Целую вечность целую

      Петя проснулся с чужим именем на губах. Собственное тело предало его еще до того, как он открыл глаза, — язык помнил форму этого имени, нёбо помнило его вес, гортань помнила вибрацию, с которой оно должно было выйти наружу. Илья. Четыре звука. Два слога.       Он не помнил, что ему снилось. Снова помнил только ощущение — теплое, тягучее, как патока, разлитое где-то под ребрами, чуть левее сердца. И страх. Страх тоже был — холодный, острый, как осколок стекла, который проглотил и забыл, а теперь он режет изнутри при каждом вдохе.       Петя открыл глаза.       Серый питерский рассвет сочился сквозь шторы — не свет даже, а его бледная тень, разбавленная водой. Комната тонула в полумраке. Иконы в углу смотрели на него с привычным спокойствием — лики святых, золото окладов, темные глаза, которые видели всё и молчали. Лампадка погасла ночью. Петя забыл подлить масло. Забыл уже третью ночь подряд.       Он лежал на спине, вытянув руки вдоль тела — снова крестом, как учили в детстве. «Чтобы бес не искусил во сне», — говорила бабушка. Петя верил. Петя делал так каждую ночь, даже когда вырос, даже когда перестал верить в бесов с рогами и копытами. Привычка въелась в кости, в мышцы, в саму структуру его сна. Он не умел засыпать иначе.       Но сегодня это не помогло. Бес пришел не во сне. Бес поселился в телефоне, в чате, в голосе, который Петя слышал даже сейчас, в тишине пустой комнаты. Бес шептал его имя.       «Petya»       Илья называл его так редко. Всегда «Peter», сухо, по-английски, с той интонацией, которая могла значить что угодно. А «Petya» — это было другое. Этим именем его называла мама, когда гладила по голове перед сном. Влад, когда был особенно нежен после тяжелой тренировки. Люди, которые любили его просто и понятно, без подтекстов, без этой мучительной двойственности, в которой Петя тонул уже который месяц.       Илья не имел права так его называть. Илья имел все права. И от этого несоответствия — между «не имел» и «имел» — у Пети разъезжалась почва под ногами. Он будто снова впервые в жизни ступал на лед и тут же падал, не понимая, как стоять.       Он сел на кровати. Движение отозвалось тупой болью в пояснице — вчера на тренировке неудачно упал с четверного, скрутило, но он не подал виду. Вероника Анатольевна и так смотрела на него последние дни с каким-то новым выражением — не тревогой, но чем-то близким. Петя не хотел, чтобы она спрашивала. Он не знал, что отвечать. Свесил ноги на пол. Холодный паркет обжег ступни — весна в Питере обманчива, за окном вроде плюс, а полы ледяные, как в ноябре. Петя не поморщился. Он вообще перестал замечать холод. Тело жило отдельно от него — дышало, двигалось, выполняло команды, но ощущения притупились, будто между кожей и миром пролегла ватная прослойка.       Только когда он думал об Илье, вата исчезала. Тогда он чувствовал всё и сразу — слишком ярко, слишком остро, как будто с него содрали кожу и выставили под прожекторы.       Телефон лежал на тумбочке экраном вверх. Петя не смотрел на него. Он знал, что там будет. Сообщение от Ильи. Может, «morning», может, фото Мисти в раковине, может, что-то еще. Короткое, колкое, с этой его фирменной небрежностью, даже расхристанностью, за которой Петя научился читать гораздо больше, чем Илья, наверное, вкладывал.       Раньше — месяц назад, неделю назад, вчера — от этого становилось тепло. Тепло разливалось где-то в груди, поднималось к горлу, оседало на губах дурацкой улыбкой, которую Петя прятал даже от самого себя.       Сейчас — спазм. Резкий, как удар под дых. Петя бы сравнил это с тем проклятым моментом, когда он упал. Мышцы живота сократились сами собой, диафрагма сжалась, и вдох получился рваным, неполным, будто легкие забыли, как работать. Петя прижал ладонь к солнечному сплетению — там, где только что скрутило, — и почувствовал, как под пальцами бьется сердце.       Это ненормально, подумал он. Так не должно быть. Тело не должно реагировать на сообщения. На слова. На человека, которого ты никогда не видел.       Но тело реагировало. Тело знало что-то, что разум отказывался признавать.       Он взял телефон. Рука дрожала — едва заметно, только в кончиках пальцев, но Петя чувствовал эту дрожь, как чувствовал теперь всё, что касалось Ильи. Провел пальцем по экрану. Открыл чат.

quadg0d

goodmo

fuck they're annoying me by dropping my things

and i haven't had a drink yet

      Три сообщения. Отправлены в 4:07, 4:09 и 4:11 по его времени. Илья не спал. Илья думал о нем. Илья не пил — и это было важно, Петя знал, как это важно, Илья почти никогда не говорил об этом прямо, но Петя замечал. Всегда замечал. Он замечал всё — каждую паузу, каждую смену интонации, каждое «i'm tired», за которым стояло больше, чем простая усталость.       Петя замечал, потому что иначе не умел. Он вообще не умел иначе — поверхностно, неглубоко, не вглядываясь. С Владом было по-другому: Влад сам вываливал всё, что у него внутри, не оставляя пространства для догадок. С Ильей — наоборот. Илья был закрыт, как сейф, и Петя тратил часы, дни, недели, чтобы подобрать код. Иногда ему казалось, что он близок. Иногда — что он вообще не понимает, с кем говорит.       И всё равно продолжал. Потому что не мог остановиться.       Он перечитал сообщения. Раз. Два. Три. «morning». Так пишут друзьям. Или любовникам. Или просто тем, о ком думаешь в четыре утра, когда не можешь уснуть, потому что в голове крутится чужое имя. «i haven’t had i drink yet». Так делятся с теми, кому доверяют. С теми, кто имеет значение. С теми, ради кого пытаешься быть лучше.       Но кем был Петя для Ильи?       Вопрос пришел ниоткуда и заполнил всё. Всю голову, всю грудь, всё пространство между ребрами, где еще минуту назад было только тепло от имени Ильи. Теперь там был вопрос — огромный, бесформенный, занимающий так много места, что легким не оставалось воздуха.       Кто мы?       Петя смотрел на экран и пытался найти в трех коротких сообщениях ответ, которого там не было. Илья не давал определений. Илья вообще не думал в таких категориях — Петя знал это, чувствовал. Илья просто жил, делал что хотел, чувствовал что чувствовал, и не искал названий. Он мог написать «i want you» и не думать, что это значит. Он мог кончить, слушая Петин голос, а наутро прислать фото кошки и сделать вид, что ничего не было.       А Петя не мог. Петя должен был знать. Ему нужна была ячейка, категория, определение. Грех это или нет? Имеет он право это чувствовать или должен задавить в себе? Можно ли молиться Богу и одновременно хотеть человека, для которого в Писании не нашлось слов, кроме «мерзость»?       Если они друзья — тогда всё, что Петя чувствует, только его проблема. Его личный грех, его личное искушение, его личная битва, которую он проигрывает каждую ночь. Тогда Илья не виноват. Илья просто дружит, как умеет. А Петя — болен. Неправилен. Сломан.       Если они не друзья — тогда что?       Петя не знал слова. В его словаре не было слова для человека, который заставляет сердце биться быстрее одним сообщением. Для человека, чей голос он прокручивает в голове перед сном. Для человека, ради которого он готов... что? Солгать? Украсть? Убить? Он не знал. Он никогда не был так далеко от себя самого.       Господи, подумал он, и это была не молитва — просто привычка, рефлекс, как крестное знамение перед едой. Господи, кто он мне?       Бог молчал. Иконы смотрели со стены — темные глаза, золотые нимбы, складки одежд, застывшие на века. Они видели всё. Они знали ответ. Но не говорили.       Петя встал, не в силах больше продолжать думать об этом.       Мама уже ушла — на столе кухни, как и всегда, лежала записка, придавленная солонкой, чтобы не улетела от сквозняка. Почерк у мамы был круглый, старательный, почти детский.

