Целую вечность целую

      У Пети была достаточно хорошая память. Не феноменальная, конечно, но он быстро схватывал информацию и надолго удерживал её в голове, чему всегда завидовали окружающие. Сначала — одноклассники, потом — одногруппники. Петя помнил разное: цитаты философов, положения рёбер во время исполнения разных элементов, то, что жидкость не просто принимает форму сосуда, но и имеет собственную, и многие другие полезные и бесполезные вещи.       Петя своей памятью был доволен и благодарен Богу, что даровал ему такое чудо.       Но в последние дни он ненавидел её больше всего. Больше, чем себя самого.       Петя сидел в раздевалке и смотрел в стену.       Он уже переоделся — тренировочные штаны, рашгард, — но не мог заставить себя встать и выйти в зал. Тело не слушалось. Он понимал, что сделать это нужно, но тело не слушалось его, будто теперь не Петя владел телом, а тело им. Он не знал, куда делись силы. Может, ушли вместе со всеми выплаканными слезами в раздевалке после того, как Влад ушёл и хлопнул дверью. Может, ещё раньше — когда Илья назвал их, по сути, никем друг для друга на его родном языке, и Петя почувствовал, как внутри что-то оборвалось — то, что держало его все эти месяцы. Он помнил этот момент досконально.       Он думал об Илье. Он всегда думал об Илье до тошноты, вспоминал его разнеженный голос, а потом травил это воспоминание другим, как шумовой гранатой. О том, как Илья сказал: «Я не знаю, кто ты».       Он чувствовал себя разбитым. Не в переносном смысле даже — физически. Как будто его тело разобрали на части, а потом собрали заново, но что-то перепутали, что-то не закрепили, что-то оставили болтаться. Конечности были чужими. Голова — пустой и тяжёлой одновременно. В груди было тесно, словно кто-то накидал туда камней и забыл убрать. Камни давили на рёбра, мешали дышать полной грудью, отдавались режущей болью. Петя не знал, что это за камни и как расшифровать эту метафору. Может, все слова, которые он не сказал Илье, может, все чувства, которые он не смог в себе задавить.       Он ощущал себя униженным. Не потому что Илья его отверг (хотя из-за этого тоже) — отвержение можно пережить, но не когда это делают так беспардонно и нагло. Петя молился на русском языке. Он думал на русском, любил на русском, а Илья взял его слова — те, что для Пети были самыми интимными и личными, — и превратил их в собственное оружие, которому Петя не смог противостоять. И Петя не мог перестать думать об этом. Не мог перестать прокручивать в голове этот момент: как он, задыхаясь, перешёл на русский, потому что английских слов не хватало, потому что чувства были слишком сильными, чтобы умещаться в чужой язык. Как он выплеснул всё, что копилось месяцами, надеясь, наверное, что Илья услышит, поймёт, почувствует. И как Илья ответил, отдавая приговор. Это был самый тяжёлый удар, который Петя пропускал.       Петя чувствовал себя грязным. Это было самое странное и самое невыносимое чувство, особенно обострившееся после разговора с Владом. Он не мог объяснить его, не мог найти ему рационального обоснования. Просто знал: он грязный. Испачканный чем-то, что не смыть. Он мылся каждый день — стоял под душем, тёр кожу мочалкой до красноты, — но ощущение не проходило. Оно было внутри, под кожей, в самой сердцевине. Как будто его любовь к Илье была чем-то постыдным, чем-то, что нужно скрывать, замывать, выжигать. Как будто само его существование — то, что он «такой», — делало его нечистым. Он не выбирал этого. Он не хотел этого. Он молился, чтобы это прошло, — и ничего не проходило. И теперь, когда Илья сказал это, Петя почувствовал, что его грязь стала видна всем. Его словно вывели на Красную площадь, обнажили и заставили раскинуться крестом. Все его внутренности стали видны Владу, который смотрел на него с отвращением, Богу, который и так должен всё знать и перед которым он не мог больше стоять на коленях, — и себе самому, когда случайно ловил своё отражение в зеркале и отводил взгляд.       Он сжимал и разжимал пальцы — просто чтобы убедиться, что они всё ещё части его тела. Костяшки белели под кожей, вены выступали, мышцы напрягались и расслаблялись. Руки работали. Просто он не знал, зачем им работать, если всё остальное потеряло смысл. Если он — никто. Если он — грязный, разбитый, униженный. Если его любовь оказалась никому не нужна, а его дружба — разрушена одним неосторожным словом, которое он даже не сказал, а просто позволил услышать, случайно обронил.       В раздевалку кто-то вошёл. Петя не поднял голову, когда услышал разговоры, смех и шорохи. Кто-то хлопнул дверцей шкафчика, кто-то бросил сумку на скамейку. Жизнь продолжалась вокруг него, а он сидел и смотрел в стену, и не мог пошевелиться. Голоса звучали приглушённо, как сквозь вату. Он различал слова, но не придавал им значения. Имена, планы, будущее. У других людей было будущее, а у него что? Оно возможно в такой-то ситуации?       