Целую вечность целую

      Петя сидел на трибуне, сжав руки в замок на коленях, и внутри у него то ли всё тонко звенело, как натянутая струна, которую тронули и отпустили, и она ещё дрожит, хотя звука уже нет, то ли была пугающе спокойная и глубокая тишина. Он не улыбался. Лицо оставалось невозмутимым, даже сосредоточенным — губы у него были сжаты, а взгляд устремлён на лёд, — но на самом деле хотелось прыгать, бегать, танцевать — да что угодно делать, чтобы куда-то выплеснуть эту зудящую энергию.       Стадион был огромным. Петя бывал в разных местах. Он знал, что такое большие арены, да та же СКА имела площадь около ста восьмидесяти тысяч квадратных метров, но эта ощущалась иначе. Может, дело было в свете — прожекторы заливали лёд холодным белым, и от этого пространство будто удваивалось, отражаясь от зеркал. Свет был таким ярким, что ледовая гладь почти светилась, и тени от бортиков лежали на ней длинными синими полосами, чёткими, как прорези. Может, в звуке — трибуны гудели не так, как везде: в этом гуле были смешаны десятки разных языков, которые резонировали в грудной клетке. А может, дело было в самом слове — «Олимпиада». Оно звучало в голове отдельно от всего остального — Олимпиада. Олимпиада. Олимпиада.       Петя повторил его про себя несколько раз, пробуя на вкус, и каждый раз внутри что-то отзывалось, как будто кто-то проводил смычком по натянутому нерву.       Он здесь. Он наконец добрался до детской мечты. Все эти годы тренировок, сборов, травм, ранних подъёмов и поздних возвращений, все эти бесконечные часы на льду, когда ноги гудели, а спина ныла, а ты всё равно оставался и делал ещё один прогон, потом ещё один, потом ещё — всё это привело его сюда, на эту трибуну, и теперь он сидит и смотрит на лёд, который через несколько минут станет ареной для чего-то очень важного и на которой совсем скоро он сам будет выступать.       Петя обвёл глазами арену ещё раз, не получилось сдержать порыв. Трибуны уходили вверх ярусами, и на них уже почти не было свободных мест: люди сидели плотно, плечом к плечу, и сверху это, наверное, выглядело как разноцветная мозаика из курток, шарфов, флагов. Он различал отдельные сектора: японских болельщиков с шарфами, канадцев в красно-белых свитерах, итальянцев — те вообще не умолкали ни на минуту, свистели, хлопали, скандировали что-то на своём языке. И у всех были плакаты с лицами фаворитов, но на самом большом из всех красовалось как никогда уверенное его на фоне американского флага. Малинина.       И где-то за грудиной, в месте, которое расширяется, когда делаешь вздох, Петя чувствовал невыносимо сильный, хоть и тихий, восторг. Там сейчас было тепло и тесно, как будто что-то росло и распирало изнутри; будто лёгкие не вмещали весь воздух, который он пытался вдохнуть. Ему хотелось смеяться не над чем-то конкретным, а просто от переполненности, но он не смеялся, потому что не хотел её лишаться. Чувство грело изнутри, как горячий чай после глотка, растекающийся по пищеводу.       Хотелось вскочить, пройтись, размяться, хотя он не выступал сегодня. Мышцы слегка зудели — тело готово к работе, а работы нет. Хотелось запомнить в этом месте всё: как свет отражается от ледовой глади, как флаги колышутся под потолком, как соседи по трибуне переговариваются на незнакомых языках. Всё это было частью чего-то огромного, и Петя был внутри этого огромного — не снаружи, не у экрана, а здесь, со своим собственным дыханием, которое смешивалось с дыханием пятнадцати тысяч человек.       Телефон завибрировал в кармане, и Петя вытащил его почти машинально, радуясь возможности переключиться, потому что восторг, смешанный с ожиданием, был сильным и требовал хоть какой-то разрядки.

Владик минибро

как там в милане????? чо интересного? Петя посмотрел на экран и усмехнулся про себя. Влад всегда писал в самое неожиданное время — и всегда с одним и тем же вопросом.

Холодно на улице

а по делу?