«Петя, яичница в холодильнике, разогрей. Буду вечером. Люблю.»

      Петя смотрел на записку и думал: мама пишет «люблю», и это понятно. Это правильно. Так и должно быть. Мама любит сына. Сын любит маму. Это встроено в мир, как гравитация, как смена времен года, как то, что лед под коньками скользкий. Это не требует объяснений, не вызывает вопросов, не заставляет стоять ночью на коленях и шептать в пустоту: «Господи, что мне делать?»       Он достал яичницу из холодильника. Поставил в микроволновку. Смотрел, как тарелка крутится за мутным стеклом, и думал о другом.       Влад. Влад любил его как брата. Петя любил Влада как брата. Это тоже было понятно. Влад был теплом, был смехом, был апельсинами, которые он приносил на каждую тренировку и забывал съесть сам. Влад был тем, с кем можно молчать часами и не чувствовать неловкости. С Владом Петя не боялся. С Владом Петя не думал о грехе.       А Илья?       Какое слово подходит для Ильи?       Он не был другом. С друзьями не ждут сообщений, затаив дыхание. С друзьями не перечитывают старые диалоги по десять раз, выискивая скрытые смыслы, которых там, может быть, и нет. С друзьями не чувствуют, как внутри всё сжимается от одного слова «morning», написанного в четыре утра. Друзей не хотят целовать.       Он не был братом. Брат — это Влад. С Владом тепло, спокойно, понятно. С Ильей — жарко, страшно и непонятно. С Владом Петя мог лежать на одной кровати, смотреть дурацкие лыжные гонки и чувствовать только уют. С Ильей он не мог даже представить, что они в одной комнате — от одной мысли об этом тело начинало вести себя странно: сердце ускорялось, ладони потели, в горле пересыхало.       Он не был... никем. Вот в чем ужас. Для Ильи не было ячейки. В системе координат, где всё делилось на черное и белое, на грех и добродетель, на правильное и неправильное, — для Ильи не было места. Илья был исключением. Илья был вне. И Петя не мог ни принять его, ни отвергнуть.       Микроволновка пискнула. Петя достал тарелку. Яичница пахла маслом и укропом — мама всегда добавляла укроп, Петя любил. Он сел за стол, взял вилку. Откусил. Не почувствовал вкуса. Жевал механически, глядя в стену, и думал о том, что еда перестала иметь вкус примерно тогда же, когда Илья впервые написал «i would have kissed you». Совпадение? Петя не верил в совпадения.       Он доел. Помыл тарелку. Вытер руки. Все движения — автоматические, тело выполняло программу, пока разум был занят другим.       Кто мы?       Он оделся. Куртка, шапка, шарф — апрель, но ветер с Невы пробирал до костей. Петя всегда мерз. Илья, наверное, тоже мерз — он же вырос в Вирджинии, там теплее. Петя поймал себя на том, что думает об этом, и замер с одним рукавом куртки в руке.       Он надел куртку и вышел из дома.       В метро было людно — утренний час пик, люди спешили на работу, толкались, зевали, прятали лица в воротники. Петя стоял, держась за поручень, и смотрел в черное окно вагона.       Там отражался он сам.       Бледный. Под глазами — тени, которые не высыпаются уже которую неделю. Скулы заострились — он похудел, сам не заметил когда. Губы сухие, потрескавшиеся, он постоянно их кусал, не замечая. Взгляд — отсутствующий, направленный внутрь, в ту точку, где поселился вопрос без ответа.       Он не узнавал себя.       Человек в стекле был чужим. Человек в стекле был кем-то, кого Петя не выбирал, но кем стал. Кем-то, кто думает о другом мужчине каждую минуту. Кем-то, кто не может молиться, потому что в голове только одно имя. Кем-то, кто называет это грехом, но не может остановиться.       Когда это случилось? — подумал Петя. В какой момент я перестал быть собой и стал... этим?       Ответа не было. Может, это случилось в ту первую ночь, когда Илья написал «your loop is amazing and better than mine». Может, когда он назвал себя грешником. Может, когда Петя впервые пересматривал его прокат не для анализа техники, а просто чтобы смотреть на него. Может, когда он поймал себя на том, что сохраняет фото Ильи в галерею.       Может, это случилось не в один момент. Может, это происходило постепенно, день за днем, сообщение за сообщением, и Петя не замечал, как меняется, пока не стало слишком поздно.       Поезд дернулся, тормозя. Петя качнулся, но удержался на ногах — тело помнило равновесие, даже когда разум был не здесь. Двери открылись. Люди потекли на платформу. Петя остался — его станция была следующей. Он снова посмотрел в окно. Отражение смотрело на него.       Ты боишься, сказал он себе. Ты боишься спросить, потому что любой ответ что-то изменит. А ты не готов к изменениям. Ты хочешь, чтобы всё оставалось как есть — хрупкое, неопределенное, мучительное, но живое. Ты боишься, что если назвать это вслух, оно исчезнет.       Да. Так и было. Петя боялся. Не Илью — себя. Своей реакции на ответ. Того, что ему придется что-то решать, что-то менять, от чего-то отказываться. А он не умел отказываться. Ни от веры, ни от семьи, ни от Ильи.       Ты хочешь усидеть на двух стульях. Так не бывает. Когда-нибудь придется выбрать.       Петя знал. И от этого знания внутри всё холодело.       Поезд остановился. Его станция. Он вышел.       На тренировке Влад носился по льду, как угорелый. Падал, вставал, снова падал, матерился сквозь зубы и смеялся. У него сегодня не шли каскады — четверной срывался раз за разом, но Влад не злился. Влад вообще редко злился по-настоящему. Он был как щенок — упал, отряхнулся, побежал дальше.       Петя стоял у бортика, опершись на него локтями, и смотрел. Коньки были зашнурованы, но он не торопился выходить. Просто стоял и смотрел, как Влад в очередной раз заходит на прыжок.       Разгон. Толчок. Группировка. Вращение — слишком быстрое, Петя сразу увидел, что ось ушла. Приземление — жесткое, с наскребанием, Влад чудом удержался на ногах, взмахнул руками, выровнялся.       — Руки! — крикнула Вероника Анатольевна. — Я сказала — руки! Ты их бросаешь на заходе, ось уходит!       — Да я держу!       — Не держишь! Еще раз!       Влад закатил глаза, но поехал на новый заход. Петя смотрел, как он разгоняется, как заходит на прыжок, как на этот раз — чисто, мягко, с хорошим выездом — приземляется и раскидывает руки в стороны, будто обнимая весь каток.       — Видел?! — Влад подлетел к нему, сияющий, мокрый от пота, с каплями на ресницах. Глаза горели. — Чисто же, да? Скажи, чисто!       — Чисто, — подтвердил Петя.       — Я знал! Я чувствовал! Сегодня мой день, Петь, я тебе говорю. — Влад хлопнул его по плечу — сильно, от души, как всегда. Петя почувствовал тепло его ладони даже сквозь куртку. Оно прошло сквозь ткань, сквозь кожу, растеклось где-то в мышцах — приятное, простое, понятное. — Ты чего такой кислый? Нога болит?       — Нет. Нормально.       — Врешь. У тебя лицо, как будто ты Канта всю ночь читал. Реально читал, что ли? — Влад прищурился, разглядывая его. Влад вообще любил разглядывать Петю — не из праздного любопытства, а потому что чувствовал, когда что-то не так. Он был как антенна, настроенная на Петину волну. — Или не спал. Или и то, и другое. Что случилось?       Петя покачал головой. Говорить не хотелось. Говорить было не о чем — вернее, было о чем, но не с Владом. Не сейчас. Может, никогда.       — Кант — это философия, а не трагедия, — сказал он вместо ответа.       — Для меня — трагедия, — фыркнул Влад. — Ладно, не хочешь — не говори. Но если что, я рядом. Всегда.       Он оттолкнулся и уехал — снова к своему углу, снова разгоняться, снова прыгать. А Петя остался стоять, глядя ему вслед.       Влад снова упал.       — Бля-я-я! — заорал он на весь каток и тут же ударил сам себя по губам. — Да что ж такое!       — Дикиджи! — прикрикнула в ответ Вероника Анатольевна, смотря на него с карикатурно поднятыми бровями. — Ты охренел за ртом своим не следить? В планку вставай!       — Да щас, щас встану! — смиренно опустил глаза Влад, поднимая руки. — Мне коньки надо снять. Или хотя бы отъехать….       — Прям тут вставай.       Влад стоял в планке посреди льда так, будто впервые выполняет это упражнение. Ноги постоянно разъезжались (Петя не понимал, как он так стоит, но не присматривался) и он стукался коленями, не жалея их от слова совсем. А надо бы.              Влад был рядом. Всегда. С самого первого дня, когда Петя помог ему с элементом, а Влад посмотрел на него так, будто Петя лично Бога ему явил. С тех пор он не отлипал — приходил каждый день, приносил апельсины, падал на кровать, закидывал ноги на стену и говорил какую-то чушь, от которой Пете становилось тепло. Влад был самым искренним, самым нежным, самым близким к сердцу.       С Владом всё было ясно. Друг. Брат. Человек, которого Петя любил просто и спокойно, без боли, без страха, без этого липкого ужаса, который накатывал каждый раз, когда он думал об Илье.       Вот. Вот разница.       Петя закрыл глаза и позволил себе сравнить. Не мыслями — ощущениями. Тело помнило лучше, чем разум.       Влад. Тепло в груди, ровное, спокойное, как чай с ромашкой перед сном. Мышцы расслабляются, дыхание выравнивается, плечи опускаются. С Владом можно молчать — и это молчание не давит, не жжет, не требует заполнения. С Владом можно быть собой — тем собой, которого Петя знал и принимал.       Илья. Жар. Не в груди — ниже, в животе, растекается, поднимается к горлу, оседает на щеках румянцем. Сердце бьется чаще, дыхание сбивается, ладони потеют. Мышцы напряжены — даже когда Илья просто пишет, даже когда Петя просто думает о нем. С Ильей нельзя молчать — молчание с Ильей наполнено смыслом, который Петя боится расшифровать. С Ильей нельзя быть собой — потому что тот «собой», которым Петя был раньше, не мог чувствовать такое.       Это разные вещи. Совершенно разные.       Петя открыл глаза. Влад в центре катка снова упал, снова засмеялся, снова встал. Петя смотрел на него и чувствовал — нет, не то, что к Илье. Совсем не то. Тепло, но не жар. Нежность, но не желание. Любовь, но не та, от которой хочется стоять на коленях и молиться неизвестно кому.       С Владом было просто. С Ильей — невозможно.       И я выбрал невозможное, понял Петя. Я выбрал то, что разрушает меня изнутри. Я выбрал грех.       Но даже эта мысль — «грех» — уже не вызывала прежнего ужаса. Она стала привычной, как старая боль в колене, с которой учишься жить. Петя боялся, что однажды перестанет бояться. Что однажды «грех» станет просто словом.       — Гуменник! — голос Вероники Анатольевны вырвал его из мыслей. — Ты чего застыл? Работать давай! Десять минут стоишь, как памятник!       Петя оттолкнулся от борта и поехал. Лед скользил под коньками — привычно, родно, единственное, что никогда не менялось. Он сделал круг, второй, третий. Тело слушалось, но мысли — нет. Они кружились по одному и тому же маршруту, как поезд метро, который он уже проехал сегодня утром.       Кто мы?       Он зашел на четверной тулуп. Толчок, группировка, вращение. В воздухе — доля секунды, в которую он не думал ни о чем. Приземление — жестковато, но чисто. Выезд.       Кто мы?       Еще круг. Еще прыжок. Каскад. Четверной тулуп — тройной тулуп. Первый — чисто. Второй — с косяком.       Кто мы?       Голова заболела. Он остановился у бортика, тяжело дыша. Нога ныла — травма напоминала о себе при каждой нагрузке. Петя присел на скамейку, достал телефон. Машинально, не думая. Открыл чат.       Сообщения Ильи всё еще висели — прочитанные, но без ответа. Петя смотрел на них и чувствовал, как внутри снова скручивает.       Илья был в сети пятнадцать минут назад. Потом вышел. Потом снова зашел — пять минут назад. Ждет, понял Петя. Ждет ответа. Илья не любил ждать, но ждал. Для него.       Он начал печатать. petrgumenn1k Glad you didn't drink       Стер. Слишком легко. Слишком похоже на то, что он не заметил. А он заметил. Он всегда всё замечал. petrgumenn1k Ilia, can I ask you something?       Палец завис над кнопкой «отправить». Сердце ударило где-то в горле. В висках застучало болью ещё сильнее.       Что он хотел спросить? «Кто мы?» — но как это прозвучит? Как требование. Как ультиматум. Как будто он ставит Илью перед фактом: определись, дай ответ, назови. А Илья не любил, когда его заставляли. Илья любил свободу, легкость, игру. Если Петя спросит — он разрушит игру. А что, если игра — это всё, что у них есть? Что, если без игры останется только неловкость, тишина и медленное, мучительное угасание того, что между ними?       Петя стер сообщение. petrgumenn1k I wanted to ask…       Стер. petrgumenn1k Nevermind. It's not important.       Стер. Это была ложь. Это было самое важное, что у него было. petrgumenn1k I just wanted to say...       Стер.       Сука.       Илья ждал. Петя знал это — чувствовал. Илья смотрел на экран и ждал, пока Петя наберется смелости. Или трусости. Илья не давил, не торопил, не писал «что ты хотел спросить?».       Петя не мог. petrgumenn1k Nothing. Forgot what i wanted to say. Long day. How was practice?       Отправил. И сразу почувствовал, как внутри что-то оборвалось — тонкая нить, которую он так долго плел, нить, которая связывала его с Ильей. Он только что сделал шаг назад. Он только что выбрал безопасность вместо правды.       Трусость. Самая обыкновенная, липкая, постыдная трусость. Петя сидел на скамейке, сжимая телефон в руке, и ненавидел себя. За то, что не смог. За то, что испугался. За то, что снова отступил.       Я жалок, подумал он. Я хочу знать, кто мы, но боюсь спросить. Я хочу быть с ним, но не готов признать это. Я хочу... я сам не знаю, чего я хочу.       Илья ответил не сразу. Петя смотрел на экран и считал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Каждая — как удар сердца, слишком громкий, слишком частый.