Надо встать.       Петя не встал. Он пилил взглядом крючки для вещей, чьи-то бутылки, мусорку — всё, за что можно было зацепиться, а ещё дверь, ведущую в зал. Там будут люди. Там будет Влад. Там будет Вероника Анатольевна, которая скажет: «Разминка, побежали», — и все побегут, и он тоже побежит, потому что так надо, потому что он всегда так делал. Он не знал, сможет ли сегодня, не знал, хватит ли у него сил просто встать и выйти за дверь. Но он знал, что если не встанет сейчас, то не встанет никогда. И тогда всё закончится. Не в том смысле, что он умрёт, — просто перестанет существовать. Станет никем.       Я уже никто.       Петя встал, и ногу пронзило резкой болью, заставив его подкоситься. Колени чуть дрожали, но на это он не обращал внимания. Он взял бутылку с водой и полотенце, а телефон остался лежать в сумке — экраном вниз, чтобы не видеть чат с Ильей. Чат всё ещё был там, Петя не удалил его, хотя пытался себя заставить. Не смог. Он открывал его каждый день — иногда просто апатично смотрел на последние сообщения, те, что были до звонка. Петя читал их снова и снова, как ребёнок, заучивающий молитву, как будто надеялся найти между строк что-то, что пропустил раньше. Какой-то знак. Какое-то объяснение. Почему? Почему ты себя так ведёшь? Что я сделал не так? Он не писал Илье, хотя хотел. Ужасно хотел. Каждый день хотел. Набирал сообщения и стирал их, не отправив. «Илья, пожалуйста». «Илья, я не понимаю». «Мы можем поговорить?». Он не отправлял, потому что боялся, что ответа не будет. Это же Илья. Боялся, что ответ будет — и это будет что-то ещё более страшное. Боялся, что Илья подтвердит, что был полностью трезв и сказал это в здравом рассудке. Лучше не знать. Лучше жить в этой мучительной неопределённости, чем получить окончательный приговор.       Он пошёл к двери. Каждый шаг отдавался в теле тупой, ноющей тяжестью. Сопротивление имело невероятную величину. Петя не хотел туда идти. Ему было страшно — на самом деле, так, что тревожность царапала грудь, — но это проклятое «я не хочу» он игнорировал, потому что если слушать его, можно никогда не встать. Он вышел в коридор. Там было пусто — все уже ушли в зал. Лампы дневного света жужжали под потолком. Петя шёл, глядя под ноги, считая шаги. Раз, два, три, четыре.       Зачем я здесь?       Петя не знал. Может, потому что больше негде. Может, потому что движение — единственное, что у него осталось. Когда он двигался, он хотя бы не думал. Ну, не так много думал. Мысли становились тише, отступали на задний план, уступая место ритму — шаги, дыхание, шаги, дыхание. Это было единственное, что помогало. Единственное, что не давало ему окончательно провалиться в пустоту.       Зал встретил его гулом голосов и скрипом кроссовок по полу. Петя вошёл и сразу почувствовал, как на него дунуло теплом и запахом пота. Он провёл здесь столько часов, что этот аромат въелся в него, стал частью его самого. Сейчас он казался чужим. Всё казалось чужим. Он встал в стороне, оббегая взглядом всех присутствующих, — и тут же одёрнул себя. Поймал себя на том, что ищет глазами Влада по привычке. Начал машинально разминать шею. Наклоны вправо-влево, вперёд-назад. Мышцы тянулись неохотно, с хрустом, как будто он не разминался несколько дней. Может, так и было — он не помнил. Время снова потеряло форму, и он не знал, какой сегодня день. Понедельник? Среда? Пятница? Дни слились в один бесконечный серый поток, в котором не было ни начала, ни конца.       Вероника Анатольевна стояла в центре зала, с телефоном в руках, и что-то говорила — Петя не слушал. Он слышал её голос как фоновый шум, как гул ламп, как скрип кроссовок. Звуки сливались в один непрерывный поток, и он не пытался вычленить из него смысл. Просто стоял и разминал шею, и ждал, когда скажут, что делать. Он чувствовал себя автоматом, который выполняет программу. Включили — работает. Выключили — стоит. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний.       — …беговая разминочка сегодня, ОФП поделаем, наверное, по группам, потом мне уйти надо будет, и вы сами продолжите. Гуменник, ты слышишь меня?       Петя вздрогнул и поднял голову. Вероника Анатольевна смотрела на него предельно внимательно и строго одновременно. Её глаза задержались на его лице на секунду дольше обычного, и Петя поёжился. Вот, она тоже видит, что он… такой. Грязный. Петя впился ногтями в кожу и отвёл взгляд.       — Побежали.       