Целую вечность целую

      Самолет приземлился в Вирджинии в дождливый — почти питерский — вторник. Илья не знал, что он чувствовал и чувствовал ли он что-то, кроме чудовищной усталости, вообще. Ему было даже стыдно в этом признаваться. Всего четыре шоу, а вымотался так, будто месяц без передышек и выходных катал. Выносливость подводила с каждым днем все больше и больше.       Илья не спал весь перелет, хотя очень хотел, но выбирал пялиться на макушки людей, сидящих впереди. Сон означал отключиться, а отключаться было страшно, потому что в последние недели, когда он закрывал глаза, перед ним вставало лицо Пети и его до отвратительности теплые сообщения, предназначавшиеся только Илье. Илья не хотел видеть это лицо, но мозг не спрашивал разрешения: оно приходило само — в темноте за закрытыми веками, в гуле самолетных двигателей, в редкие моменты, когда он проваливался в дремоту. Петя снился ему. Не часто, не каждую ночь, однако достаточно, чтобы Илья просыпался с тяжестью в груди, уже ставшей привычной. Поэтому он не спал. Смотрел в иллюминатор на облака, на океан внизу (думал о том, что за одним таким находится Петя), на бесконечную серую гладь, которая казалась такой же пустой, как и он сам. Думал. Вернее, пытался не думать — но мысли все равно крутились, как заезженная пластинка.       Самолет пошел на посадку. Замелькали огни взлетной полосы, мокрый асфальт, здание аэропорта. Илья отстегнул ремень, взял рюкзак и пошел к выходу, находясь в пограничном состоянии между бодрствованием и сном. Двигался, наверное, на мышечной памяти, абсолютно неосознанно.       Паспортный контроль. Очередь. Люди с чемоданами, с детьми, с уставшими лицами после долгих перелетов. Илья стоял и смотрел в одну точку — на стену, где висел плакат с надписью «Welcome to the United States». Он видел этот плакат десятки раз. Он ничего не чувствовал.       — Next.       Он подошел к стойке, протянул паспорт. Пограничник — пожилой мужчина с уставшими глазами — пролистал страницы, сверил фото, поднял взгляд на Илью.       — Purpose of your trip?       — I live here. Citizen.       — Oh. Right. — Пограничник снова посмотрел на паспорт, потом на Илью. Улыбнулся — не профессиональной улыбкой, а какой-то почти отеческой. — Malinin. I thought I recognized you. My granddaughter watches you on TV. Figure skating, right?       — Yeah.       — She's a fan. Says you're the best.       Илья не знал, что на это отвечать. «Спасибо»? «Передай ей привет»? Он вдруг почувствовал себя растерянным, как пуговицы, нитки и иголки, случайно выпавшие из контейнера (из-под печенья), в котором они обычно хранились. Их собрать потом невозможно было. Вот и его сейчас не получалось собрать во что-то мыслящее и уверенное в себе. Илья ни в чем уверен не был: ни в себе, ни в реальности этого момента, поэтому он просто кивнул и улыбнулся одними уголками губ.       — Have a good day, — сказал пограничник, ставя штамп.       — You too.       Илья прошел дальше к багажной ленте, забрал чемодан. Потом такси. Заднее сиденье. Запах освежителя воздуха. Водитель, молодой парень с наушником в ухе, что-то говорил — про погоду, про пробки, про то, как надоело работать по двенадцать часов и возить богатеньких папенькиных сыночков. Илья не слушал, просто кивал, вставляя односложные ответы там, где требовалось. За окном проплывала Вирджиния. Развязки, билборды, торговые центры, деревья, только начавшие зеленеть после зимы. Все такое знакомое, родное — и совершенно чужое. Он смотрел и не узнавал. Будто отсутствовал не две недели, а целую жизнь.       Вдруг почему-то подумал про Петю. Просто его имя снова всплыло в голове, и Илья зажмурился, отгоняя. Не сейчас. Он дома. Он устал. Ему нужно поесть, разобрать чемодан, покормить кошек, лечь спать. Ему нужно вернуться в нормальную жизнь — в ту, где Пети вообще нету, но он уже забыл, каково это — нормально жить.       Такси остановилось у его дома. Илья расплатился, вышел, вдохнул влажный весенний воздух. Пахло дождем и мокрой землей. Приятно. Хоть что-то приятное. Он стоял на тротуаре, сжимая ручку чемодана, и смотрел на свое окно. Там его ждали только кошки и тишина. Ну и славно.       Он поднялся по ступенькам. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Дверь открылась.       Наконец-то ни голосов, ни музыки, ни чужих шагов. Только он и Миу-Миу с Мисти. Только пустота, которая была здесь всегда, но которую он научился не замечать — до того, как появился Петя.       — Мисти? Миу-Миу?       Молчание. Потом мягкий стук лап по паркету — из спальни вышла Мисти. Растрепанная, как и он сам с утра, с заспанными глазами. Илья вдруг почувствовал так много, что аж сжал кулаки, чтобы не выдать никакой реакции, хотя кто бы ее заметил? Мисти была так сильно похожа на него. Она посмотрела на Илью с выражением «ах, это снова ты» и медленно, с достоинством королевы, подошла потереться о его ногу. Шерсть была как всегда теплой и мягкой. Илья наклонился, провел рукой по ее спине. Мисти утробно замурчала, вибрацией отдавая в ладонь.       — Hi, sweetie, — сказал он по привычке на английском, хотя с кошками обычно говорил на родном (на первом родном) языке. Илья тут же исправился. — Скучала?       Тепло. Мисти требовательно мяукнула, даже не просто требовательно, а по-настоящему нагло, выпрашивая ласку. Илья усмехнулся, почесал ее за ухом.       Миу-Миу появилась следом — выскочила из кухни, где, судя по разбросанному по полу корму, устроила себе пир во время его отсутствия. Она сразу запрыгнула на чемодан и начала его обнюхивать, тыкаясь мокрым носом в молнию, в ручку, в колесики. Проверяла, не привез ли хозяин чего интересного.       — Ничего нет, — сказал Илья. — Только грязные вещи. Разочаруешься.       Миу-Миу посмотрела на него так, будто он самое бесполезное создание в этом мире, и спрыгнула на пол. Пошла на кухню — проверять, не насыпал ли он корм. Не насыпал, конечно. Она села у миски и уставилась на него с немым укором.       — У тебя на полу корм валяется! Почему ты его поесть не можешь?       Илья прошел на кухню, достал пакет с кормом (почему он дырявый?), насыпал в миски. Кошки тут же накинулись — будто их не кормили неделю, хотя мама заходила каждый день. Он смотрел на них, прислонившись к столешнице, и ощущал, что дышать становилось легче. Они были здесь. Они ждали. Им было все равно, как прошло шоу, прыгнул он четверной аксель или упал, пил он или держался. Они любили его просто за то, что он есть. За то, что насыпает корм и иногда гладит, хоть и порой грубо отпихивает.       С людьми так не бывает.       Или бывает?       Илья собрал в кучу разбросанный по полу корм и еще минуту просто смотрел на него, не понимая, куда его деть. Выбросить жалко, кошкам отдать тоже жалко, грязный же уже, наверное, больше пяти секунд прошло. Прошел в спальню, бросил рюкзак на кровать, огляделся. Все так же, как было. Книга на тумбочке (он так и не дочитал) и пыль на подоконнике. На книге тоже, судя по всему. Он сел на кровать и достал телефон. Экран загорелся — десятки уведомлений, пропущенных за время перелета. Почта, соцсети, сообщения от мамы, от Эндрю, от кого-то еще. И одно — от Пети. petrgumenn1k You're probably still on the plane. Write when you get home. I'll be waiting.       Стало ещё теплее. Он начал печатать.

quadg0d

home

      Стер. Слишком сухо. Слишком похоже на то, что ему все равно. А ему не все равно — и в этом была проблема.