quadg0d

ok

ca va ca va

as the frrench say

      И всё. Никаких вопросов. Никаких «что ты хотел спросить?». Никаких «ты какой-то странный сегодня». Илья принял его трусость, даже не упрекнув. Илья просто... продолжил. Как будто ничего не было.       И от этого становилось еще хуже.       Петя смотрел на сообщение и чувствовал, как к горлу подступает ком. Не от обиды — от благодарности. Илья, наверное, все понял. Илья, который обычно не замечал чужих чувств, который жил в своем мире и редко выглядывал наружу, — заметил. Почувствовал, что Петя не готов. И отступил. Не стал давить, не стал требовать, не стал обижаться.       Он знает, подумал Петя. Он знает, что я хотел спросить. И он не готов отвечать так же, как я не готов спрашивать.       Они оба застряли в этом — в недосказанности, в полутонах, в вечном балансировании на грани. Никто не решался сделать шаг. Потому что шаг мог разрушить всё. И оба это знали. petrgumenn1k Tomorrow will be better

quadg0d

yeah. maybe

petrgumenn1k Do you speak french?

quadg0d

i’m good/god not only in theory but also in practice

petrgumenn1k Wow       Петя не знал, что ответить еще. Он хотел сказать что-то такое в ответ, но у него не получалось ничего написать почти на физическом уровне. Пауза, от которой становилось страшно. Он не знал, чего ждет — может, что Илья все-таки спросит. Может, что Илья скажет что-то еще. Может, что Илья просто не попрощается.       Кто мы?       Вопрос, который он так и не задал. Ответ, который он так и не получил.       И где-то там, за океаном, Илья, наверное, тоже не спал. Смотрел в потолок и думал о чем-то своем. Может, о Пете. Может, о том, почему он не пьет. Может, о том, что между ними происходит и как это назвать.       Илья, наверное, тоже не знал ответа. Но в отличие от Пети, он не мучился этим. Он просто... был. А Петя разваливался на части от неопределенности.       Дома было тихо. Мама еще не вернулась — задержалась у подруги или пошла в магазин. Петя прошел в свою комнату, не включая свет. Сел на кровать. Посмотрел на иконы.       Лампадка погасла. Он не мог молиться. Уже несколько дней — может, неделю — слова застревали в горле, не долетая до губ. Он вставал на колени, крестился, открывал рот — и ничего. Пустота. Только имя. Илья. Илья. Илья. Он пробовал читать «Отче наш» — сбивался на третьей строке. Пробовал Иисусову молитву — «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного» — но слово «грешного» теперь звучало иначе. Раньше оно было абстрактным, общим, как все грехи, в которых он каялся на исповеди. Теперь оно имело лицо. И это лицо было до ужаса красивым. Это лицо хотелось целовать, касаться до жара, рассматривать, гладить пальцами.       Господи, подумал Петя, глядя в темноту. Господи, скажи мне, кто мы. Скажи, что мне делать. Я больше не могу так. Я не могу молиться, потому что молюсь не Тебе. Я не могу спать, потому что он снится мне. Я не могу есть, потому что еда не имеет вкуса. Я не могу жить, потому что не знаю, имею ли я право чувствовать то, что чувствую.       Скажи мне, это грех? Скажи мне, я болен? Скажи мне, я могу это остановить?       Скажи хоть что-нибудь.       Бог молчал. Как всегда. Иконы смотрели со стены — темные глаза, золотые нимбы, складки одежд. Они видели всё. Они знали ответ. Но не говорили. Вопрос остался проигнорирован. И Петя провалился в тяжелый, рваный сон, где Илья стоял на льду, в черном костюме, с бордовыми губами, и смотрел на него — не как на соперника, не как на друга, а как-то иначе. Так, как Петя боялся расшифровать. Так, как он хотел, чтобы на него смотрели.