Все побежали. Петя тоже побежал, следуя, видимо, стадному инстинкту — иначе он объяснить не мог, почему не остался на месте стоять истуканом. Ноги двигались, руки двигались, дыхание стало чаще, но движения были абсолютно неосознанными. Он смотрел в спину бегущего впереди и просто повторял его движения. Левой, правой, левой, правой. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Круг, второй, третий. Он не думал — и это было лучшим моментом за последние дни. Пете очень не хватало времени, когда он может не прокручивать в голове фразы Ильи. Бег был единственным, что имело смысл.       Краем глаза он снова искал кудрявую макушку Влада. Сам не заметил, как начал это делать, — просто глаза сами находили его фигуру в толпе, как находили всегда, с тех пор как Влад появился в их группе. Где Влад? Всегда где-то рядом. Всегда. Петя, кажется, не знал, как дышать без Влада.       Влад бежал впереди, через несколько человек. Петя видел его напряжённую и строго прямую спину, с двигающимися в такт шагов лопатками. Влад не оборачивался так, как делал это всегда, он смотрел вперёд, как будто Петя резко прекратил своё существование. Или стал никем персонально для него. И для Ильи.       А кто он вообще?       Илья сказал, что не знает.       Петя поднёс руку к своей шее и коснулся влажным от пота пальцем колотящейся точки, ощущая собственный пульс кожей. Пытался сконцентрироваться на ощущениях, а не на мыслях. Заземлиться — так бы Влад сказал.       Разминка кончилась. Все остановились, тяжело дыша, и разошлись. Кто-то присел у стены, но тут же встал под грозный взгляд Вероники Анатольевны, кто-то стоял посреди зала, согнувшись.       Вероника Анатольевна делила на группы. Петя не понимал, зачем это надо, потому что всё прослушал, но ему было всё равно, куда его распределят. Он всё сделает так же механически.       — Гуменник, Дикиджи, Угожаев, Петросян — вторая группа, к матам, — объявила Вероника Анатольевна и уже хотела отвернуться, но замерла и хлопнула ладонью по лбу. — Твою мать, Угожаев, я сказала к матам, а не на маты!       Петя вздрогнул, услышав свою фамилию рядом с фамилией Влада. Их поставили вместе. Всегда ставили вместе. Он поднял голову и посмотрел туда, где стоял Влад, — через несколько человек, у противоположной стены. Влад смотрел в пол, сжимая кулаки. Его челюсть была напряжена, плечи подняты — как будто он готовился к удару. Он не смотрел на Петю. Он вообще ни на кого не смотрел и выглядел ужасно потерянно. Петя тоже чувствовал себя так. Он видел, как дёргался его кадык и жилка на шее. Влад был напряжён до предела, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет.       Петя встал на свободное место — через два человека от Влада, не рядом, хотя достаточно близко, чтобы видеть его краем глаза. Петя ощущал острую потребность в присматривании за Владом, словно тот был непоседливым и вечно шкодившим ребёнком, но он не знал, как сейчас отреагировал бы на это друг, если его так вообще можно называть до сих пор. Влад не шевельнулся. Влад даже не поднял головы. Петя украдкой наблюдал за его вздымающейся грудной клеткой, и отчего-то ему хотелось думать, что Владу на него не всё равно.       Вероника Анатольевна начала объяснять порядок упражнений. Петя хотел подойти к Владу и, наверное, что-то сказать. Хотел подойти, встать рядом, может, просто коснуться плеча — как раньше, когда они были братьями, положить подбородок ему на плечо. Раньше это было так просто. Раньше он бы не думал об этом, а просто сделал — и Влад бы широко улыбнулся в ответ, может, немного пихнул его в сторону и начал шептать на ухо какие-то сплетни. И всё было бы хорошо.       Теперь Петя не мог ничего. Ему словно перекрыли кислород и медленно, ужасно мучительно отрубали с каждой минутой по одному пальцу. Находиться в одном пространстве с Владом стало просто невыносимо. Между ними была невидимая стена — даже не из стекла, для стекла она слишком прочная, — и Петя не знал, как её разрушить. Не знал, имеет ли право. Может, Влад сам её построил, чтобы не испачкаться и защититься от его неправильности. Может, Владу так было легче — сделать вид, что Пети не существует и их дружба была просто нелепой ошибкой.       Влад поднял голову на битую секунду, и их взгляды встретились. Петя наконец увидел его покрасневшие и уставшие глаза. Он не понимал, что кроется за ними и о чём думает Влад, когда смотрит на него. Влад не злился — ведь злится он всегда ярко и разрушающе. Влад не скрючен отвращением — это выражение лица на нём Петя запомнил слишком точно и больше никогда в жизни не хотел видеть снова.       А потом Влад резко отвернулся и начал выполнять упражнение — быстро и яростно, так, как обычно делал, когда хотел перебить эмоции. Его руки сгибались и разгибались, ноги заплетались, дыхание стало ещё чаще, ещё рванее. Он делал берпи так, будто от этого зависела его жизнь, хотя ненавидел это упражнение, будто если он остановится, то случится что-то страшное.       