурок от кроссовка, не глядя по сторонам.       Они вышли из раздевалки. В коридоре было пусто — все уже разошлись. Только в конце, у выхода на лёд, Петя заметил знакомую фигуру. Алина стояла, прислонившись к стене, и что-то смотрела в телефоне. Влад тоже её увидел — замер на секунду, потом выдохнул и пошёл вперёд.       — Привет ещё раз, — сказал он, останавливаясь рядом.       Алина подняла голову, улыбнулась.       — Привет. Ты домой?       — Ага. А ты?       — Тоже. Жду подругу.       — Понятно.       Они смотрели друг на друга, и Петя чувствовал себя лишним. Он отошёл на пару шагов, давая им пространство. Влад что-то сказал тихо — Петя не расслышал, — и Алина засмеялась, легко коснулась его плеча. Простое, человеческое прикосновение, от которого Влад снова покраснел.       Петя смотрел на них и думал об Илье.       Он думал о том, как это было бы — стоять вот так рядом. Не через экран, не через океан, а просто — плечом к плечу. Чувствовать тепло другого тела, слышать дыхание, видеть, как улыбка меняет лицо. Он думал о том, что никогда не узнает, каково это — коснуться Ильи. Что Илья останется голосом в трубке, именем на экране, человеком, которого он никогда не встретит.       И от этой мысли становилось пусто.       — Петь, идём, — позвал Влад.       Алина уже ушла — или Петя просто не заметил, когда. Влад стоял рядом, смотрел на него с беспокойством.       — Ты чего застыл?       — Ничего. Идём.       Они вышли на улицу. Вечерний Питер был серым. Петя вдохнул полной грудью и почувствовал, как внутри отпускает. Не до конца, но хоть немного.       — Ты сегодня к ней подойдёшь? — спросил он Влада.       — Уже подошёл.       — Я имею в виду — по-настоящему.       Влад помолчал, потом кивнул.       — Наверное. Завтра. Или послезавтра.       — Не бойся.       — А я и не боюсь.       — Врёшь.       — Вру, — согласился Влад и улыбнулся. — Но хотя бы не один.       Петя замер на секунду, а потом улыбнулся в ответ, хоть и не понял, что Влад имел в виду.       Они пошли к метро, и Петя думал о том, что у Влада есть шанс. Шанс на что-то настоящее, живое, тёплое. А у него? У него был Илья. Илья, который не рядом. Илья, который, возможно, никогда не будет рядом. Но который есть. Который пишет. Который звонит. Который кончает, слушая его голос.       Петя бы хотел быть для него кем-то.