***

      Ночь тогда была долгой.       Илья лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и смотрел в потолок. Телефон лежал на груди — экраном вниз, чтобы не видеть, не ждать, не проверять каждые тридцать секунд. Это не помогало. Он все равно знал, что там. Чат. Сообщения от Пети. Они переписывались сегодня — как обычно, ни о чем и обо всем. Петя рассказывал про тренировку, про Влада, который, похоже, в кого-то там влюбился, про то, что начал читать какую-то книгу. Илья отвечал коротко, односложно, но отвечал. Петя, кажется, не замечал. Или делал вид, что не замечает.       Илья перевернулся на бок, подтянул колени к груди. В комнате было тихо — только холодильник гудел на кухне да ветер шуршал за окном. Он ненавидел эту тишину, но еще больше ненавидел то, что происходило внутри него, когда приходили сообщения от Пети.       Спазм. Где-то под ребрами, слева, почти в сердце. Мышцы сжимались сами собой, дыхание сбивалось, ладони потели. Он читал и чувствовал, как внутри поднимается волна — горячая, мутная, непонятная. Не радость. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему он не хотел давать названия, потому что назвать — значит признать. А признать — значит взять на себя обязательства. А Илья не хотел обязательств.       Мне не все равно.       Эта мысль приходила каждый раз, когда телефон вибрировал, и каждый раз Илья давил ее, затаптывал, заливал тренировками и пустыми часами перед телевизором. Но она возвращалась. Всегда возвращалась. И с каждым днем становилась громче.       Он не хотел этого чувствовать. Он не хотел быть тем, кому не все равно. Тем, кто ждет сообщений. Тем, кто перечитывает старые диалоги по ночам. Тем, у кого сбивается дыхание от одного вида уведомления. Это делало его ужасно слабым, уязвимым и…       Он сжал телефон в руке. Открыл чат и перечитал последние сообщения Пети.       Дни перед первым шоу слились в один бесконечный, выматывающий поток. Репетиции с утра до ночи, хореограф, который кричал на него за каждое недоведенное движение, гримеры с их бесконечными «подними подбородок», «закрой глаза», «не двигайся». Костюмеры, подгонявшие наряды, — что-то жало в плечах, что-то висело мешком, что-то пришлось перешивать три раза. Илья терпел. На льду было проще — там он отключался, становился телом, инструментом, которым управляла музыка.       Но даже там его настигало.       Он выходил с тренировки, брал телефон и видел сообщение. Петя писал каждый день. Не много, не навязчиво — просто был. Илья читал, и спазм возвращался. Каждый раз. Без исключений. Он отвечал сухо, но Петя не обижался — или не показывал. Просто продолжал писать. И от этого становилось только хуже.       Илья все еще не понимал, почему Петя не злится, ничего не требует и упрекает его.       Илья не понимал вообще. Он привык, что от него всегда чего-то ждут. Тренеры — результатов. Отец — дисциплины. Фанаты — зрелища. Девушки — внимания, денег, статуса. Все хотели что-то взять. А Петя... Петя просто давал. Ничего не прося взамен. И это было самым страшным.       Потому что если Петя ничего не просит, Илья не может ему отказать. А если Илья не может отказать, значит, он уже должен. А он не хотел быть должным. Никому. Никогда.       День первого шоу в туре начался с того, что Миу-Миу сбросила его телефон с тумбочки.       Илья проснулся от глухого стука, сел на кровати, оглядел комнату. Телефон лежал на полу экраном вниз. Миу-Миу сидела на тумбочке и вылизывала лапу с видом полной невиновности.       — Ты охренела, — хрипло сказал Илья.       Кошка посмотрела на него и моргнула. Медленно и презрительно, как и всегда.       Он поднял телефон. Экран загорелся. Чат с Петей. Новое сообщение. petrgumenn1k It doesn't mean anything to you, but good luck. I'll pray for you. Just be yourself       Илья смотрел на экран и чувствовал, как органы учат четверные у него внутри. Петя писал, что нужно быть собой, так просто, будто это была очевидная истина, понятная каждому ребенку. Будто быть собой — это легко. Будто Илья вообще знал, кто он такой.       Он не ответил. Открыл чат с отцом.

Папа

пап а ты бы любил меня если бы я был червяком

?