Петя тоже начал делать, глядя на него. Отжался, вытянулся, подпрыгнул, присел, отжался, вытянулся. Он не чувствовал мышц и не выполнял упражнение осознанно — просто двигался, потому что так надо, потому что все двигались, потому что остановиться значило бы признать, что он больше не может. А он не мог признать. Он всё может.       Краем глаза он наблюдал, как Влад подскакивает и отжимается рядом, через два человека, не глядя на него, не говоря ни слова, хотя раньше обязательно комментировал всё происходящее, и от этого было ещё больнее, чем от пустоты, ведь Влад был здесь — живой, настоящий, рядом, — но одновременно дальше, чем когда-либо. И Петя не знал, как сократить это расстояние. Не знал, хочет ли Влад, чтобы он его сокращал. Может, Владу было проще без него. Может, Влад уже решил, что их дружба закончилась. Может, Влад ждал, когда Петя сам уйдёт — перестанет приходить на тренировки, исчезнет из его жизни, оставит его в покое.       Но Петя не хотел уходить. Влад был единственным, кто у него остался, но даже если бы у Пети был большой выбор — он бы всё равно выбирал Влада.       Петя продолжал двигаться. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Тело работало, и он не думал ни о чём, поэтому продолжал. Он чувствовал, как пот стекает по спине, как мышцы начинают гореть от нагрузки, как дыхание становится тяжелее. Он чувствовал всё это — и ничего одновременно. Как будто его тело жило своей жизнью, отдельно от него. Как будто он смотрел на себя со стороны и не узнавал.       Влад закончил подход первым. Встал, тяжело дыша, и отошёл к стене — подальше от Пети и всех остальных. Он взял бутылку с водой, сделал глоток и вытер пот со лба краем футболки. Петя видел, как его руки дрожат от напряжения. Видел, как он сжимает бутылку слишком сильно — пластик прогнулся под пальцами. Влад смотрел вдаль и не оборачивался. Он был не здесь, он был так же далеко, как Илья. Так же недосягаем.       Петя закончил подход и свалился на пол, оперевшись локтями об него. Смотрел в потолок. Там были вырвиглазные лампы, и он щурился от их света, но не отводил взгляд. Он думал о том, что Влад, наверное, никогда его не простит. Что их дружба закончилась — возможно, не из-за того, кем Петя является, а из-за того, кем оказался Влад. Трусом. Человеком, который не смог принять друга таким, какой он есть. И Влад это знал. И от этого страдал — Петя видел это по его глазам, по его сжатым кулакам, по тому, как он избегал его. Влад страдал не меньше Пети. Но не мог подойти. Не мог переступить через себя.       Я тоже не могу. Я тоже трус. Мы оба.       Во всяком случае, Петя надеялся, что его мысли — правда, а не самоутешение.       Вероника Анатольевна скомандовала второй подход. Петя встал, принял упор лёжа и снова начал двигаться. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Влад делал то же самое. Они двигались в одном ритме, словно всё ещё были связаны какой-то невидимой нитью и оставались братьями.       До конца ОФП Петя заставлял себя не думать и не смотреть в сторону Влада, но получалось, откровенно говоря, очень плохо.       — Всё, я ушла, — кинула Вероника Анатольевна, уходя из зала. — Остаток тренировки на вашей совести. Ради Бога, не поубивайтесь!       Все закивали и растянулись по залу. Влад стоял у тренажёра и смотрел в пол. Аделя тянула спину возле стены, сидя на коврике, Коля возился с гантелями, ещё пара человек сидели на матах и о чём-то негромко переговаривались. Влад не обращал на них внимания. Он вообще мало на что обращал внимание в последнее время. Влад себя ощущал яблоком, которое забыли на подоконнике, и оно скукоживается, покрывается пятнами, теряет форму. У него будто внутренности медленно, очень медленно разлагались, и он ничего не мог с этим сделать. Внутренности — это, наверное, и духовная составляющая тоже. Ему оставалось только стоять и смотреть в пол, и ждать, когда это закончится. Хотя он не знал, закончится ли это вообще когда-нибудь. Влад никогда не был «пассивным игроком», но он просто не знал, что ему делать. Такие ситуации в его жизни происходили впервые.       Петя был где-то позади. Влад знал это, даже не оборачиваясь. Он всегда знал, где Петя, — это было как встроенный радар, который с ним всю жизнь (начиная с момента, когда он узнал о существовании Пети). Своеобразное шестое чувство. Оно включилось в первый же день, когда Петя подошёл к нему на льду — высокий, спокойный такой. Влад тогда посмотрел на него и почувствовал что-то, чего никогда не чувствовал раньше. Кто-то наконец увидел его. Не просто заметил, а увидел! И с тех пор этот радар работал безотказно. Влад всегда знал, где Петя. На льду, в раздевалке, в коридоре, в метро. Даже когда они не разговаривали, даже когда Петя был далеко, Влад чувствовал его присутствие в своей жизни, и это делало его мир правильным.       