Кошмар

Проблемы с авторскими правами на музыку к КП все-таки добрались до меня

Я не могу ее использовать

Узнал, когда в номер заселился

ПИЗДЕЦ

Не нагнетай

И так напряг

и чд теперь

Вероника Анатольевна написала композитору знакомому

Теперь вопрос, даст ли Акопян разрешение использовать музыку

что подобрали?

Вальс 1805 Эдгар Акопян

Послушай

аа этость

Ты так говоришь, как будто знаешь

да бля не оскорбляй меня я умность

Сколько у тебя экранного времени в Тик токе

хватит. а что делать будешь если не даст разрешение?

Предпочитаю мыслить оптимистично

Но в таком случае будем в ОЧЕНЬ срочном порядке что-то делать

Скорее всего заменять на Дюну

А нет

Ее тоже не успеем на авторские права проверить

блядство я волнуюсь я держу кулаки мизинцы свечку все держу ты где шас?

На команднике

Мужские короткие программы

ты чо еще и в командник пробился ну петруччо ну статный мужик

Ало

Как зритель

пупупу будешь на своего суженного ряженного смотреть

Влад

да прости прости до сих пор не верю что это реальность что ты с квадгадом с квад гадиной

Не то слово, реально гадина

Получается так

Это как будто сон в жанре сюрреализм все

есть такое чувство а аделя где?

Нету

ты где дочь проебал сука

Она ж с мамой приехала и они квартиру снимают

Аделя не в Олимпийской деревне

это гребаная бедность дотронулась до нее и ей пришлось принимать 3 джакузи за день

Пхахах

ну это понятно, а где аделя в итоге?

Отдыхает

Морально готовится к утренней тренировке завтра

а ты почему не отдыхаешь и не готовишься морально?

Угадай

      Петя писал быстро, почти не глядя на экран, потому что пальцы помнили клавиатуру наизусть, а мысли были заняты другим. Фоном, где-то на периферии сознания, продолжало пульсировать всё то же: тепло в груди, лёгкая дрожь в пальцах, гул трибун, который проходил сквозь тело, как через резонатор. Олимпиада. Олимпиада. Олимпиада. Слово пульсировало в такт сердцу — или сердце пульсировало в такт этому слову, Петя уже не различал. я по тебе так скучаю прям щас что жалею что не обнял крепче когда ты улетал

Ты так говоришь, как будто мы на всю жизнь простились

да нет но все равно как то горжусь тобой сильно

Дурачье

      Петя убрал телефон в карман и снова посмотрел на лёд. Там пока ничего не происходило — технический персонал проверял разметку, судьи занимали свои места, кто-то из волонтёров протирал бортик. Каждое движение было будто частью одного волшебного ритуала, хотя Петя знал всю эту предстартовую суету — она что в Питере такая, что в Москве, что в Омске, что в Милане.       Петя сидел и думал о том, что в завершении мужских коротких программ на этот лёд выйдет Илья. Эта мысль была не новой — она жила в нём последние два дня, с того самого момента, как он узнал, что они прилетят с задержкой, и понял: он не увидит Илью до командного турнира. Но сейчас, когда до начала оставались считанные минуты, она стала другой — более острой и более физически ощутимой. Она больше не была просто словами в голове, она стала предвестием.       Телефон настойчиво завибрировал снова. Петя вытащил его, уже зная, что это опять Влад, но на этот раз на экране был пересланный с новостного канала пост и короткая подпись:

Владик минибро

ты видел?       Петя открыл — и весь фоновый шум и остальные посторонние раздражители исчезли. Не буквально, конечно: стадион продолжал гудеть, прожекторы продолжали светить, соседи по трибуне продолжали переговариваться, но для Пети всего этого больше не существовало. Остался только экран и заголовок.

Илья Малинин о Петре Гуменнике: я с нетерпением жду его приезда

Первым, что он почувствовал, был даже не шок — шок пришёл позже, через долю секунды. Первым был резкий толчок в грудь: сердце споткнулось и тут же понеслось дальше, но уже быстрее. Петя замер с телефоном в руке. Пальцы сжали корпус сильнее, чем нужно.       Он читал и не верил. Слова были простые, ясные, их невозможно было истолковать двояко — или можно? Он читал снова и снова, и с каждым разом смысл доходил до него всё глубже, как вода, которая просачивается сквозь трещины и заполняет пустоты.