quadg0d

i'm home, the cats are alive. i'm tired ……… too much

      Ответ, как и всегда, пришел почти сразу. petrgumenn1k I'm glad you're back. Have a rest <3       Петя был рад, что он дома. Петя хотел, чтобы он отдыхал. Петя заботился о нем — на расстоянии, через экран, ничего не прося взамен.       Это все равно приятно, даже если это лесть, но Петя не льстил.       Илья отложил телефон и лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. Мисти запрыгнула на подушку, свернулась клубком у его головы. Миу-Миу устроилась в ногах. Их тепло, их мурчание, их присутствие заполняли тишину — не до конца, но достаточно, чтобы она перестала быть невыносимой.       Проснулся он от того, что Миу-Миу (снова!) наступила ему на лицо. Илья сразу же подумал, что если есть кошки-фетишистки, то он имеет у себя дома живой экземпляр.       — Блять, — прохрипел Илья, сбрасывая кошку. Та возмущенно мявкнула и пересела на подушку.       За окном было темно. Илья нашарил телефон, включил экран. Почти полночь. Он проспал несколько часов — тяжело и без сновидений. Может, оно и к лучшему. Тело ломило, во рту было сухо, голова гудела. Джетлаг накрывал волнами — то отпускал, то снова затягивал в вязкую усталость. Он сел на кровати, потер лицо. Кошки спали. Интересно, а им сны снятся?       Он открыл Инстаграм. Последнее сообщение в закрепленном чате — Петино, на которое он так и не ответил. Илья облизал губы.

quadg0d

i can't sleep anymore

      Отправил и внутри что-то дрогнуло, какая-то ментальная метафорическая струна. Илья не планировал писать. Он вообще не планировал начинать этот разговор. Но пальцы сами набрали сообщение, и вот оно уже улетело, а Петя сразу же поймал. petrgumenn1k I can't sleep either, I was thinking about you

quadg0d

about what exactly

petrgumenn1k About your performance. About "Angel." About what the commentator said about the fallen angel

quadg0d

you think tm about me. it's dangerous

petrgumenn1k I know. But I can't stop       Вот оно. Снова. Петя говорил о нем так, будто Илья был чем-то, от чего невозможно оторваться. Будто он был... особенным. И от этого внутри разливалось что-то горячее, почти болезненное. Не просто тепло — жар. Желание быть тем, кем Петя его видел. Желание быть достойным этого взгляда. И в то же время страх, потому что если Петя видел в нем что-то, чего на самом деле не было, — что будет, когда он поймет? Когда увидит настоящего Илью?       А какой вообще он? Настоящий Илья.       Пустой?       Илья не хотел, чтобы Петя это увидел. Но и отказаться от его взгляда не мог. Потому что Петя был единственным, кто смотрел на него так.

quadg0d

has anyone ever told u that you’re dangerous?

petrgumenn1k Me? You're the dangerous one! You don't even know what you're doing to me       Илья усмехнулся совсем невесело. Вообще-то он представлял. Еще как представлял. Потому что Петя делал с ним то же самое. Заставлял чувствовать. Заставлял ждать. Заставлял хотеть того, чего Илья не умел иметь.

quadg0d

tell me

petrgumenn1k What? You know everything yourself

quadg0d

i wanna hear from you

petrgumenn1k God Okay When I see your message, I lose my breath. When you call, I can't sleep. I just lie there and stare at the ceiling. And think about you. When you sent that photo before the show in the net, with the makeup, I stared at it for an hour. Maybe more. I couldn't tear myself away. You're doing something to me I don't understand. I'm losing myself. I'm losing control. I just... feel. And that's the scariest thing.       Каждое сообщение било под дых, оставляя синяки, которых никто не увидит. Илье вдруг показалось, что он в чем-то виноват, хотя не понял, в чем именно. Как будто он лично разрушает Петю.       Он хотел спросить, зачем Петя позволяет ему это делать, но не написал, потому что знал ответ. Петя позволял, потому что не мог иначе.

quadg0d

i also can't sleep after ur messages

and i also looked at ur photo. the one where you’re on the ice in black. i saved it

idk what u're doing to me but i don't want it to stop

      Вот оно. Илья только что признался. Не в любви, конечно, и не в чувствах, не в том, что Петя ему нужен, но в чем-то не менее важном. В том, что Петя влияет на него и имеет над ним власть. Что Илья, который никогда ни от кого не зависел, теперь ждет сообщений, не спит ночами, сохраняет чужие фото в галерею.       И самым страшным было не то, что Петя делал с ним, а то, что Илья хотел, чтобы он продолжал. petrgumenn1k Ilia You have no idea how I feel right now.

quadg0d

i imagine because i feel the same

petrgumenn1k What are we doing?

quadg0d

idk

petrgumenn1k Me too       Илья наконец-то выдохнул. Они оба не хотели останавливаться. Они оба тонули — и держались друг за друга, хотя знали, что это не спасет. Может, даже наоборот — утянет на дно быстрее.       Но им было все равно.       Илье так казалось.       Он откинулся на подушку, чувствуя, как сердце постепенно замедляется. Мисти, почувствовав его движение, подняла голову, посмотрела с укором и снова уткнулась носом в лапы. Илья погладил ее, не глядя. Мысли крутились вокруг одного — Петя. То, что он написал. То, что Илья написал в ответ. То, что между ними происходило что-то, чему он не мог дать названия, но от чего не мог отказаться. Он не хотел называть. Назвать — значило определить. Определить — значило взять ответственность. А Илья не умел брать ответственность за чувства. Он умел только чувствовать — и убегать.       Но сейчас убегать было некуда. Петя был в его телефоне, в его голове, в его груди — везде. И Илья, впервые за долгое время, не пытался его оттуда выгнать.       Телефон завибрировал. petrgumenn1k Can i call you?       Илья посмотрел на время. У Пети была глубокая ночь. Он не спал. Из-за него.

quadg0d

yeah

      Экран загорелся входящим вызовом. Илья взял трубку.       — Hi, — сказал Петя. Голос был тихим, чуть хриплым то ли от недосыпа, то ли от волнения. Илья слышал, как он дышит.       — Sup, — ответил Илья. Его собственный голос прозвучал странно — мягче, чем обычно.       Они оба замолчали.       — I don't know what to say, — признался Петя. — I just… wanted to hear your voice.       Илья закрыл глаза. Внутри что-то дрогнуло так нежно, что почти болезненно. Петя позвонил ему ночью просто потому, что хотел услышать его голос. Илья тоже хотел, но не сказал об этом, поэтому просто лежал, прижимая телефон к уху, и слушал ритм дыхания Пети.       — Илья, — позвал Петя.       Илья промычал в ответ, почему-то улыбаясь.       — I'm glad you're home.       — You already said that, — усмехнулся Илья, кусая щеку. — I'm glad you called.       Они проговорили до рассвета — Петиного рассвета. Обо всем и ни о чем. О кошках, о тренировках, о прошедших шоу Ильи, о том, что Петя опять не выспался. Обычные вещи и почти бытовые диалоги, но в них было что-то другое — та особая интимность, которая возникает, когда два человека просто хотят быть вместе, даже на расстоянии, через экран, и не называя их секрет никак.       Когда Петя сказал, что ему придется уйти, ведь скоро тренировка, Илья почувствовал неожиданный укол, почувствовал какую-то странную обиду. Он хотел больше Пети, поговорить с ним ещё часик, уснуть под его голос, а не разойтись сейчас.       — Sleep well.       — You too.       Он сбросил звонок и посмотрел на экран. Чат был открыт — последние сообщения, те, где Петя писал про сбившееся дыхание, а Илья отвечал «я тоже», и он перечитал их, немного жалея, что снова позволил себе такую откровенность. Но, в целом, этот разговор по телефону затмевал все неприятные чувства. Компенсировал.