Сейчас это чувство превратилось в пытку. Петя был там, позади, у стены, и Влад чувствовал его каждой клеткой, но не мог обернуться и заставить себя посмотреть на него, потому что каждый раз, когда он смотрел на Петю, он видел не своего друга. Он видел кого-то, кто целовал мужика, кого-то, кто хотел мужика, кого-то, кто был… таким. Педиком, короче. От этого внутри всё переворачивалось, сжималось, скручивалось в тугой, болезненный узел. Отвращение было животным и абсолютно неконтролируемым. Влад пытался подавить его, но оно поднималось откуда-то из живота, заполняло грудь, сжимало горло, мешало дышать. Влад не хотел его чувствовать. Он боролся с ним. Получалось ужасно. Оно было частью его — такой же неотъемлемой, как любовь к фигурному катанию, как привычка носить Пете апельсины, как неумение сидеть спокойно.       Он ненавидел себя за это. Ненавидел эту… неприязнь, эту трусость, эту неспособность просто быть рядом. Он знал, что Петя не виноват, — рационально понимал, — знал, что Петя не выбирал быть таким, знал, что Петя сам страдает от этого. Влад видел это по его глазам, по его лицу, по тому, как он сжимался, когда Влад сказал «я думал, ты нормальный». Петя страдал. Петя мучился. А Влад, вместо того чтобы помочь, — ударил. Самым больным словом, которое у него было. И продолжал бить — своим молчанием, своим избеганием, своим отвращением, которое он не мог скрыть.       Влад много чего знал. Влад знал, что мудак. Знал, что должен подойти, извиниться, сказать, что был неправ, и крепко обнять. Но он не мог. Потому что ему было не плевать. Ему было очень даже не плевать. Ему было мерзко. И от этого осознания, что ему мерзко, что он не может принять друга таким, какой он есть, становилось ещё хуже. Он ненавидел себя за это, но ненависть не помогала. Она только добавляла ещё один слой к той грязи, что копилась внутри. Грязь на грязь, слой за слоем, и он уже не помнил, каково это — быть чистым.       Влад сел на тренажёр, выставил вес — машинально, не думая, — и начал жать ногами. Раз, два, три, четыре, какое это было по счёту повторение? Ладно, похуй, четыре, пять, шесть. Мышцы требовали отдыха. Он не давал им отдыха. Он сбился со счёта и повторял, пока ноги не начали дрожать и пока перед глазами не поплыли тёмные пятна. Ему даже на секунду показалось, что в последний раз он не сможет поднять ногами платформу и придётся кого-то звать на помощь. Ну, Колю, получается. Девочек как-то неприлично (не то чтобы он считал, что Аделе или кому-то ещё из них не хватит сил, просто… неловко как-то. Расскажут ещё Алине об этом, неприятно будет), а Петю он просто не мог. Движение спасало. Боль в мышцах помогала. Когда он двигался, он хотя бы не думал. Ну, не так много думал. Мысли становились тише, отступали на задний план, уступая место ритму — вдох, выдох, сокращение, расслабление. Это было единственное, что спасало. Единственное, что не давало ему окончательно провалиться в эту грязь.       Он закончил подход и остался сидеть, тяжело дыша. Смотрел в пол и думал о Пете. О том, как Петя выглядел сегодня — ещё хуже, чем вчера. Ещё бледнее, ещё тоньше, ещё прозрачнее. Как будто он исчезал по капле, и Влад ничего не делал, чтобы его остановить. Он просто смотрел, как его лучший друг угасает, и не мог заставить себя подойти. Петя похудел — Влад заметил это ещё несколько дней назад, когда случайно увидел его переодевающимся в раздевалке. Рёбра выступили, ключицы стали острее, руки — тоньше. Он почти не ел. Он почти не спал — тёмные круги под глазами становились всё глубже, всё чернее. Он угасал, и Влад смотрел на это, и ничего не делал.       Почему? Почему я не могу?       Он не знал. Знал только, что каждый раз, когда он смотрел на Петю, он видел не своего друга. Он видел гея. Человека, который целовал мужика. Который хотел мужика. Который был таким. Владу от этого было очень плохо. Он не хотел этого видеть, но не мог не видеть. Это знание въелось в него, отравило всё. Он не мог смотреть на Петю и не думать о том, что Петя — гей. Что Петя любит мужчин. Что Петя, возможно, смотрел на него, Влада, так — хотя Влад знал, что это не так, знал, что Петя никогда не давал повода, но мысль всё равно приходила. Мерзкая мысль.       А что, если он смотрел? Что, если все эти годы, пока я валялся на его кровати, клал голову ему на плечо, обнимал его, — он воспринимал это иначе?       