      Тасс цитирует: «Я очень счастлив за него. Он всегда тренируется с пониманием того, что надо работать усердно. Поэтому я с нетерпением жду его приезда сюда»

      Илья сказал это публично, при всех, под запись. Не в личном сообщении — как бы он сказал, если заблокировал Петю? — не через кого-то, не намёком, не случайно оброненной фразой, которую можно списать на вежливость. Журналист спросил — Илья ответил. И ответил так, как не отвечают о посторонних. «С нетерпением жду». Петя перечитал эти три слова отдельно от всего остального, и они зазвучали в голове как главная тема в музыке, которая повторяется снова и снова, и каждый раз отзывается в груди чуть иначе.       Он почувствовал, как восторженное тепло в груди вдруг смешалось с чем-то другим. С чем-то острым, горячим, что поднималось откуда-то из живота и заставляло сердце колотиться быстрее в тревоге.       Или всё-таки это просто вежливость? Спортивное уважение, как и к любому другому сопернику?       Ладони вспотели, хотя на арене было прохладно, и он вытер их о колени, но это не помогло. В горле засел густой ком, который не мешал дышать, но напоминал о себе при каждом вдохе. Чувствовал тревогу в животе — там что-то скручивалось и раскручивалось ожиданием чего-то, как пружина, и от этого было немного тошно и одновременно сладко.       Илья ждал его. Скоро Илья выйдет на лёд — и будет знать, что Петя здесь. Что Петя смотрит. Что Петя пришёл, потому что не смог пропустить.       Петя зажмурился. Перед внутренним взором встала картинка, как кадр из фильма: Илья встаёт в стартовую позицию, музыка ещё не началась, тишина висит над ареной — и в этой тишине его взгляд на долю секунды уходит вверх, на трибуны. И Илья знает, что Петя там. И этих нескольких секунд молчания достаточно, чтобы всё, что было между ними раньше, — всё несказанное, всё оборванное, всё замороженное на полтора года, — начало оттаивать.       Петя отмахнулся от этой мысли, как от назойливого комара, потому что вдруг почувствовал себя главной героиней наивных книг в жанре романтика.       Телефон завибрировал снова, и Петя вздрогнул. Забыл, что всё ещё держит его в руке. ну? что думаешь? ………. петь не молчи я начинаю думать что тебя инфаркт схватил старость не радость все дела       Петя смотрел на сообщение и не знал, что ответить. Как объяснить словами то, что творилось внутри? Этот коктейль из олимпийского восторга, от которого хотелось дышать полной грудью и смеяться без причины, и тревожного, острого предвкушения, от которого перехватывало горло, а ладони становились влажными? Этот странный, ни на что не похожий подъём, когда ты одновременно хочешь, чтобы время ускорилось и чтобы оно остановилось? Он не мог. Поэтому написал то, что написал.

Теперь видел

он реально сказал это

Нетрудно догадаться

Дежурный вопрос — дежурный ответ. Не бери в голову, он так же про любого другого соперника скажет