Да, взял бы с собой на рыбалку

Today

Доброе утро. Поменяли тебе костюм малек и грим несильно Не пугайся       Илья тяжело вздохнул, отложил телефон и пошел в душ.       В дороге спал.       Гримерка встретила его запахом лака, пудры и еще чего-то сладкого — может, духов одной из танцовщиц, может, просто освежителя воздуха. Илья сел в кресло перед зеркалом и позволил делать с собой что угодно.       Гримерша — немолодая женщина с уставшими глазами и быстрыми пальцами — колдовала над его лицом почти час. Она что-то наносила, растушевывала, стирала и наносила снова. Илья не следил. Он смотрел в зеркало, но не видел себя — видел только абстрактные мазки, тени, линии. Когда она закончила и отошла, он наконец сфокусировал взгляд.       Кожа — бледная, почти фарфоровая, с едва заметным серебристым свечением, будто подсвеченная изнутри. Глаза — обведенные темным, с тенями, уходящими к вискам, глубокие, чужие, опасные. Скулы — подчеркнутые, острые, как лезвия. Губы — в этот раз тронутые чем-то прозрачным, с легким бордовым отливом, будто он только что пил что-то холодное или случайно прокусил кожу. В целом, так и было на самом деле. Рана на нижней губе саднила после каждого прикосновения к ней кистью.       — Hair, — сказала гримерша, и он послушно наклонил голову.       Она зачесала их назад, оставив несколько прядей свободными — они падали на лоб, касались бровей, делали лицо мягче. Забавные контрасты. Потом зафиксировала гелем — волосы заблестели, стали темнее, тяжелее.       Илья смотрел в зеркало и не узнавал себя. Это был не он. Это был кто-то другой — красивый, нечеловечески красивый, как существо из мифа. Ангел. Падший ангел, которого выгнали из рая не за грех, а за то, что он посмел хотеть слишком много.       Ассистентка протянула вешалку с костюмом.       Илья взял. Развернул. Майка — нет, не майка. Нечто среднее между боди и сеткой. Черная, полупрозрачная, с тонкими нитями, которые перекрещивались на груди и спине, оставляя открытыми плечи, ключицы, лопатки. Рукава длинные, облегающие, из того же материала — просвечивающего, почти невесомого. Штаны — черные, подчеркивающие каждую линию ног.       Он надел это. Посмотрел в зеркало.       Сетка обтягивала тело, как вторая кожа. Просвечивала ровно настолько, чтобы намекать, но не показывать. Интересно, как это будет выглядеть под светом софитов. Плечи казались шире, талия — уже, шея — длиннее. Грим делал лицо чужим и одновременно — более настоящим, чем когда-либо. Будто под слоем теней и пудры проступило что-то, что Илья всегда прятал.       Красиво, подумал он. Слишком красиво. Так не бывает.       Телефон завибрировал. Илья взглянул на экран. petrgumenn1k I found a broadcast from some American website, it was difficult I couldn't find a VPN to open the YouTube broadcast Ahah       Спазм. Снова. Сильнее, чем когда-либо. Илья сжал телефон в руке, чувствуя, как костяшки белеют. Петя будет думать о нем. Петя, будет думать о нем — о нем, а не о программе, не о прыжках, не о шоу. О нем.       Почему? Что я тебе сделал? За что ты так со мной?       Илья пошел к выходу на лед.       Когда музыка началась, свет погас, остался только один луч, холодный, серебристый, направленный в центр льда. Илья стоял там, опустив голову и расслабив плечи. Луч обволакивал все его тело и ничто не могло сравниться с этим ощущением. Илья чувствовал на себе сотни глаз. Сетка на его теле мерцала в свете софитов, как паутина, как крылья, как что-то, что не принадлежало этому миру.       Он поднял голову медленно. Так, как учил хореограф — не резко, а будто просыпаясь. Будто он только что осознал, где находится. Будто он только что родился.       Или восстал.       И поехал.       Лезвия скользили по льду, не оставляя звука, Илья слышал только шелест и собственное дыхание. Он не думал о технике. Не думал о том, как выглядит со стороны. Не думал о Пете. Впервые за несколько недель он не думал о Пете. Он просто двигался — так, как чувствовал музыку. Она была внутри него, в каждой клетке, в каждом вдохе. Тягучая, темная, гипнотическая. Он был ее продолжением. Он был ею.       Дорожка шагов с резкими сменами направления, с глубокими ребрами, с твиззлами, которые он исполнял на автомате, не глядя на лед. Тело все помнило и Илья отдавался в его командование. Руки жили своей жизнью — взлетали, опускались, рисовали в воздухе узоры. Тело изгибалось, ловило свет, отражало его. Сетка мерцала. Грим делал лицо нереальным.       Илья не слышал ничего, ни единого крика с трибун, когда прыгал четверные. Он был не здесь. Он был в музыке, в движении, в этом моменте, который длился вечность и одновременно — одну секунду.       Прыгнул четверной тулуп — легко, как вдох, совсем не задумываясь. Приземлялся мягко. Идеально. Еще прыжок. Каскад. Четверной сальхов — тройной тулуп. Чисто. Еще.       Четверной риттбергер.       Илья прыгнул его и на секунду — только на секунду — позволил себе подумать о Пете.       Видел бы ты это.       Петя видел. Он же смотрит трансляцию. Мысль мелькнула и исчезла. Илья снова стал музыкой.       В последние звучащие секунды он остановился в центре льда, в том же луче, где начал. Чуть опустил голову и посмотрел вверх сквозь ресницы. Губы сверкали в свете софитов, казалось, так же ярко, как и костюм. Илья ещё раз облизал их, чувствуя, как сухо во рту. Грудь вздымалась часто и рвано, но этого никто не видел. Видели только ангела, который только что летал и теперь вернулся на землю.       Илья поднял голову к трибунам и улыбнулся под оглушительные аплодисменты, которые наконец начали до него доходить. Уши закладывало. Он поклонился и свет наконец залил арену. Люди стояли. Илья слышал свое имя беспрерывно, его скандировали с разных концов трибун. Он тяжело дышал через приоткрытые губы, махал, посылал воздушные поцелуи. Отработанный ритуал. Привычная маска.       Под маской — пустота. Приятная, легкая пустота после идеально отработанной программы. Он не думал о Пете. Он вообще ни о ком не думал. Не было сил. Все потратил. Он был просто телом, которое сделало свою работу. И сделало ее хорошо.