Влад гнал эту мысль, но она возвращалась. Он знал, что это несправедливо. Знал, что Петя никогда не делал ничего, что могло бы его испугать. Петя всегда был… Петей. Спокойным, сдержанным, надёжным. Он не приставал, не намекал, не смотрел «как-то не так». Он был другом. Братом. И Влад сам, своими руками, разрушил это — своим отвращением, своей трусостью, своим «я думал, ты нормальный».       Я мудак.       Влад встал с тренажёра и отошёл к матам. Он выбирал упражнения совершенно хаотично и совсем позабыл про тренировочный план. Лёг, начал делать скручивания. Раз, два, три, четыре. Мышцы болели адски. Он не останавливался. Краем глаза он видел Петю — тот лежал на мате через несколько человек и тоже делал скручивания. Они снова будто синхронизировались. Их ритм совпадал. Влад смотрел на него украдкой, быстро, чтобы Петя не заметил. Петя двигался механически, как робот. Его лицо было пустым, лишённым всякого выражения. Глаза смотрели в потолок, но не видели его.       И тут Петя поднял голову и посмотрел на него.       Это произошло мгновенно — их взгляды встретились, и Влад не успел отвернуться. Он замер — буквально замер, с рукой, застывшей на полпути к колену, с дыханием, застрявшим где-то в горле. Петя смотрел на него недолго, всего секунду, может, две, но Владу показалось, что прошла вечность. Взгляд Пети пробирал его до костей, проходил сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь все слои защиты, которые он выстроил вокруг себя. Петя смотрел на него не как на врага, не как на предателя, но и не как на друга. Он смотрел на него как-то иначе, как будто всё ещё надеялся на что-то и всё ещё ждал Влада.       На Влада это давило ужасно. Петя всегда оказывал на него влияние.       И Влад не выдержал.       — Че уставился? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Громче, чем он хотел. Резче, чем он планировал. Влад сам себя испугался — его голос был слишком злым. Он не на Петю кричал, а на самого себя.       Петя вздрогнул. Он дёрнулся как щенок, на которого хозяин внезапно поднял руку. Влад заметил, что его лицо — и без того бледное — стало ещё бледнее, как его глаза на секунду расширились, а потом потухли. Он ничего не ответил. Петя медленно отвёл взгляд и продолжил делать скручивания. Раз, два, три, четыре. Как робот. Владу показалось, что каждое движение давалось Пете невыносимо сложно — не из-за физической усталости, а из-за него. Петя выглядел как человек, который уже привык к боли и не ждёт ничего другого.       Влад продолжал смотреть на него, на его пустое лицо, на его механические движения, на то, как он старательно не смотрит в ответ, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Влад свою душу мог сравнить с каким-нибудь музыкальным инструментом, например, с гитарой. И его струны сейчас медленно перерезали, виток за витком, пока они не лопнули сами, не выдержав напряжения.       Влад только что ударил его снова.       Он хотел извиниться. Хотел открыть рот и сказать: «Петь, прости, я не это имел в виду, я просто… я не знаю, что со мной». Но слова застряли в горле, он не мог. Не здесь, не сейчас, не перед Петей. Влад продолжил делать скручивания, сжимая челюсти до боли и ощущая себя с каждым разом всё хуже и хуже.       Зал постепенно пустел. Аделя ушла первой — Влад слышал, как она попрощалась с кем-то в дверях, как её шаги стихли в коридоре. Потом ушёл ещё кто-то — он ещё задержался у тренажёра, вытирая сиденье полотенцем, и Влад краем глаза видел, как он закидывает сумку на плечо, но не запомнил, кто это был. Думать вообще тяжело было. Ещё кто-то из младших собрался и вышел, не прощаясь. Влад и Петя остались почти одни — только в дальнем углу ещё Коля растягивался. Тишина стала густой и почти осязаемой. Влад чувствовал её кожей, как она давит на плечи, забирается в уши, заполняет всё пространство между ним и Петей.       Они перешли к следующему упражнению — планка на локтях. Снова начали делать одновременно, хотя не договаривались. Они в целом не разговаривали, но продолжали действовать так же слаженно и синхронно, как раньше. Они привыкли друг к другу. Невыносимо. Влад стоял в планке, глядя в пол, и слышал, как Петя делает то же самое через несколько метров. Слышал его дыхание — ровное, спокойное, слишком спокойное для человека, который только что получил удар. Петя всегда так дышал, когда ему было плохо. Когда он не хотел, чтобы кто-то заметил. Влад знал это. Знал его слишком хорошо. Знал, что это спокойствие — напускное, что внутри у Пети всё дрожит и ломается, просто он не показывает. Никогда не показывает. Влад думал о том, что он не знает, как жить без Пети, но с Петей больше не может.       Петя встал первым. Влад услышал, как тяжело он поднимается, и не стал поднимать взгляд. Навострил уши. Потом услышал, как Петя спешно берёт бутылку с водой, делает глоток (видимо, последний) и выбрасывает её в урну. Как идёт сначала в раздевалку, а потом к выходу.       