папизди почему я чувствую больше так называемого трепета чем ты как будто

Отстань

петь он ждёт тебя ты это понимаешь?       Петя понимал. Ещё как понимал, но не знал, верить этому или нет. Он выключил телефон и сунул его в карман, но убрать то, что появилось внутри, не мог. Губы дрогнули — не в улыбке даже, а в её предвестии.       Он поднял глаза на лёд.       На лёд выходили первые участники разминки. Диктор объявлял имена, трибуны взревели, кто-то засвистел. Фигуристы рассыпались по катку — разогревались, пробовали прыжки, скользили по кругу, оставляя на гладкой поверхности следы. Петя смотрел на них и невольно искал глазами Илью, хоть и знал, что он выйдет только в последней разминке, как полагается сильнейшему.       А потом начались прокаты, и у Пети даже получилось отвлечься на наблюдения за техникой и тихое подпевание себе под нос знакомой музыке.       До того момента, пока спустя небольшой перерыв не объявили вторую разминку.       Илья.       Илья выехал на лёд, многочисленно приветствуя зрителей, и изменился даже воздух. Он стал осязаемее и тяжелее, как перед грозой.       Это было первое появление. Не выход на прокат — пока только разминка, — но Петя смотрел так, будто это уже был финал. Он даже не заметил, как подался вперёд. Тело само среагировало, раньше, чем мозг успел отдать команду. Локти упёрлись в колени, спина выгнулась, и он замер в этой напряжённой позе.       Это было странно — видеть Илью не на экране, а здесь, вживую. Петя смотрел на него и не мог отделаться от ощущения, что реальность обманывает его.       Илья не спеша двигался по кругу, разогревая мышцы, и Петя не мог отвести глаз. В этом ленивом, казалось бы, расслабленном движении было столько уверенности, что она ощущалась почти физически. Как будто от Ильи исходили волны — не видимые глазу, но ощутимые кожей. Спина прямая — ни сутулости, ни напряжения, просто идеальная осанка, которую вбивали годами. Подбородок чуть вздёрнут — не высокомерно (а может, и высокомерно), а просто потому, что он знал, чего стоит каждое его движение, каждый его прыжок, каждая его победа. И эта уверенность была не напускной — она шла изнутри, из самой сердцевины, и Петя, глядя на него, чувствовал её почти так же ясно, как холод от льда, когда падал на него с высоты.       Вживую Илья был другим — не таким, как на экране. На экране он был плоским изображением, ограниченным рамкой и отфильтрованным операторской работой. Здесь он был настоящим. Петя видел, как вздымается его грудь от дыхания — разминка не была интенсивной, но мышцы уже вошли в кураж, и дыхание становилось глубже; как блестит испарина на лбу; как двигаются руки — не просто так, каждое движение имело смысл: размять кисть, потянуть плечо, проверить локоть.       Илья пробовал рёбра, наклонялся то влево, то вправо, и Петя смотрел на его щиколотки. Глупо, наверное, — смотреть на щиколотки, когда перед тобой один из лучших фигуристов мира, но Петя смотрел, думая о том, что сила прыжка начинается именно здесь, в этом незаметном со стороны движении, когда конёк наклоняется и врезается в лёд под правильным углом. Илья делал это безупречно — как делал безупречно почти всё, что касалось техники.       Потом он зашёл на прыжок с короткого разбега и скрутил в воздухе три оборота вместо четырёх, потому что на разминке не нужно выкладываться, но даже в этом облегчённом, тренировочном варианте была мощь.       Петя смотрел на его руки. Илья поправлял невероятно красиво лежащие волосы привычным, машинальным жестом, который Петя видел сотни раз на старых записях, и от обыденности этой мелочи внутри сжались все органы в комок.       Илья прыгал так, будто эти полёты в воздух ничего не стоили.       Разминка закончилась. Участники второй разминки потянулись к выходу со льда, и только тогда он заметил, что всё это время сидел, подавшись вперёд, вцепившись пальцами в край сиденья, и спина затекла от напряжения.       Дальше пошли прокаты сильнейших. Петя смотрел их внимательно, но всё шло фоном.       Петя отмечал всё это краем сознания: баллы, расстановку, ошибки. Кто-то поднялся в турнирной таблице, кто-то опустился.       А затем Илья мелькнул на льду.       Воздух окончательно загустел, и Петя никак не мог объяснить это. Илья не просто появился на арене — он занял её. Не было больше ни прожекторов, бьющих в глаза, ни разноцветных флагов, ни шума трибун — всё это осталось где-то на периферии, размытое, неважное. Остался только он.       