***

      Петя проснулся с четким, кристально ясным ощущением: больше так нельзя.       Молиться по утрам он перестал, вернее, он перестал пытаться это делать. Уже привык, что «Отче наш» заменяется сладким голосом Ильи, прокручиваемым как пластинку.       Петя сел на кровати и свесил ноги на пол. Он всегда думал об Илье. Тогда он чувствовал все и сразу — слишком ярко, слишком остро, как будто с него содрали кожу и выставили под прожекторы. Каждое сообщение, каждый звонок, каждая фотография — это был удар. И Петя ждал этих ударов. Ждал, как наркоман ждет дозу. С ужасом и нетерпением одновременно.       Телефон лежал на тумбочке экраном вверх. Петя не смотрел на него. Он знал, что там будет. Ночные сообщения Ильи он уже выучил наизусть, перечитывая их перед сном до тех пор, пока буквы не начинали плыть перед глазами. И каждый раз чувствовал одно и то же: жаркую надежду. Глупую, детскую, отчаянную надежду на то, что что-то меняется. Что Илья наконец видит его. Что они движутся куда-то — не просто кружат в этом бесконечном вихре недосказанности, а идут. Вместе. К чему-то.       А потом они говорили по телефону, и голос Ильи был... другим. Очень мягким и теплым, без привычной брони, без колючек, без этой вечной усмешки в голосе, которая могла значить что угодно. Он говорил тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить кошек, наверное, по крайней мере он так сказал, и Петя слышал, как он размеренно выдыхает.       Илья в какой-то момент сказал, что рад, что Петя позвонил. И он почувствовал яркий спазм в груди и внизу живота, но не от слов, а от того, как он это сказал. От тона, такого, будто правда был рад. Будто Петя был важен.       Петя поверил. Он, дурак, поверил.       А потом он проснулся, открыл Инстаграм и увидел пост какой-то южнокорейской фигуристки, на которой был отмечен Илья. На него на фото взгляд Пети и упал сразу, на его ужасно красивое, как всегда, лицо. Слишком красивое. И он улыбался. Растягивал губы в полуулыбке, от которой у Пети ноги начинали трястись от эмоционального напряжения и ощущения собственной греховности. Петя эту улыбку считал своей.       Илья был в какой-то компании. Петя не знал этих людей — незнакомые лица, незнакомая обстановка, где-то в Америке, судя по всему. Кафе? Бар? Чья-то квартира? Он не мог разобрать. Да это и не важно было. Важно было другое.       Рядом с Ильей, почти вплотную, стояла девушка. Высокая, худая, с темными волосами, в чем-то блестящем и коротком. Она, в общем-то, выглядела как айдолка или что-то вроде того. Ее рука лежала на плече Ильи. Не вульгарно и, вроде как, не собственнически, просто лежала. Но Илья не отстранялся.       Подпись: «reunited with my favorite people». И смайлик с сердечком из рук.       Петя смотрел на это фото и чувствовал, как внутри что-то умирает. Медленно, методично, клетка за клеткой. Вот перестало биться что-то в груди — то, что он так долго берег, то, что отзывалось на каждое сообщение Ильи. Вот онемели пальцы — те самые, которыми он печатал «я не могу перестать думать о тебе». Вот потухло что-то в животе — тот самый жар, который разливался каждый раз, когда Илья произносил его имя. Вчера Илья говорил с ним до рассвета. Вчера его голос был теплым, почти нежным. Вчера Петя, засыпая, думал: может, это оно. Может, мы наконец...       А сегодня Илья стоял с другой. Улыбался другой. Позволял другой касаться себя и выкладывать фото с ним, подписывая как «мои любимые люди». А для Ильи кто был любимым? Петя в этот круг не входил. Петя вообще не в его кругу знакомых, он где-то там, далеко.       Он был никем.       Петя смотрел на фото — на чужую руку на плече Ильи, на его улыбку, на эту дурацкую подпись, — и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное, темное, неконтролируемое. Не злость и не обида, что-то другое. Что-то, чему он долго не давал выхода, что копилось месяцами — слой за слоем, как ил на дне реки, — и теперь поднялось, замутив воду.       Хватит. Хватит. Я больше не могу.       Он отложил телефон экраном вниз, как он лежал до этого. Посидел так минуту, чувствуя, как внутри все дрожит мелко, будто после падения, когда еще не понял, сломал что-то или просто ушиб. Потом встал. Прошел на кухню. На столе валялась старая записка от мамы, где старательным почерком было выведено «Люблю». Он смотрел на эту записку и чувствовал, как к горлу подступает ком. Мама любила его просто и безусловно. Она не заставляла его ждать, не мучила неопределенностью, не писала одно, а делала другое. Она не называла его «особенным», а потом не стояла с кем-то другим, улыбаясь в камеру. Она просто была всегда рядом. Влад тоже.       Илья так не умел. Илья давал — и забирал. Илья приближал — и отталкивал. Илья заставлял Петю чувствовать себя единственным, а потом — одним из многих. И Петя больше не мог так. Не хотел. Не должен был.       Мысль о том, что Петя должен с ним поговорить, пришла и встала как вкопанная. Петя замер с полотенцем в руках. Поговорить. По-настоящему. Не в чате, не в звонке посреди ночи, когда оба слишком уставшие, чтобы думать. А сейчас. Днем. Когда они оба трезвые (Илья), способные отвечать за свои слова.       Я спрошу его. Кто я ему. И если он не ответит...       Он не закончил мысль, в общем. Потому что не знал, что будет, если Илья не ответит. Или ответит не то, что Петя хочет услышать. Он не знал, сможет ли он уйти. Сможет ли перестать ждать. Сможет ли вырвать Илью из своего сердца — с корнем, с кровью, с мясом.       Но и оставаться так он больше не мог. Это убивало его. Медленно, незаметно, день за днем. Он перестал чувствовать вкус еды. Перестал спать по ночам. Перестал молиться. Перестал быть собой.       Хватит.       Он вернулся в комнату. Взял телефон. Открыл чат с Ильей. Посмотрел на вчерашние сообщения. Вчера эти слова были обещанием. Сегодня — насмешкой.       Петя начал печатать. petrgumenn1k We need to talk       Отправил и тяжело сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле — так высоко, что он чувствовал пульс в челюсти, в висках, в кончиках пальцев. Ладони вспотели. Он вытер их о штаны, но они тут же стали влажными снова. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу.       Илья был в сети, читал сообщение, но не отвечал.       Петя сжал телефон в руке, чувствуя, как костяшки белеют. Он знал, что так будет. Знал, что Илья избегает серьезных разговоров, как огня. Знал, что для него «нам надо поговорить» — это красная тряпка, сигнал к отступлению, к бегству, к глухой защите. Но он надеялся. Глупо, по-детски, отчаянно надеялся, что в этот раз будет иначе. Что после вчерашнего — после «я тоже чувствую» и «я не хочу, чтобы это прекращалось» — Илья не сбежит. Что он хотя бы ответит. Хотя бы спросит: «о чем?». Хотя бы даст шанс.       Трусливо сбежал.       Петя убрал телефон в карман и пошел собираться на тренировку.       Весь день прошел как в тумане.       Он надел коньки, вышел на лед, сделал круг, второй, третий. Тело двигалось автоматически, выполняло привычные элементы — дорожки, вращения, прыжки. Мышцы помнили каждое движение, каждый угол, каждое ребро. Петя не думал о том, что делает. Телефон в кармане куртки, оставленной в раздевалке, молчал. Петя знал это, даже не проверяя. Он чувствовал эту тишину кожей — как холод, как пустоту, как отсутствие чего-то жизненно важного. Будто ему отрезали часть тела, а фантомная боль осталась. Будто он все еще ждал — мышцами, нервами, каждой клеткой, — что телефон завибрирует. Что Илья ответит. Что все будет как раньше.       Но телефон молчал. И Петя продолжал двигаться.       Влад что-то кричал ему через каток — Петя не слышал. Видел, как друг машет руками, как открывает рот, но звуки не долетали. Будто между ними была стеклянная стена. Будто Петя был под водой и все голоса доносились приглушенно, искаженно, неразборчиво.       Вероника Анатольевна сделала замечание за сорванный прыжок. Петя кивнул, извинился перед ней или перед самим собой и поехал дальше. Он не слышал, что именно она сказала. Уловил только тон — раздраженный, но не злой. Она привыкла, что Петя всегда собран, всегда точен, всегда делает, что говорят. Сегодня он был не собран. Сегодня он был где-то далеко.       Нога болела.       Он гнал мысли об Илье, заливал тренировкой, забивал усталостью. Но они возвращались снова и снова с каждым кругом, с каждым прыжком, с каждой минутой тишины в телефоне.       Почему ты пишешь мне одно, а делаешь другое? Почему ты заставляешь меня чувствовать себя особенным, а потом — пустым местом?       Еще круг. Еще прыжок. Прыгая риттбергер, он позволял себе думать об Илье только на секунду, непроизвольно вспоминал их первую ночь, тот первый комментарий Ильи, то, как Илья написал «я грешник», и Петя, читая это, чувствовал, как внутри отзывается запретное любопытство. Тогда он не знал, во что это выльется. Тогда он считал, что это просто способ убить время и пообщаться с востребованным спортсменом.       Теперь он знал. Это была не просто переписка. Это была медленная, мучительная, прекрасная гибель. И он шел к ней с открытыми глазами.       Слышал голос Вероники Анатольевны, которая кричала: «Гуменник, соберись!»       Он не мог собраться. Он разваливался на части.       После тренировки Петя задержался в раздевалке дольше обычного.       Все уже ушли — Влад, девчонки, даже Вероника Анатольевна, бросившая на него долгий, изучающий взгляд перед тем, как закрыть дверь. Петя остался один. Сидел на скамейке, сжимая в руке телефон, и смотрел на экран. Его сообщение так и осталось без ответа. Илья был в сети час назад. Потом вышел. Потом снова зашел — пятнадцать минут назад. Петя видел, как загоралась и гасла зеленая точка рядом с его именем. Илья был там. Илья видел. Илья выбирал не отвечать.       И ничего. Ни слова. Ни «давай позже», ни «я занят», ни «о чем ты хочешь поговорить?». Просто тишина и пустое игнорирование, будто он не знал, как больно делает Пете.       Он смотрел на экран и ощущал, как внутри что-то закипает. Медленно, как вода в чайнике, поставленном на медленный огонь. Сначала — ничего. Потом — первые пузырьки, мелкие, едва заметные, а потом и вовсе начинает бурлить и переливаться через край.       Он нажал кнопку вызова.       Гудки, созвучные с его ударами сердца. Петя считал их. Один. Два. Три. Четыре. Он слышал, как кровь шумит в ушах, и этот шум был громче гудков. Пять. Шесть. Он уже хотел сбросить — на седьмом, на восьмом, когда точно никто не ответит, — но на девятом раздался звук.       — Hi?       Голос Ильи был сонным и чуть раздраженным. У него было утро — Петя посчитал разницу во времени еще до того, как набрал. У Ильи восемь утра. Петя вдруг почувствовал угрызение совести. Илья, наверное, только проснулся. Может, даже не один — Петя отогнал эту мысль, но она уже пустила корни, уже отравила кровь, уже заставила пальцы сжаться сильнее.       — Ilia. — Петя слышал свой дрожащий, слишком высокий голос как со стороны. Он не узнавал себя сильнее, чем обычно. — We need to talk.       — About what? — Илья зевнул, даже не пытаясь скрыть. Петя услышал, как он потягивается — шорох простыней, легкий стон. — What's happened?       Пете захотелось истерически засмеяться. Илья так просто спрашивает это, как будто ничего не случилось, Петя не сходил с ума последние месяцы, Илья не писал ему вчера «я тоже чувствую», а сегодня не стоял с другой, улыбаясь в камеру. Как будто это было нормально — давать надежду и забирать, приближать и отталкивать, делать Петю своим и тут же выбрасывать, как ненужную вещь.       — Did you see my message? — спросил Петя.       — What?       — "We need to talk." You read it and didn't answer.       Илья молчал. Петя слышал, как он дышит все так же ровно и спокойно, будто ничего не происходило, а если и происходило, то это было совсем неважной мелочью, не достойной внимания.       — I was busy, — сказал наконец Илья сухо и без какой-либо интонации. — And then, you know, I don’t like such conversations.       — Which?       — Seriously. You start asking questions, and I don't know what to answer. Why do you need this? We're fine the way we are.       