Входная дверь закрылась. Влад остался в планке, глядя в пол, и даже не заметил, сколько времени прошло. Мышцы горели, локти ныли от давления, а он не останавливался, но вскоре просто не выдержал и рухнул на пол. Влад огляделся, выискивая Колю, и облегчённо выдохнул, когда не нашёл. Ему ни с кем не хотелось пересекаться.       Влад зашёл в раздевалку и сел на низкую скамейку перед открытым шкафчиком, уперев локти в колени, сгорбившись так, что позвоночник выпирал острыми буграми позвонков под мокрой, прилипшей к телу футболкой. Голова была опущена так низко, что подбородок почти касался груди. Мокрая прядь волос, потемневшая от пота, прилипла ко лбу, но у него не было сил даже смахнуть её. Он смотрел в одну точку на кафельном полу, где расплывалось мокрое пятно. Воздух в раздевалке был спёртым, тяжёлым — казалось, его можно резать ножом или пить губами, ощущая на языке соль и железо.       Внутри, где-то под грудиной, в районе солнечного сплетения, сидел холодный, тугой, колючий узел. Он не имел ничего общего с физической усталостью. Сколько бы Влад ни выкладывался сегодня, сколько бы ни прыгал, пытаясь вытрясти из себя этот морок физическим усилием, сколько бы ни жёг мышцы до отказа — узел никуда не делся. Он словно насмехался над ним.       Влад мысленно подводил итоги дня: весь день он пытался не думать. «Не думать» было его главной задачей. Не думать — методично, упрямо, через «не могу». Он прятался за каждым подходом, за каждым повторением, за каждой секундой, когда лёгкие горели, а мышцы отказывали. Но взгляд — проклятый, предательский взгляд — то и дело сам собой скользил в сторону. Туда, где тренировался Петя. Их шкафчики всегда были рядом. Сегодня соседний был закрыт и пуст.       Сегодня Петя делал всё молча. Он не подошёл ни разу, не бросил привычную шутку, не попросил подстраховать на сложном упражнении. Когда тренировка закончилась, он ушёл бесшумно, хоть Влад и всё равно услышал. Они не обменялись ни словом, ни кивком.       Скрипнула пластиковая дверь душевой. Звук был резким, неприятным, резанувшим по натянутым нервам. Коля прошлёпал в раздевалку босиком, оставляя на кафеле ещё больше мокрых следов. На плече у него болталось серое казённое полотенце, с волос капала вода, а на лице блуждала та беззаботная полуулыбка, которая свойственна людям, как считал Влад, не умеющим долго рефлексировать и переживать. Он был из той породы спортсменов, для которых любая тишина — личное оскорбление, пустота, которую нужно срочно заполнить собой, своим голосом, своим присутствием. Он не умел существовать в тишине и, похоже, искренне не понимал, что кому-то она может быть жизненно необходима.       — Ой, ты тут, — бросил Коля, увидев Влада, и с хрустом потянулся так, что где-то в плече звонко щёлкнул сустав. Голос у него был гулкий, бодрый, совершенно неуместный в этой густой тишине. — Если я щас домой пешком пойду, это засчитается за вторую круговую, как думаешь?       Он рассмеялся собственной шутке. Влад не ответил. Он даже не понял, что это была шутка. Если так, то абсолютно не смешная. Ему казалось, что голос Коли доносится до него сквозь толстый слой ваты или воды, что он находится где-то очень далеко, в другом мире, где у людей ещё есть силы шутить и смеяться. Влад не шелохнулся.       Не заметив — а точнее, просто не считав — его состояния, Коля повернулся к своему шкафчику и, продолжая вещать, начал шумно рыться в спортивной сумке. Его голос звучал фоном, белым шумом.       — Слушай, Влад, я тут спросить хотел по старой дружбе.       Владу показалось, что это прозвучало очень странно, но он поднял голову, вопросительно кивая.       — А че с Гуменником? Вы же друзьяшки. Почему он злой такой?       Влад почувствовал, как узел в солнечном сплетении сделался чуть плотнее и холоднее. Сердце пропустило один удар, а потом забилось чуть быстрее, тяжелее. Он ничего не сказал, только челюсти сжались чуть крепче.       Коля, тем временем увлечённый поисками чистых носков — вечная проблема, один всегда куда-то запропастился, — продолжал размышлять вслух, совершенно не чувствуя, что ступает на тонкий лёд. В переносном смысле, конечно. Сегодня льда не было.       — Он сегодня и на турнике висел как-то грустно, и отжимался, всё грустно как-то делал. Из него будто… стержень внутренний вырвали, понимаешь? Мышцы работают, а глаза — пустые. Пресс качает, а смотрит в одну точку и даже не моргает. Жутковато, если честно. Я таких взглядов у людей, которые вот-вот сорвутся... Я у него спрашиваю: «Что случилось?», а он такой: «Да нормально всё, а что не так?». Вы чего, поругались, что ли? Или у него проблемы там, семейные? Или влюбился, а она его...       