И Илья давал всем понять, что остальные на этом льду — просто гости.       Петя смотрел на разговаривающего с отцом Илью и не мог отвести взгляд. Это была не запись на Ютуб, которую можно поставить на паузу, отмотать назад, пересмотреть. Здесь и сейчас — происходящее в эту самую секунду.       Илья был так близко и так далеко одновременно. Недосягаемо.       Илья раскатывался по кругу и снова приветствовал трибуны, улыбался судьям — отчего у Пети почему-то спирало дыхание, когда удавалось это увидеть, — как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.       Илья получал нескончаемое и неприкрытое удовольствие от самого себя. Это было видно невооружённым глазом: не в технике — хотя техника была безупречна — и не в сложности — хотя сложность зашкаливала. В том, как Илья существовал на льду, как он дышал, как он двигался.       Илья наслаждался. Он купался в этом моменте, как в тёплой июльской воде, и каждая клетка его тела излучала до невозможности фэнтезийную энергию.       И Петя смотрел. Не мог не смотреть.       Музыка ещё не началась. Илья остановился в центре катка и сел в стартовую позу, интересно перекрестив ноги. Петя поймал себя на том, что не дышит, и заставил себя вдохнуть, но бесшумно, чтобы не нарушить эту тишину.       Послышались женские визги.       Чарующая музыка началась.       Илья двигался так, будто лёд не сопротивлялся, а наоборот — подталкивал его, помогал, нёс на себе, как волна несёт сёрфера, и каждое движение вытекало из предыдущего с той естественностью, которой невозможно научить. Петя знал, сколько часов работы скрывается за этим, но сейчас он не думал об этом.       Петя смотрел и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, под рёбрами, поднимается странная противоречивая смесь, которую он не мог разобрать на составляющие. Восхищение — да, безусловно, восхищение: перед техникой, перед мощью, перед этой невозможной лёгкостью, с которой Илья делал вещи, которые другим не снились. Но к восхищению примешивалось что-то ещё. Раздражение? Да, пожалуй. Илья всегда был таким — уверенным в своей неотразимости. Петя помнил это ещё с тех проклятых видео, где Илья напрямую заигрывал с операторами прямо под запись, но сейчас, после всего, что между ними было, после полутора лет молчания, после этого интервью, после «с нетерпением жду», — сейчас это воспринималось как вызов или как напоминание, что он всё ещё здесь и всё ещё тот, кого Петя хотел.       Больше Петя думать не смог.       Прокат закончился.       Финальный звук — и Илья замер в конечной позе, оттопырив напряжённые руки от тела, и тишина встала действительно гробовая, не такая, какая была в начале. Её никто не нарушал. А потом — взрыв. Трибуны взревели. Крики, аплодисменты, топот ног — всё смешалось в один оглушительный гам.       Илья тяжело дышал, из последних сил катясь по льду, поставив руки на бока. Его грудная клетка вздымалась с широкой амплитудой, пока он, видимо, приходил в себя.       Пошли поклоны, и даже на них Петя не смог оторвать свои пальцы от края сиденья трибуны, а взгляд — от Ильи, плавно благодарящего зрителей и судей за внимание.       И на последнем, когда Илья повернулся к той части трибун, где сидел Петя, их взгляды встретились.       Это случилось на долю секунды — может быть, даже меньше, но Петя ощутил практически электрический разряд, прошедший по всему телу. Илья смотрел прямо на него. Не в его сторону — прямо на него. Их глаза встретились, и в этот момент всё вокруг исчезло теперь точно: шум трибун, музыка, объявления диктора. Остались только они двое. Взгляд Ильи был прямым, открытым, без тени смущения или неуверенности. Он смотрел так, как смотрят на человека, которого ждали и хотели видеть.       Илья подмигнул.       Одно движение века, и у Пети будто кто-то — кто-то — выбил опору из-под ног, и он полетел вниз, не зная, будет ли там дно. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом понеслось вскачь, и Петя почувствовал, как кровь приливает к лицу.       Сначала интервью. Теперь это. Илья не просто знал, что Петя здесь. Он играл с ним. Заигрывал. Публично — при тысячах зрителей, при камерах, при судьях и тренерах. Что это было? Вызов? Флирт? Напоминание о том, что было? О том, что могло бы быть? Петя не знал. Он не мог думать — мысли разбегались, как испуганные птицы, и он не мог поймать ни одну.