Хорошо. Петя чуть не рассмеялся, смех щекотал горло и нос. Хорошо. Илье было хорошо. Илья не знал, что отвечать. Илье было неудобно. А то, что Петя месяцами жил в аду, — это было нормально. Это Илью не волновало. Это была его проблема.       — Затем, что я больше так не могу, — вдруг выдал Петя на выдохе, боясь, что если не скажет сейчас — не скажет больше никогда. Голос дрогнул и почти сорвался. Он больше не мог молчать. — Я не могу жить в этой... неопределенности. Ты пишешь мне одно, делаешь другое. Вчера ты говорил, что я особенный, что ты сохранил мое фото, что не хочешь, чтобы это прекращалось. А сегодня я вижу тебя с кем-то еще. С девушкой, которая касается тебя, а ты не против. И ты улыбаешься. И она пишет «мои любимые люди». А для тебя кто любимые люди? А я кто, Илья? Где я среди этих людей? В чате? В телефоне? В списке тех, кому можно написать, когда скучно?       Слова лились нескончаемым потоком, который в один момент Петя просто перестал сдерживать. Он замолчал. Дышал тяжело, рвано, будто пробежал кросс. В трубке было тихо. Так тихо, что Петя слышал, как где-то у Ильи мяукнула кошка — Мисти или Миу-Миу, он не разобрал.       — Я не знаю, кто ты, — холодно ответил Илья тоже на русском.       Это было… необычно. Петя никогда не слышал, как Илья говорит на русском, — вернее слышал, но только на старых интервью и на коротких обрывках трансляций, где он обращается к отцу.       Илья наконец говорил с ним на его языке. На том самом, на котором Петя молился, на котором думал, на котором признавался в любви — мысленно, никогда вслух. Илья использовал его родные слова — и свои, по сути, тоже, — чтобы сказать:       «Ты — никто».       Это было... Петя не мог подобрать слова. Ни на русском, ни на английском, ни на каком другом. Это было как если бы кто-то взял его собственную кровь и написал ею на стене: «Ты не важен». Это было интимно и чудовищно одновременно. Как поцелуй, который оборачивается укусом. Как объятие, которое душит, смыкая холодные пальцы на артерии.       Илья продолжал вести себя так, будто он не сказал только что самую разрушительную вещь в Петиной жизни. Будто он не использовал Петины собственные слова, Петину собственную речь, чтобы его уничтожить.       И Петя сломался.       — Блять, — Петя выдавил из себя смешок, закрывая глаза. — Мне кажется, что…       Что? Петя не знал, что он хотел сказать.       — Я отдаю тебе всего себя, а ты мне только свою четвертинку. Даже меньше.       — Я не просил этого.       И он был прав. Формально, юридически, по всем законам логики — он был прав. Он не просил Петю влюбляться. Не просил ждать. Не просил надеяться. Петя сделал это сам. Сам построил замок из песка, сам поселился в нем, сам удивился, когда начался прилив, но от этого не становилось легче. От этого становилось только больнее. Потому что Илья знал, что Петя чувствует. Знал, что каждое его сообщение — удар. Знал, что Петя ждет. И все равно продолжал. Продолжал писать, звонить, флиртовать, давать надежду. Не потому что хотел отношений, а потому что ему было удобно иметь кого-то, кто всегда ответит, всегда выслушает, всегда будет рядом — на расстоянии, в темноте, в тишине. Кого-то, кто не требует ничего взамен.       — Понятно. Ладно, — прошептал Петя. — Спасибо за честность.       Он сбросил звонок. Опустил руку с телефоном. Посмотрел в стену напротив. Стена такая же белая и пустая. Такое описание он мог дать и самому себе.       Мы никто.       Он повторил это про себя. Раз. Два. Три. Слова не имели смысла. Они были просто звуками. Но от них внутри все сжималось в тугой, болезненный ком, который не давал дышать. Который поднимался откуда-то из живота, проходил через грудь, застревал в горле. Петя пытался сглотнуть — не получалось. Пытался вдохнуть — воздух застревал где-то на полпути, не доходя до легких.       Он сидел так несколько минут и не мог пошевелиться, тем более заплакать. Просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как внутри медленно, очень медленно умирает все, что он так долго берег. Надежда. Вера. Любовь. Все, что он вложил в человека, который не просил.       Я сам. Я все сам.       Мысль горькая и разъедающая, как желудочный сок, поднимающийся к глотке от голода. Он сам выбрал это. Сам позволил себе чувствовать. Сам поверил, что Илья — другой. Что под броней, под колючками, под этой вечной усмешкой есть что-то настоящее. Что-то, что откликается на него. Что-то, что хочет его.       Ошибся.       — Петь?       И все замерло.       Ему бы хотелось, чтобы замерло.       Петя до яркой вспышки боли закусил губу и поднял голову. В дверях раздевалки стоял Влад в тренировочной куртке, с сумкой через плечо и с наушниками на шее. Он смотрел на Петю — и лицо у него было странное. Не злое. Не испуганное. Просто... странное. Как будто он впервые в жизни видит Петю. Растерянное.       — Ты давно здесь? — спросил Петя. Голос прозвучал хрипло, словно он кричал, хотя он не кричал. Он вообще почти не говорил — только слушал, как Илья методично, слово за словом, разрушает его, наносит тысячу ножевых в спину, которую сам целовал.       Влад не ответил. Он смотрел на Петю — пристально и долго, слишком долго. И в его глазах что-то менялось, что Петя не мог распознать. Петя сжался от страха весь, впился ногтями в кожу ладоней, судорожно пытаясь сделать вдох.       Петя приготовился к удару.       И этот удар он получил.       — Ты че, Петь? — тихо спросил Влад. Голос был ровным, но Петя слышал, как он дрожит где-то глубоко, под слоем контроля. — Ты с кем сейчас говорил?       Петя открыл рот. Закрыл. Слова застряли в горле вместе с комом, который он так и не смог проглотить.       — Кто это был, Петь? — сказал Влад. Он не двигался. Стоял в дверях, загораживая проход, будто боялся, что Петя сбежит, но Петя не из тех, кто сбегает.       Петя молчал. Он не мог врать. Не Владу. Не сейчас. Не после всего.       — Илья? — спросил Влад, и имя упало между ними, как приговор. — Ты... с парнем что ли? С парнем?       Это стало точкой невозврата. Петя закрыл глаза. Он хотел исчезнуть. Умереть прямо сейчас. Моментально. Перестать существовать. Чтобы не было ни этой раздевалки, ни этого разговора, ни Влада, который смотрел на него так, будто увидел демона. Будто Петя только что стал кем-то другим. Кем-то, кого Влад не знал. Кем-то, кого Влад не хотел знать.       — Влад, я...       — Бля, Петь. — Голос Влада наконец дрогнул. Он сделал шаг вперед — не к Пете, а в сторону, будто ему нужно было движение, чтобы переварить услышанное. — Ты че, реально? Ты... с мужиком?       Слово ударило, как пощечина. «Мужик». Не «парень», не «человек», не «Илья». «Мужик». Грубое, грязное, уничижительное. Так говорят о тех, кого презирают. О тех, кто неправильный. О тех, кто болен. Петя открыл глаза. Влад смотрел на него — и в его взгляде было что-то, от чего внутри все оборвалось. Не просто отвращение, а что-то ещё более глубокое.       — Я с тобой в одной раздевалке переодеваюсь, — сипло сказал Влад. Петя чувствовал, что его голос стал чужим. — Я на твоей кровати валяюсь. Я... я думал, ты нормальный.       Нормальный. Слово ударило второй раз — еще больнее, еще глубже. Петя почувствовал, как к горлу подступает колючий сгусток чего-то острого и ужасно невыносимого. Он состоял из всего, что Петя держал в себе месяцами. Из всех молитв, которые он не мог произнести, из всех слез, которые он не выплакал, из всего страха, который он глотал, как горькое лекарство.       — Влад, послушай...       — Что слушать?! — прикрикнул Влад. Его голос сорвался, эхом разнесся по пустой раздевалке. — Ты... ты же в церковь ходишь. Ты же молишься. Ты же... ты мне как брат. Я тебе все рассказывал. Я тебе доверял. А ты... это... это ж пиздец, Петь. Это ж... неправильно.       Петя смотрел на него и не мог пошевелиться. Внутри него мучительно рушилась не просто стена — целый мир. Мир, в котором Влад был его братом, самым дорогим, что у него было, человеком, с которым они лежали на одной кровати, ели апельсины и смотрели дурацкие лыжные гонки. Мир, в котором Петя был нормальным.       Теперь этот мир рухнул. И под обломками Петя остался один.       — Я знаю, — прошептал он. Голос сорвался — не на крик, на шепот. — Я знаю, Влад. Я все знаю. Я... я не хотел. Я не выбирал. Оно само.       Влад молчал. Продолжал рассматривать его глаза. Отвращение сменялось чем-то другим, что было почти болью, почти сочувствием и почти любовью.       Но только почти.       — Ты плачешь, — будто вынес вердикт Влад.       Петя поднес руку к лицу и коснулся щек тыльной стороной ладони. Пальцы стали мокрыми. Он не заметил, когда начал плакать. Просто в какой-то момент слезы потекли сами, и он не смог их остановить. Они катились по щекам, по подбородку, капали на куртку, на руки, на погасший экран телефона. Он не всхлипывал и не рыдал. Просто сидел и смотрел на Влада, а по щекам текли слезы, и он ничего не мог с этим сделать.       Теперь он чувствовал каждую слезу — как она рождается где-то глубоко внутри, поднимается к глазам, переливается через край. Чувствовал, как соль разъедает кожу. Чувствовал, как дрожат губы, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел, который уже не развязать.       Ничего уже не поменять и не вернуться назад.       Пете бы очень хотелось.       — Петь...       Он сделал шаг вперед и тут же остановился. Поднял руку — и опустил.       — Я... я не знаю, что сказать.       — Не надо, — слетело с губ Пети.       Влад стоял. Секунду. Две. Пять. Петя видел по глазам, как он борется с собой. Как что-то внутри него хочет подойти, обнять, сказать «ты мой брат, я с тобой». Как его рука снова поднимается и снова опускается. Как он сглатывает трудно и болезненно, будто в горле у него такой же ком, как у Пети.       Но что-то другое было сильнее.       — Я не могу, — глухо сказал Влад. — Я не могу сейчас, Петь. Прости.       Он развернулся и ушел, хлопнув дверью, быстро, не оборачиваясь. Сначала словно побежал, а потом вдруг замедлился. Петя чувствовал, как он борется с собой. Шаги затихли в конце коридора.       Петя остался один.       Он сидел на скамейке, в пустой раздевалке, и плакал беззвучно, не вытирая слез.       Илья отверг его. Не просто отверг — растоптал. Сделал вид, что ничего не было. Что Петя сам все придумал. Что его чувства — не более чем неудобство, от которого можно отмахнуться.       Влад ушел. Его Влад. Его брат. Человек, который был рядом всегда — с первого дня, когда Петя помог ему с элементом, а Влад посмотрел на него так, будто Петя лично Бога ему явил. Человек, который приносил апельсины, который падал на его кровать, который говорил «ты мой брат» с такой искренностью, что Петя верил. Человек, который только что посмотрел на него с отвращением и сказал: «я думал, ты нормальный».       У Пети не осталось никого.       Он опустил голову и закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Сил на отчаяние не было, как и на надежду. За дверью кто-то ходил, если не наматывал круги, люди жили свою жизнь — ходили на работу, пили кофе, смеялись, ссорились, мирились. Они не знали, что в этот самый момент в пустой раздевалке ледового катка сидел человек и умирал. Не физически — хуже. Умирал изнутри. Терял все, что у него было. Всех, кого любил.       Петя не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы — какая разница? Время потеряло смысл. Петя плакал до тех пор, пока не стало нечему течь из глаз, а когда слезы кончились, внутри осталась только не имеющая ни цвета, ни вкуса, ни формы пустота. Он поднял голову. Посмотрел на свои мокрые руки. На телефон — экран погас, но он знал, что там ничего нет, конечно. Илья не ответит.       Петя встал и пошатнулся, схватился за шкафчик. Ноги в целом затекли, но теперь ещё и ныла в десятки раз сильнее травма. Постоял так, привыкая к вертикальному положению. Потом медленно, очень медленно, начал собирать вещи. Коньки в чехол. Чехол в сумку. Куртка. Шапка.       Вышел из раздевалки. Прошел по коридору. Толкнул дверь на улицу. Питер встретил его ветром и мелким дождем. Петя поднял воротник, сунул руки в карманы и пошел к метро.