***

      Особняк, где проходило афтерпати, стоял на холме за городом — огромный, из стекла и бетона, с панорамными окнами во всю стену, с террасой, спускающейся к бассейну, с подсветкой, которая меняла цвет каждые несколько минут. Илья вообще идти сюда не очень-то и хотел, но это было полезно. Здесь большие люди. Здесь много возможностей. Когда он вошел, музыка уже играла — что-то электронное, с глубокими басами, от которых вибрировал пол. Илья не понимал, для чего арендовывать настолько большое здание, однако выглядело это всё презентабельно. Пафосно. Пахло дорогим алкоголем, духами и чем-то сладким — может, кальяном, может, просто освежителем воздуха, который здесь явно не экономили.       Людей было много. Фигуристы из шоу — некоторые еще в гриме, с блестками на скулах и остатками лака в волосах. Танцоры — высокие, гибкие, с идеальной осанкой, которую не снимали даже после выступления. Спонсоры — мужчины в дорогих костюмах и женщины в платьях, которые стоили больше, чем Илья зарабатывал за месяц. Кто-то из прессы, кто-то из организаторов, какие-то люди, которых он вообще не знал и не хотел знать.       Илья прошел через гостиную, кивая знакомым, но не останавливаясь. Взял у бара бокал — вода с лимоном, но, обдумав свое решение несколько секунд, поменял его на шампанское. Отсюда был виден бассейн, подсвеченный синим, и лужайка, спускающаяся к лесу. Люди плавали, смеялись, кто-то сидел на бортике, болтая ногами в воде. Нормальная вечеринка. Обычная. Он был на сотне таких.       Только сегодня все было иначе, потому что телефон в кармане завибрировал, и Илья достал его, уже зная, кто. petrgumenn1k You're a handsome… Very. Too. Your lips shine beautifully in this lighting       Илья смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то рушится. Он сожалел, что посмотрел, что написал Петя. Не спазм — что-то большее. Что-то, что он так долго пытался удержать, и вот оно треснуло, и в трещину хлынуло всё, что он прятал. Петя смотрел трансляцию. Конечно. Петя написал, что он красивый. Илья и так знал, но Петя — Петя! — признавал это. Конечно, он говорил это и раньше, но… Петя — правильный, верующий, боящийся греха Петя — написал это.       Зачем? Зачем ты это делаешь?       Илья случайно сжал ножку бокала так сильно, что испугался за его сохранность. Он пошатнулся. Илья хотел ответить Пете на все сообщения. Хотел написать что-то — что угодно. Поблагодарить. Сказать, что рад, что ему понравилось. Сказать, что подумал о нем, когда приземлил риттбергер. Но слова не шли. Они застревали в горле, в пальцах, где-то между мозгом и экраном. Потому что написать что-то — значило признать. Признать, что Петя имеет над ним власть. Что слова Пети могут заставить его чувствовать это — жар, спазм, дрожь в кончиках пальцев.       Илья снова убрал телефон, не ответив.       Он допил шампанское залпом и поставил бокал на подоконник. Оглядел комнату. Люди смеялись, танцевали, пили, флиртовали. Нормальная вечеринка. Он должен был быть частью этого. Он всегда был частью этого. Но сегодня — не мог. Сегодня он чувствовал себя чужим среди этих людей. Как будто между ним и ними была стеклянная стена. Они были там, в шуме и свете, а он — здесь, в тишине, с телефоном в кармане и именем в голове.       — Hey, Ilia!       Илья обернулся. К нему подходил парень — высокий, широкоплечий, с ленивой улыбкой и глазами, которые блестели слишком ярко для этого времени ночи. Симпатичный. Илья видел его мельком на репетициях — кажется, он был кем-то из команды организаторов, отвечал за логистику или что-то в этом роде.       — You did a fantastic job, — сказал парень, останавливаясь рядом. Он говорил с легким акцентом — не американским, каким-то европейским. — I felt like you were from another planet. I don't know how to express my admiration in words.       — Thanks, bro, — механически ответил Илья и так же механически улыбнулся.       Парень посмотрел на него и задержал взгляд, будто рассматривая. Слишком долго для случайного комплимента. Илья почувствовал, как внутри что-то напряглось. Он не боялся, это была настороженность. Илья знал этот взгляд и эти слегка расширяющиеся зрачки. Так смотрели люди, которые чего-то хотели.       — So, — парень наклонился ближе, понизив голос, — You look like you need to unplug. For real. Not this. — Он кивнул на свой пустой бокал и перешел на шепот, едва уловимый в такой шумной обстановке. — I have something better.       Илья молчал, покусывая губу. Парень принял это за интерес.       — One time — and you're free, — продолжал парень, нарочно растягивая слова. — No thoughts, no heaviness. No... people in your head. Just emptiness. Silence. You'll understand what I mean when you try it.       Он сунул руку в карман, достал что-то маленькое, зажатое в кулаке. Протянул Илье — не навязчиво, но уверенно, как человек, который делал это много раз. Илья смотрел на его кулак. Пальцы парня были загорелыми, с аккуратными ногтями. На запястье — дорогие часы. Он не был похож на дилера из темного переулка, у него не стертый дорожками нос и не проколотые вены. Ну да, конечно. Сует-то таблетку. Он был похож на человека, который просто знал, где взять то, что помогает отключиться.       Один раз.       Мысль пришла сама. Тихая, но Илья шарахнулся ее, как пожара. Один раз — чтобы понять, каково это. Каково — не чувствовать. Не ждать сообщений. Не вздрагивать от каждой вибрации телефона. Не перечитывать старые диалоги по ночам. Не думать о Пете — о его голосе, о его руках, о том, как он пишет «ты красивый», и о том, что это делает с Ильей.       Один раз. Только чтобы выдохнуть.       Он представил, как это будет. Он возьмет то, что лежит в кулаке этого парня. Сделает, что нужно. И мир станет мягче. Края размоются. Петя в голове перестанет кричать так громко. Может, вообще замолчит. Может, Илья сможет просто... быть. Не чувствовать. Не бояться. Не ждать.       Один раз.       Он поднял руку к лицу. Почесал крыло носа и опустил, оставляя на уровне с чужой — медленно, будто преодолевая сопротивление воды. Пальцы зависли над чужим кулаком. Парень смотрел на него с легкой улыбкой, не торопил, не давил. Ждал.       Илья видел свою руку как будто со стороны. Бледные пальцы, выступающие вены, коротко подстриженные ногти. Рука человека, который только что откатал идеальную программу. Рука человека, который...       Который что?       Петя. Петя писал ему сегодня. Говорил, что нужно просто быть собой. Петя верил в него. Петя думал о нем. Петя назвал его красивым. А он, Илья, стоял здесь, на чужой вечеринке, и собирался взять у незнакомого человека то, что могло разрушить его. Не сразу — постепенно, день за днем, доза за дозой. Но он знал: если он попробует один раз, он не остановится. Он никогда не умел останавливаться. Он умел только идти до конца — в прыжках, в падениях, в саморазрушении.       Если я это сделаю, я потеряю его.       Мысль пришла внезапно, как удар под дых. Илья замер. Он никогда не думал об этом так. Никогда не формулировал. Но сейчас, глядя на чужой кулак, он вдруг понял: Петя не останется. Петя — правильный, чистый, верующий Петя — не будет с тем, кто разрушает себя. Не потому что осудит. Потому что не сможет смотреть. Потому что это разобьет ему сердце.       А Илья не хотел разбивать Пете сердце. Это была единственная вещь, которую он знал наверняка.       — No, — сказал он. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Exactly no.       — Come on, dude, I...       — I said — no.       Парень посмотрел на него уж очень серьезно, а потом просто пожал плечами и убрал руку в карман, оглядевшись по сторонам.       — Okay. I’m here.       Он ушел, растворился в толпе. Илья остался у окна один. Смотрел на бассейн, на синюю воду, на людей, которые плавали и смеялись. Внутри что-то дрожало. Мелко, противно, как после падения, когда еще не понял, сломал что-то или просто ушиб.       Он только что сказал «нет». Он только что устоял. Да. Это нормально. Так и должно быть. Иначе быть не могло бы.       Но такая возможность существует. Где-то. Для кого-то. Если однажды станет совсем невыносимо, наверное.       Кто этот парень?       Илья не знал его имени. Маркус, Майкл, Мэтт — что-то на «М», он почти уверен. Они виделись мельком на репетициях: парень таскал какие-то кофры с оборудованием, сверялся с планшетом, отдавал распоряжения рабочим. Обычный человек. Обычная работа. У него, наверное, была квартира где-нибудь в пригороде, может, девушка или парень, может, собака. Он пил кофе по утрам, стоял в пробках, листал соцсети в обеденный перерыв. Обычная жизнь.       И при этом он носил в кармане смерть.       Не громкую, не мгновенную — медленную, вкрадчивую, как вода, которая точит камень. Одну дозу, вторую, третью — и вот ты уже не можешь без этого. Вот ты уже не ты. Вот ты уже готов отдать что угодно за еще одну секунду тишины в голове.       Как он стал таким?       Илья попытался представить. Может, этот парень когда-то сам попробовал — просто чтобы отключиться, просто чтобы выдохнуть, — и не смог остановиться. А потом ему понадобились деньги на новую дозу, и он понял: проще всего брать у тех, кто хочет того же. Просто давать людям то, что они и так ищут. Не заставлять, не уговаривать — просто быть рядом в нужный момент. «У меня есть кое-что получше». И люди сами тянутся. Сами отдают деньги. Сами разрушают себя, а он просто стоит рядом и ждет, пока они созреют.       Илья не понимал таких людей.       То есть он думал, что не понимает. Он вырос в семье, где дисциплина была религией. Где тело было инструментом, который нужно беречь, оттачивать, не засорять. Где слабость презиралась, а контроль возводился в абсолют. Он не понимал, как можно сознательно, методично разрушать себя — не в переносном смысле, не метафорически, а вот так, химически, день за днем.       И в то же время...       В то же время он стоял здесь, на чужой вечеринке, сжимая пустой бокал, и чувствовал, как внутри что-то дрожит. Петя. Сообщение от Пети. «Ты красивый. Очень». И от этих трех слов его разрывало так, что хотелось выпрыгнуть из собственной кожи. Хотелось, чтобы кто-то — что-то — выключило это. Выключило его.       Он не взял то, что предлагал парень. Он сказал «нет». Но он понял. Понял, почему люди берут. Почему они возвращаются за второй дозой, третьей, десятой. Потому что когда внутри тебя — война, а снаружи — тишина, и ты не можешь заполнить эту тишину ничем, кроме чужих сообщений, которые приходят слишком редко и ранят слишком сильно... Тогда даже медленная смерть в пластиковом пакетике начинает казаться спасением.       Я не лучше него.       Мысль пришла и встала, как вкопанная. Илья смотрел в окно — на бассейн, на синюю воду, на людей, которые плавали и смеялись, — и думал: он не лучше. Он просто пока держится. Просто пока у него есть то, ради чего держаться. Петя. Который пишет «будь собой» и «ты красивый». Который верит в него, хотя не должен. Который дает, ничего не прося взамен.       Что будет, когда он перестанет?       Он одернул себя. Резко, как от пощечины. Это не его мысли. Это не он. Он не станет тем человеком. У него есть карьера, есть лед, есть две кошки, которые ждут его дома. У него есть Петя — пока есть. И этого достаточно. Должно быть достаточно. Илья не знал. Он вообще не любил думать о будущем. Будущее было для тех, кто умел планировать, кто умел строить отношения, кто умел быть должным. Илья умел только жить в настоящем. В эту секунду. В этот вдох.       Илья отвернулся от окна. Поставил бокал на барную стойку, не глядя. Прошел сквозь толпу, не отвечая на приветствия, не замечая взглядов. Вышел на улицу.       Илья стоял на крыльце и дышал. Медленно. Глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Телефон в кармане молчал. Петя, наверное, уже спал — у него была ночь. Или не спал, лежал в темноте и думал о нем. Илья не знал. Но почему-то ему казалось, что Петя тоже не спит. Что он тоже смотрит в потолок и думает о чем-то, чему нет названия.       Я не стану им. Я не стану тем, кто разрушает себя.       Он повторял это как мантру, как молитву — он, который никогда не молился. Но где-то глубоко внутри, в самой темной части сознания, тихий голос шептал: никто не становится таким специально. Никто не планирует. Просто однажды наступает день, когда «держаться» перестает работать. И тогда ты вспоминаешь, что есть способ. Всего один раз. Только чтобы выдохнуть.       А потом случилось.       Илья закрыл глаза. Он не хотел думать об этом. Не хотел представлять, что однажды может стать таким же. Но мысль уже пустила корни — тонкие, цепкие, как трещина на потолке.       Он не осуждал того парня. Не до конца. Он просто боялся. Боялся, что однажды поймет его слишком хорошо.       Илье вдруг ужасно захотелось обнять Петю. Или чтобы Петя обнял его: обхватил своими большими руками и прижал голову к своей груди, спрятал от всего этого, от всего мира. Чтобы Илья мог вдыхать его запах и водить носом по шее. Наверное, придется встать на носочки.       Чушь.