***

      Петя вышел с арены, и мир вокруг вдруг стал слишком громким. Нет, он не оглох, не потерял слух, всё было в порядке с барабанными перепонками. Но звуки, которые ещё полчаса назад казались естественными, частью фона, — шаги в коридоре, чьи-то голоса за поворотом, гул трибун, доносившийся даже сквозь бетонные стены, — теперь резали ухо. Как будто кто-то выкрутил громкость на максимум, и каждый шорох, каждый стук, каждый обрывок разговора впечатывался в сознание с ужасной силой.       Сознание — странная штука, Петя знал об этом и думал постоянно. Оно умеет фильтровать: в обычной жизни мозг отсекает девяносто процентов шума: шаги прохожих, гул машин, чей-то смех, тиканье часов, гудение ламп. Ты не замечаешь этого — и правильно делаешь, иначе сошёл бы с ума от перегрузки. Но сейчас, когда Петя вышел с арены, его внутренний фильтр отключился. Что-то сломалось или, наоборот, включилось на полную мощность. Он слышал всё — каждую вибрацию, каждый отзвук, каждый шёпот. Шаги за спиной — кто-то торопился к выходу, стуча каблуками по бетону. Где-то справа хлопнула дверь. Слева, за поворотом, двое волонтёров обсуждали что-то на итальянском. Он слышал даже сбитое собственное дыхание, как будто он только что откатал произвольную и ещё не восстановился.       Он шёл по коридору после завершения сегодняшней части турнира и не помнил, как вообще оказался здесь. Этот провал в памяти был почти пугающим, но лишь почти, потому что страх ещё не пробрался сквозь толщу всего остального. Только что он сидел на трибуне: сердце колотилось где-то в горле, пальцы вцепились в край сиденья. И вот он уже здесь, в полупустом бетонном туннеле, шагает мимо закрытых дверей с табличками «Staff Only» и «No Entry», и собственные шаги отдаются от стен глухим, ритмичным эхом, как метроном.       Между этими двумя моментами — трибуной и коридором — был провал. Как будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил края, и теперь Петя пытался восстановить пропущенное. Как он встал с места? Как спустился по ступенькам? Прошёл ли через вестибюль? Кто-то его окликнул или это тоже показалось? Он не помнил. Память зафиксировала только главное — то, что продолжало крутиться в голове снова и снова, как зацикленная запись на старом видеомагнитофоне.       Илья замер в финальной позе. Зал взорвался. Игрушки полетели на лёд. Он покатился на последнем издыхании и ухмылялся в полной уверенности в своём превосходстве, а потом он поднял голову и обвёл взглядом трибуны, когда кланялся.       И когда Илья повернулся в его сторону, они столкнулись взглядами. Он смотрел прямо на Петю. Это не было иллюзией, не было случайностью, не было «показалось». Смотрел пристально, и Петя смотрел в ответ — и не мог отвести глаза, даже если бы захотел. А потом Илья подмигнул.       Петя всё ещё чувствовал это подмигивание, как отпечаток на коже. Как будто Илья не просто подмигнул — он коснулся его через расстояние, через толпу, через всё это время. Протянул руку и дотронулся совсем невесомо, но этого оказалось достаточно, чтобы весь остальной мир исчез. Этот жест всё ещё жил в нём — в солнечном сплетении, где что-то сжималось и разжималось; в кончиках пальцев, которые до сих пор помнили холод пластикового сиденья; в горле, где стоял тугой ком.       Он дошёл до выхода из арены и вдруг на секунду остановился возле стеклянных дверей. Петя прижал ладонь к стеклу. Оно было ледяным, почти обжигающим, и этот холод немного отрезвлял — возвращал в реальность. Он попытался восстановить дыхание через медленные вдохи и выдохи, но оно всё равно сбивалось на каждом третьем такте, как будто лёгкие разучились работать ровно.       В голове крутилась одна и та же пластинка на повторе. Взгляд Ильи, подмигивание, и его же слова: «Я с нетерпением жду его приезда».       Телефон завибрировал в кармане. Петя забыл, что вообще есть мир за пределами этой картинки. Он глянул на экран.