Имя «Петя» резануло воздух. Это было не просто слово. Для Влада это был спусковой крючок. Детонатор. Звук, который разом обрушил все те стены, что он так старательно выстраивал весь день. Это имя резануло воздух, как хлёсткий удар тяжёлой кожаной скакалки по голой, влажной от пота коже. Обжигающе больно, неожиданно, оставляя невидимый, но саднящий рубец. Влад дёрнулся всем телом, будто через него пропустили ток. Пальцы, до этого вяло теребившие бинт, замерли, сжались в кулак, сминая ткань. Костяшки побелели. Коля лез слишком глубоко, сам того не осознавая.       — Завали, Коль, — тихо, почти шёпотом, но с такой отчётливой, концентрированной угрозой в голосе, что любое живое существо с инстинктом самосохранения немедленно бы замолчало.       Но Коля был слишком увлечён. Он наконец нашёл пропавший носок (тот предательски забился в угол сумки) и теперь с победным видом натягивал его на ногу.       — Не, ну правда. Странный он какой-то. Ходит весь в себе, на людей не смотрит, молчит. Выглядит так, будто вес гоняет. Может, правда, случилось чего? Ты-то должен знать, вы же как братья...       — Тебя это ебать не должно, — отчеканил Влад.       Пружина внутри Влада, которую он отчаянно сжимал весь этот бесконечно долгий, мучительный день, каждую минуту, каждое повторение, каждый подход, — лопнула. Лопнула с оглушительным, беззвучным внутренним треском, который эхом прокатился по всему телу. Он резко, одним злым движением выпрямился, распрямляя сгорбленную спину. Дверца его шкафчика с металлическим лязгом, который гулко разнёсся по пустой раздевалке, захлопнулась от резкого толчка.       Влад стоял теперь в полный рост, возвышаясь над слегка опешившим, но ещё не до конца осознавшим опасность Колей. В тусклом, мертвенном свете ламп, которые слегка мерцали, Коля увидел его лицо. Это было не лицо его друга Влада, с которым они вместе парились в бане после сборов. Это была искажённая злой, судорожной гримасой маска. Губы побледнели и скривились, обнажая зубы, глаза сузились и потемнели, а главное — кулаки. Тяжёлые, натренированные кулаки спортсмена были сжаты с такой силой, что костяшки стали белее мела, а предплечья закаменели. Желваки на скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей, как живые.       — Ты чё, Влад... Ты чего? — Коля опешил, инстинктивно отступив на полшага назад и уперевшись спиной в холодные металлические дверцы соседнего шкафчика. Выроненный носок сиротливо валялся на полу. Улыбка с его лица исчезла, уступив место искреннему, детскому недоумению и промелькнувшему страху.       — Чего я?! Чего я, Коль? — Влад сделал шаг вперёд, и его голос, сорвавшийся на хрип, был полон такой неконтролируемой, животной ярости, смешанной с рваной, отчаянной, почти детской обидой и болью, что эхо заметалось под низкими сводами раздевалки, многократно усиливая каждое слово. — Че ты лезешь, а? Че ты лезешь в душу к человеку, которого ты нихуя не знаешь?       Он наступал, и каждое слово било, как тяжёлый, хорошо поставленный удар.       — Ты базар, блять, фильтруй! Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Не учили родители? Тебе почему не похуй, в кого он там влюбился? Висит и висит!       Влад почти кричал, срывая связки. Кровь стучала в висках, застилая глаза красной пеленой, а в ушах стоял шум, похожий на грохот прибоя. Он не думал о том, что говорит. Слова вырывались сами, из какого-то тёмного, инстинктивного нутра. Это была не продуманная защита друга. Это была животная, рефлекторная реакция. Атака — лучшая защита. Он ещё не успел принять правду о Пете. Ту правду, что в один миг разбила их дружбу вдребезги, превратив её в груду острых, ранящих осколков, на которые было больно даже смотреть. Он ещё не переварил это, не свыкся. Он сам на него злился. Но там, внутри, под всей этой толщей ещё не остывшей, не перебродившей злости, под коркой обиды и непонимания, всё ещё жила память. Это было сильнее его. Сильнее логики, сильнее обиды. И когда кто-то чужой, посторонний, этот вечно болтливый, не понимающий глубины чужой боли Коля, посмел просто говорить о Пете — просто произносить его имя, не зная, какая пропасть за ним разверзлась, — Влад взорвался. Неосознанно.       — Да ладно тебе, че завёлся? — растерянно бросил Коля и прошмыгнул за его спиной, собирая вещи быстрее. — Ты тоже злой. Ясно всё с вами.       Коля ушёл. Влад остался наедине с мыслями о том, что Петю у него не получалось отнести ни в один временной отрезок. Он не хотел, чтобы Петя оставался в прошлом, и не мог сказать, что Петя есть в настоящем, а тем более в будущем. Собственные чувства казались ему спутанным клубком разноцветных ниток, который было проще перерезать поперёк, чем распутывать, — но Влад не хотел. Он был способен поступить так радикально с кем угодно, но не с Петей.