***

             Комментатор четко выдавал каждое слово своим низким поставленным голосом. До Пети смысл доходил не сразу.       «Ilia Malinin, the reigning World Champion, performing his exhibition number to "Angel" by Massive Attack. And I have to say, the choice of music and the visual presentation here are... striking. The costume, the makeup — he looks less like a figure skater and more like a fallen angel. Which, of course, fits the title of the song perfectly. There's something almost unsettling about the way he moves tonight. Beautiful, yes, but unsettling. As if he's not entirely... here.»       Илья действительно выглядел как существо из другого мира. Как ангел, который спустился на землю и забыл, зачем. Который потерял что-то важное и теперь ищет это в каждом движении, в каждом взмахе руки, в каждом повороте головы. Который прекрасен именно своей потерянностью.       «The choreography here is deceptively simple,» — продолжал комментатор. «A lot of edge work, a lot of deep knee bends, very subtle arm movements. But what Malinin does so well — and this is something we've seen throughout his competitive career — is that he makes the difficult look effortless. Watch this step sequence. The changes of direction, the twizzles — he's not even looking at the ice. He's looking somewhere beyond it. Beyond us. It's almost uncomfortable to watch, isn't it? As if we're intruding on something private.»       Петя ощущал себя так, будто видел то, что не должен, и Илья лично позволял ему делать это.       «This is the final element of the program — a quad loop. And... there it is. Clean. Beautiful. He makes it look like a triple.»       Илья прыгнул его чисто и так мягко, что у Пети перехватило дыхание. И на секунду — только на секунду — ему показалось, что Илья смотрит прямо в камеру. Прямо на него. Будто прыгал для него. Петя не мог поверить, что этот человек написал когда-то, что считает его риттбергер лучше своего.