***

      Влад сидел на лавке возле какой-то кофейни, смотрел на свои трясущиеся руки и не понимал, что делать дальше. Пытался прокрутить в мыслях эту половину дня от начала до конца.       Вот он вернулся в раздевалку, потому что понял, что забыл выбросить фантик от протеинового батончика. Он съел его после тренировки, когда сил не осталось даже на то, чтобы дойти до нормальной еды. Разорвал упаковку зубами, потому что пальцы не слушались после двух часов отработки прыжков и потом вращений, сжевал в три укуса, почти не чувствуя вкуса, и бросил фантик на скамейку.       А потом, уже на выходе, когда натягивал куртку и проверял карманы — телефон, ключи, кошелек, наушники, — вспомнил, что забыл выбросить. Не то чтобы Влад был каким-то особенным чистюлей — в раздевалке вечно валялись чьи-то бутылки, обертки, носки, полотенца, и никто особо не парился. Но сегодня почему-то стало стыдно. Не перед кем-то конкретным — перед самим собой. «Негоже мусорить там, где ты же и срешь», — как говорила бабушка, царствие ей небесное.       Коридор был пустым и гулким. Шаги отдавались от кафельных стен — цок-цок-цок, ритмично, как метроном. Лампы дневного света жужжали под потолком, заливая все мертвенным светом. Пахло хлоркой, резиной от матов и чем-то еще — может, мокрой одеждой, может, просто катком. Запах детства. Запах дома. Влад провел здесь больше времени, чем в собственной квартире.       Он думал об Алине.       Точнее, не думал, а просто позволял ее образу всплывать в голове, как заставке на телефоне. Вот она стоит у бортика, поправляет волосы, собранные в высокий хвост. Вот улыбается — не ему, кому-то еще, но Влад все равно перехватывает эту улыбку и присваивает себе. Вот она смеется — звонко, запрокидывая голову, и у Влада внутри что-то теплеет, разливается по груди, как горячий чай в холодный день.       Сегодня она сказала ему: «Ты такой… органичный на льду, знаешь?». Не «нормально», не «неплохо», не «молодец, но поработай над выездом», а… это. Он даже таких слов не знал! Она смотрела на него, когда говорила это, — прямо, не отводя глаз, и Влад почувствовал, как краснеет. Не метафорически — физически, правда краснеет. Кровь прилила к щекам, к ушам, к шее, и он ничего не мог с этим поделать. Только стоял и глупо улыбался, как дурак, пока она не уехала.       Петя тогда посмотрел на него с этой своей понимающей полуулыбкой и сказал: «Ты влюбился». А Влад ответил: «Да нет, просто она классная». И оба знали, что это ложь.       Петя. Точно. Имя тогда всплыло само, как всегда. Влад думал о Пете постоянно — не специально, просто так выходило. Петя был частью его жизни, как лед, как коньки, как Вероника Анатольевна с ее вечным «соберись, Дикиджи». Он был фоном, на котором разворачивались все остальные события. Старший брат. Лучший друг. Единственный человек, которому Влад мог рассказать все — и рассказывал, без конца, без удержу, заваливая его голосовыми сообщениями, стикерами, дурацкими шутками. Петя всегда слушал. Иногда улыбался, иногда качал головой, иногда говорил: «Влад, ты несешь чушь». Но никогда не отмахивался. Никогда не говорил «отстань» или «мне некогда».       Влад не знал, что бы он делал без Пети. Наверное, сошел бы с ума от одиночества, которое накатывало каждый раз, когда он оставался один в своей пустой квартире. Или от мыслей, которые становились слишком громкими в тишине. Или от того, что ему некому было рассказать про Алину, про ее улыбку, про то, как она сказала «красивый сальхов», и про то, как у него внутри все перевернулось от этих двух слов.       Петя был его человеком. Его братом. Его...       Влад замер. Он подошел к двери раздевалки и уже взялся за ручку, когда услышал его голос.       — Я не могу жить в этой... неопределенности!       Влад застыл с рукой на ручке. Пальцы сжались сами собой — он почувствовал холод металла, ощутил каждую царапину на покрытии. Петя кричал. Не громко, не истерично — хуже. Так кричат, когда уже нет сил сдерживаться. Когда все, что копилось месяцами, наконец прорывается наружу. Влад никогда не слышал, чтобы Петя так говорил. Петя был спокойным. Сдержанным. Иногда — отстраненным, как будто он жил в своем мире, куда Владу не было доступа. Но он никогда не кричал. Никогда не терял контроль.       А сейчас — терял.       — Ты пишешь мне одно, делаешь другое. Вчера ты говорил, что я особенный, что ты сохранил мое фото, что не хочешь, чтобы это прекращалось. А сегодня я вижу тебя с кем-то еще. С девушкой, которая касается тебя, а ты не против.       Влад слушал и не понимал. О чем он? Кому он это говорит? С кем он разговаривает — в пустой раздевалке, один? Он что, по телефону? Он приоткрыл дверь — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, — и заглянул внутрь. Петя сидел на скамейке, сгорбившись, прижимая телефон к уху. Лица его Влад не видел — только затылок и напряженные плечи.       — И ты улыбаешься. И она пишет «мои любимые люди». А для тебя кто любимые люди?       Влад стоял и не мог пошевелиться. Он понимал каждое слово по отдельности, но вместе они складывались во что-то, что его мозг отказывался обрабатывать. Петя говорил о ком-то, кто писал ему, звонил, флиртовал. О ком-то, кто называл его особенным. О ком-то, с кем Петя... был? Влад думал, что это девушка. Какая-то девушка, с которой Петя тайно переписывался, тайно встречался, тайно... что? Почему тайно? Почему Петя никогда не говорил? Влад рассказал бы. Влад всегда рассказывал Пете все — про каждую симпатию, про каждый неловкий разговор, про каждый взгляд, который он ловил и не мог расшифровать. А Петя молчал. Скрывал. Влад был уверен, что у Пети никого нет. Что он, как и сам Влад, одинок — только Влад от этого страдал, а Петя, казалось, даже не замечал. Петя был самодостаточным. Цельным. Ему никто не был нужен.       Или Влад просто ничего не знал?       Обида кольнула где-то в груди. Петя ему не доверял. Петя, который был ему как брат, скрывал от него что-то важное. Что-то, что разрывало его изнутри — Влад слышал это по голосу, по этим сорванным, отчаянным интонациям, — а он, Влад, даже не знал.       — А я кто, Илья? Где я среди этих людей? В чате? В телефоне? В списке тех, кому можно написать, когда скучно?       Влад закрыл глаза. Он не хотел слышать ответ. Он уже знал, что ответ будет плохим — по тому, как Петя дышал, как он всхлипывал между словами, как его голос становился все тише и отчаяннее. Но он не мог уйти. Не мог заставить себя развернуться и уйти, сделать вид, что ничего не слышал, ничего не знает.       А потом Влад осознал, что за имя было произнесено. Влад замер. Оно повисло в воздухе, как что-то материальное. Как камень, брошенный в воду. Круги расходились медленно, но неотвратимо.       Какие Ильи знал Петя? Влад начал перебирать в голове — быстро, лихорадочно, как будто от этого зависела его жизнь. Илья из университета? Нет, Петя никогда не упоминал никакого Илью из университета. Илья с катка? В их группе не было Ильи. Илья...       Ладно, это звучало как полный бред, хотя сейчас кусочки пазла начали складываться — помимо воли Влада, помимо его желания. Петя говорил о ком-то, кто писал ему ночью. Кто звонил. Кто называл его особенным. Петя говорил с этим человеком по-английски — Влад слышал начало разговора, хоть и не разобрал слов, — а потом сорвался на русский.       Это был парень.       Он как будто стоял на льду, и лед треснул под ногами, и он полетел вниз, в темную, ледяную воду, которая сомкнулась над головой.       Нет. Нет, нет, нет.       Он не хотел это понимать. Он отказывался. Его мозг выстраивал баррикады, искал другие объяснения, цеплялся за любую возможность. Может, это другая Илья? Может, девушка? Бывает же женское имя Илья? Нет, не бывает. Может, он ослышался? Может, Петя сказал не «Илья», а… нет.       Он стоял и слушал.       Влад увидел, как Петя сжался буквально физически. Плечи опустились, голова упала, рука с телефоном задрожала. Он стал меньше. Сломленнее. Будто из него выпустили воздух, и он сдулся, как воздушный шарик.       — Понятно, — сказал Петя. Голос был мертвым. — Спасибо за честность.       Он сбросил звонок. Опустил руку. Посмотрел в стену.       Влад стоял в дверях и не мог пошевелиться. Он должен был что-то сказать. Должен был войти, сесть рядом, обнять Петю, сказать: «Кто этот мудак? Я ему сейчас сам позвоню. Я ему устрою. Как он посмел?» Так бы он сделал, если бы речь шла о девушке. Если бы Петю бросила какая-то стерва, которая не оценила, не поняла, не увидела, какой он.       Но речь шла не о девушке.       Речь шла о парне.       И Влад не мог пошевелиться. Потому что все, что он чувствовал, — это отвращение. Глухое, вязкое, поднимающееся откуда-то из живота. Оно заполняло грудь, сжимало горло, мешало дышать. Он не хотел его чувствовать. Он любил Петю. Петя был его братом. Но это...       Это неправильно.       Мысль была чужой и одновременно своей. Он слышал ее тысячу раз от отца, от пацанов во дворе, от тренеров, от всех вокруг. «Мужики должны быть с бабами». «Это ж извращение». «Нормальные люди так не делают». Он никогда не задумывался об этом всерьез — просто принимал как данность, как то, что трава зеленая, а небо синее. Мужчины любят женщин. Женщины любят мужчин. Все остальное — болезнь, отклонение, грех.       И теперь его лучший друг, его брат, оказался таким.       Влад смотрел на Петю — на его сгорбленную спину, на дрожащие плечи, на руку, все еще сжимающую телефон, — и не мог заставить себя войти. Что-то держало его на пороге. Что-то сильнее любви, сильнее дружбы, сильнее всего, что он чувствовал к Пете за эти годы. Страх. Непонимание. Отвращение. Он хотел, чтобы это было неправдой. Хотел отмотать время назад, на пять минут, на десять, и никогда не возвращаться за этим фантиком. Хотел не знать. Потому что знать это — значило, что все изменится. Что он больше не сможет смотреть на Петю как раньше. Не сможет валяться на его кровати, класть голову ему на живот, хлопать по плечу в раздевалке. Каждое прикосновение теперь будет отравлено этим знанием.       А что, если он смотрел на меня?       Влада как будто током ударило. Холод пробежал по позвоночнику, скрутил внутренности в тугой узел. Он никогда не думал об этом. Петя был Петей — старшим братом, другом, самым близким человеком. Влад никогда не чувствовал ничего... такого. Но что, если Петя чувствовал? Что, если все эти годы, пока Влад беззаботно валялся на его кровати, клал голову ему на плечо, обнимал его после удачных прокатов, — Петя воспринимал это иначе? Что, если он...       Нет. Нет, Петя не такой. Петя не мог.       Но он только что слышал своими ушами, как Петя признавался в любви парню. И это значило, что Петя был таким. Был. Все это время.       Влад почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от Пети — от себя. От того, что он не знал. От того, что Петя скрывал. От того, что их дружба, их братство, все, что между ними было, — оказалось построенным на лжи.       Он сделал шаг вперед. Сам не заметил, как. Просто ноги сами понесли его в раздевалку, и он уже не мог остановиться.       — Петь?       Петя вздрогнул и поднял голову. Их взгляды встретились. И Влад увидел его лицо — бледное, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. Петя плакал. Петя, который никогда не плакал, — плакал. Из-за парня! И Влад должен был почувствовать сочувствие. Должен был захотеть утешить. Но вместо этого он почувствовал только пустоту. И страх. И это липкое, вязкое отвращение, которое он не мог контролировать.       — Ты давно здесь?       — Ты че, Петь? — тихо спросил Влад. — Ты с кем сейчас говорил? Кто это был, Петь?       Петя открыл рот. Закрыл. Слова застряли в горле — Влад видел, как дергается его кадык. Петя молчал. Смотрел на него — и в его глазах был ужас, как у загнанного зверя, который знает, что сейчас его добьют.       — Илья? — спросил Влад, и имя упало между ними, как топор. — Ты... с парнем? С парнем?       Петя закрыл глаза. И это было ответом.       Влад почувствовал, как внутри что-то рушится. Не стена, а то, что он строил годами. Образ Пети. Правильного, чистого, верующего Пети, который ходил в церковь, молился перед иконами, жил по заповедям. Пети, который был лучше всех, кого Влад знал. Пети, на которого он хотел быть похожим. Теперь этот образ треснул. И в трещину Влад увидел что-то, чего не хотел видеть. Что-то, что пугало его до дрожи.       — Бля, Петь… Ты че, реально? Ты… с мужиком?       Слово вырвалось само. Грубое, грязное, уничижительное. Влад не думал — оно просто пришло, из тех слоев сознания, где хранились все гадости, которые он слышал за свою жизнь. «Мужик». Не «парень», не «человек», не «Илья». «Мужик». Так говорили о тех, кого презирали. О тех, кто был неправильным. О тех, кто был болен.       Петя открыл глаза. И Влад увидел, как в них что-то гаснет. Как будто кто-то выключил свет.       — Я с тобой в одной раздевалке переодеваюсь. — Влад не мог их остановить, поток слов. — Я на твоей кровати валяюсь. Я... я думал, ты нормальный.       Влад увидел, как Петя вздрогнул всем телом, будто его ударили. Увидел, как его лицо исказилось — не от злости, от боли. Чистой, голой, незащищенной боли.       — Влад, послушай...       — Что слушать?! — Влад почти кричал. Его голос сорвался, эхом разнесся по пустой раздевалке. Он сам не понимал, почему так злится. Может, потому что Петя скрывал. Может, потому что Петя оказался не тем, кем Влад его считал. Может, потому что Влад любил его — правда любил, как брата, — а теперь не знал, как любить такого. — Ты... ты же в церковь ходишь. Ты же молишься. Ты же... ты мне как брат. Я тебе все рассказывал. Я тебе доверял. А ты... это... это ж пиздец, Петь. Это ж... неправильно.       Петя смотрел на него. И по его щекам текли слезы. Влад видел их — крупные, горячие, они катились по бледной коже, собирались на подбородке, капали на куртку. Петя не вытирал их. Просто сидел и смотрел на Влада, и плакал. Влад никогда не видел, чтобы Петя плакал. Петя был сильным. Петя был скалой. Петя был тем, кто держал себя в руках, даже когда все вокруг рушилось. А теперь он сидел перед Владом сломленный, уничтоженный, и плакал. И Влад должен был что-то сделать. Подойти. Обнять. Сказать: «Я с тобой, брат, я всегда с тобой, какая разница, кого ты любишь».       Но он не мог.       Что-то держало его. Что-то сильнее любви, сильнее дружбы, сильнее всего, что он чувствовал к Пете. Гомофобия — глупая, впитанная с детства, которую он никогда не осознавал, потому что ему не приходилось с ней сталкиваться. Она была как старая вещь на антресолях — лежит, пылится, ты про нее не помнишь, но выбросить рука не поднимается. А теперь ее достали, встряхнули, и она оказалась не просто вещью — частью его самого. Уродливой, стыдной, но неотделимой.       — Я знаю, — прошептал Петя. — Я знаю, Влад. Я все знаю. Я... я не хотел. Я не выбирал. Оно само.       Влад смотрел на него. На его мокрые щеки, на дрожащие губы, на руки, которые сжимали погасший телефон. И чувствовал, как внутри что-то разрывается. Он хотел подойти. Хотел обнять. Хотел сказать: «Да похуй, Петь, похуй на все, ты мой брат, я с тобой».       Но не мог.       Потому что если бы он это сделал — он бы признал, что это нормально. Что Петя имеет право быть таким. Что два мужика могут... могут любить друг друга. А Влад не был к этому готов. Может, никогда не будет.       — Я не могу, — сказал он. Голос был глухим, чужим. — Я не могу сейчас, Петь. Прости.       Он развернулся и ушел. Быстро, не оборачиваясь. Потому что если бы обернулся — увидел бы лицо Пети. И, может быть, остался. А он не мог остаться.       И теперь он тут. Сидит под моросящим дождем возле кофейни. Влад думал: а если бы я мог выбирать, кого любить? Он никогда не задавал себе этот вопрос. Ему не приходилось. Он любил девушку — Алину. Это было естественно, понятно, правильно. Он никогда не сомневался, никогда не мучился, никогда не стоял на коленях перед иконами, не зная, как молиться. Ему было легко. А Пете — нет.       Почему? Почему ему досталось это, а мне — нет?       Телефон завибрировал в кармане. Влад достал его машинально, не глядя. Экран загорелся. Сообщение от Алины.

Алиночка <3

Привет. Как добрался? Я тут подумала, может, завтра после тренировки кофе выпьем? Если ты не занят       Влад смотрел на экран. Буквы плыли перед глазами. Девушка, которая ему нравилась, сама написала ему, так ещё и позвала, вроде как, на свидание. Он должен был радоваться. Должен был улыбаться, как дурак, и тут же набирать ответ: «Конечно, не занят! А куда пойдем?» Должен был чувствовать это — предвкушение, волнение, надежду.       Но он не чувствовал ничего, потому что перед глазами стояло заплаканное лицо Пети. Влад начал печатать.

привет

не могу завтра, сорри

      Отправил. Он только что отказался от того, чего хотел больше всего на свете. От улыбки Алины, от ее голоса, от возможности просто быть рядом с ней. Потому что сейчас он не мог. Не мог притворяться, что все нормально. Не мог улыбаться, когда его лучший друг, его брат, только что развалился на части у него на глазах — а он, Влад, ушел. Бросил его.       Я трус.       Он всегда считал себя смелым. На льду — да, он не боялся падать, не боялся пробовать новые элементы, не боялся рисковать. А в жизни... в жизни он только что сбежал. От Пети. От правды. От самого себя.       Телефон завибрировал снова. Что-то случилось? Ты странный какой-то(((       Он смотрел на сообщение и не знал, что ответить. Что случилось? Его лучший друг оказался влюблен в парня. Его лучший друг плакал, а он ушел. Его лучший друг, возможно, сейчас сидит один в пустой раздевалке и не знает, как жить дальше, а он не может заставить себя вернуться.

да нет ничего

просто устал

Может сейчас встретимся?       Влад закусил губу. Он хотел рассказать. Правда хотел. Алина была... она была хорошей. Она бы поняла. Может, даже не осудила бы. Но рассказать значило предать Петю. Рассказать его тайну — ту, которую Влад узнал случайно, подслушав, — человеку, который не имел к этому никакого отношения. Он не мог.

ладно

я возле кофейни которая тут с катком рядом

придешь?

Да, 10 минут       Влад спустился по стертым каменным ступеням, толкнул тяжелую дверь и вошел в тепло, все ещё трясясь, наверное, от холода. Или нет. Пахло кофе, корицей и чем-то сладким — может, ванилью, может, свежей выпечкой. Звякнул колокольчик над дверью. За стойкой скучала бариста — молодая девушка с разноцветными волосами и уставшими глазами.       Влад уселся за дальний столик и принялся ждать, глухо смотря на свои руки, но Алина появилась через какие-то пять минут, будто бежала к нему. Он поднял голову, когда она вошла, и Алина улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Влада обычно теплело внутри. Но сегодня не теплело. Сегодня внутри была только пустота.       — Привет, — сказала Алина. Она смотрела на него внимательно, чуть нахмурившись, и Влад чувствовал этот взгляд кожей — как она сканирует его, замечает каждую деталь. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Красные глаза — не от слез, от усталости, но все равно заметно. Сжатые челюсти. Пальцы, которые он не мог заставить расслабиться и которые сами собой сжимались в кулаки на коленях. — Ты выглядишь... странно. Что-то случилось?       — Да нет же, — раздраженно выпалил Влад. — Ничего. Просто устал.       Алина не поверила. Он видел это по ее глазам — по тому, как она чуть прищурилась, как поджала губы, как наклонила голову, разглядывая его, когда села рядом. Она всегда видела больше, чем он хотел показывать. Это бесило и восхищало одновременно.       — Влад. — Она протянула руку через стол и накрыла его пальцы своими. Теплыми. Мягкими. — Ты можешь мне рассказать. Что бы это ни было. Я не осужу.       Он посмотрел на их руки — ее тонкие пальцы поверх его сжатых кулаков. У нее был светлый лак на ногтях, почти прозрачный, с легким блеском. Он заметил это и подумал: она красивая. Очень красивая. И она держит меня за руку, а я ничего не чувствую.       Не потому что не хотел. А потому что все чувства остались там, в пустой раздевалке, вместе с Петей.       — Я не знаю, как об этом говорить, — сказал он. Голос был хриплым, чужим. — Это не про меня. Про... другого человека. Близкого. Очень близкого.       Алина молчала. Не перебивала, не задавала вопросов, не торопила. Просто держала его за руку и ждала, и Влад почувствовал, как ком в горле становится меньше. Совсем чуть-чуть, но легче.       — Я сегодня узнал о нем кое-что, — продолжал он, глядя в стол. На столешнице были разводы от чьей-то чашки — темные круги на светлом дереве. Он смотрел на них и думал, что его жизнь сейчас выглядит так же: ровная поверхность, а на ней — следы чего-то, что было и прошло. — То, чего я не знал. Не догадывался. Он... он не такой, как я думал.       Алина чуть сжала его пальцы.       — Не такой — это какой? — спросила она тихо.       Влад закусил губу. Как объяснить? Как сказать, что его лучший друг, его брат, человек, которого он знал столько лет, оказался таким? Что он влюблен в парня. В Малинина. В американского фигуриста. Что Петя плакал из-за него, а Влад ушел, потому что не смог смотреть на это, потому что внутри все переворачивалось от отвращения и страха, и он ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.       — Я не знаю, как сказать.       Влад поднял голову и посмотрел на нее. Она смотрела в ответ без тени осуждения. И вдруг подумал, что, может, она правда не осудит. Не потому что знает контекст или детали — она не знает ничего. А потому что она такая сама по себе и, возможно, хочет помочь.       — Я думал, что знаю его, — сказал он. Слова потекли сами, хоть и очень медленно, как будто он пробовал каждое на вкус перед тем, как выпустить наружу. — Я думал, мы близки. Что между нами нет секретов. Что я могу рассказать ему все, и он расскажет мне все. А сегодня я узнал, что он... что у него есть кто-то. Кого он любит. Или думает, что любит. И этот кто-то... он не... — Влад запнулся. Слово «парень» застряло в горле. Он сглотнул, но оно не проходило. — Он не тот, кого я мог бы представить рядом с ним.       Алина молчала. Ее пальцы все еще лежали на его руке.       — И я не знаю, что с этим делать, — продолжал Влад. Голос дрогнул. — Я должен быть рад за него, да? Должен поддержать, сука! Но я... я не могу. Я смотрю на него и вижу чужого человека. Как будто я никогда его не знал. Как будто все эти годы он притворялся, а я верил. И я... — он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я ушел. Я бросил его там одного. Потому что не смог. Потому что испугался. Потому что я, бля, трус.       Последнее слово он почти выплюнул — с отвращением, с горечью, с ненавистью к себе. Алина не вздрогнула. Только сжала его пальцы чуть сильнее.       — Ты не трус, — сказала она тихо. — Ты просто человек. Ты узнал что-то, что перевернуло твой мир. Это нормально — не знать, как реагировать. Это нормально — испугаться.       — Нормально? — Влад горько усмехнулся. — Я ушел. Он плакал, Алин. Он сидел там один и плакал, а я съебался. Что в этом нормального?       — Ты ушел, потому что не хотел сделать хуже, — сказала она. — Потому что если бы ты остался, ты мог бы сказать что-то, о чем потом пожалел бы. Ты взял паузу. Это не трусость. Это... осторожность.       Влад покачал головой. Он не верил ей. Она слишком его возвышала, потому что все, что он чувствовал, — это стыд. Липкий, удушающий, разъедающий изнутри. Стыд за то, что он ушел. За то, что он почувствовал отвращение к человеку, которого любил как брата. За то, что он не смог принять Петю таким.       — Я не понимаю, — прошептал он, глядя в стол. — Я не понимаю, как можно... целовать мужчину. Любить его. Это же... неправильно?       Он ждал, что она согласится. Что скажет: «Да, это ненормально». Что подтвердит то, что он слышал всю жизнь. И тогда ему станет легче. Тогда он будет знать, что прав. Что Петя болен, а он, Влад, здоров. Что его отвращение — это нормальная реакция нормального человека. Но Алина молчала. Долго. Так долго, что Влад поднял голову и посмотрел на нее.       — Влад, — сказала она наконец. Голос был мягким, но в нем появилась какая-то новая нотка, очень серьезная и взрослая. — Ты сам выбираешь «терять». Ты мог остаться. Ты мог попытаться понять. А ты ушел. Это не он тебя потерял — это ты его.       Слова ударили, как пощечина. Влад замер. Он хотел, чтобы она сказала ему, что он прав. Что Петя неправильный, а он нормальный. Что его уход был оправдан. А она сказала правду.       — Ты мог остаться, — повторила Алина. — Ты мог сесть рядом, взять его за руку и сказать: «Я здесь. Я с тобой. Я не понимаю, но я попробую». Ты мог просто быть. А ты ушел. И теперь ты сидишь здесь и спрашиваешь меня, нормально ли это — любить мужчину. Как будто это что-то меняет и от моего ответа станет легче. Ты спрашиваешь не о нем. Ты спрашиваешь о себе. О том, имеешь ли ты право любить его таким. О том, что будет с тобой, если ты примешь его. О том, что скажут другие. Ты боишься не за него — за себя.       Влад молчал.       — Я не знаю, — ответил он. — Я правда не знаю.       — Это уже что-то, — сказала Алина. — Признать, что ты не знаешь, — это первый шаг. Лучше, чем притворяться, что ты во всем прав.       Она мягко убрала руку с его пальцев и взяла свою чашку с кофе, которую успела заказать. Сделала глоток. Посмотрела в окно, за которым шумел дождь. Влад смотрел на нее и думал: она удивительная.       — Спасибо, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, но искренне.       Алина перевела взгляд на него и улыбнулась слишком понимающе.       — Не за что, — сказала она. — Ты хороший, Влад.       Влад кивнул, хотя не был с этим согласен.