Владик минибро

ну чо ты жив там? или в италии тоже интернет глушат?       Петя смотрел на сообщение и не знал, что ответить. Жив ли он? Хороший вопрос. Слишком хороший. Правдивый ответ был слишком сложным, слишком запутанным, слишком длинным для разговора в мессенджере. Он набрал короткое «ага» — и стёр. Слишком нечестно. Владу бы врать не хотелось. Набрал «вроде» — и стёр. Набрал «не знаю» — и тоже стёр.       Он убрал телефон в карман, так и не ответив. Просто не было сил, не было нужных слов, не было… ничего не было. Петя толкнул стеклянную дверь и вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо почти грубо. Миланский февраль, конечно, не был таким суровым, как сибирский или родной питерский, но после нагретого вестибюля разница ощущалась контрастно: кожа на щеках сразу загорелась, как будто её коснулись ледяными пальцами, дыхание вырвалось белым облачком и растаяло в темноте. Петя сунул руки глубоко в карманы и быстрым шагом пошёл к стоянке такси.       В салоне пахло кожей и каким-то дорогим ароматизатором. Таксист, пожилой итальянец с седыми висками и усталым лицом, не пытался заговорить, и Петя был ему за это благодарен. Из динамиков тихо играло радио.       Петя откинулся на спинку сиденья, повернул голову к окну и снова провалился в свои мысли.       За стеклом мелькал праздничный Милан: витрины магазинов, фонари, выстроившиеся вдоль тротуаров ровной линией, светофоры, мигающие жёлтым на полупустых перекрёстках; прохожие, кутающиеся в шарфы; фары встречных машин, которые на секунду освещали салон и уносились дальше. Всё это сливалось в одну разноцветную полосу, как на фотографии с длинной выдержкой, и Петя не различал ни улиц, ни зданий, ни лиц.       В тишине салона, под мерный шум мотора и тихое итальянское радио, мысли наконец начали оформляться в слова, как будто расстояние, которое машина отматывала от арены, помогало мыслям выстроиться в правильном порядке.       Что всё это значит?       Илья мог бы проигнорировать его. Мог бы сделать вид, что Пети не существует, — и это было бы логично. Более того — это было бы ожидаемо. После того звонка прошло полтора года (или сколько? Петя уже не мог проложить в голове временную цепочку), в течение которых Илья ни разу не попытался связаться, не передал привета через общих знакомых, не поставил лайк на фотографии, не написал сообщения. Петя проверял сначала часто, каждый день, потом реже, потом перестал, убедив себя, что ему всё равно. Илья вычеркнул его без объяснений. Так зачем теперь — «с нетерпением жду»? Зачем — подмигивание? Зачем этот взгляд, который Петя до сих пор чувствовал на себе?       Он мог бы ответить на вопрос журналистки стандартной формулировкой, и все остались бы довольны. «Я уважаю всех соперников» или «Посмотрим, кто покажет лучший результат». Любая из этих фраз была бы правильной. Илья умел отвечать на вопросы — конечно, он же звезда медиа. Петя видел его интервью десятки раз, и Илья обычно давал сухие ответы, которые не оставляли пространства для интерпретаций. Илья был мастером говорить много, не говоря ничего. Прежде чем открыть рот, он уже знал, как его слова будут восприняты. Он мог бы сказать что угодно — и сказал именно это.       Зачем? Если он хотел забыть — зачем напоминать? Если он хотел, чтобы Петя исчез из его жизни, — зачем было говорить это при всех, под запись, оставляя след, который теперь будут цитировать, обсуждать, разбирать на скриншоты и пересылать друг другу в мессенджерах? Илья не был глупым. Илья никогда не говорил лишнего — Петя знал это лучше, чем кто-либо. Каждое его слово было просчитано. Если он сказал «жду» — значит, он действительно ждал. Или — что более вероятно — хотел, чтобы Петя так думал. Или хотел, чтобы все так думали. Или…       Петя потёр лицо ладонями. Мысли разбегались, наскакивали друг на друга, как щенки, и он не мог поймать ни одну за хвост. Каждая новая догадка порождала три новых вопроса, а те — ещё три, и так до бесконечности.       А подмигивание?       Он вернулся к этой мысли опять. Крутил её так и эдак, рассматривал со всех сторон — и всё равно не мог понять.       Подмигивание было лишним. Совершенно, абсолютно лишним — и именно это делало его таким важным. Илья откатал программу и мог бы просто уйти. Ладно, не просто уйти: раскланяться, подобрать парочку игрушек, пофлиртовать с камерами в привычной манере и ускакать в микст-зону, как делали все нормальные фигуристы после проката. Но он искал его глазами и нашёл. Это не могло быть случайностью. Илья не делал случайных жестов. Он вообще ничего не делал случайно. Каждое движение на льду, каждый взгляд в камеру, каждая ухмылка — всё было частью игры, частью образа, частью послания. Но это подмигивание не было частью программы. Оно не было адресовано камерам — камеры его, может быть, даже не заметили. Оно было адресовано ему. И только ему.       Петя не знал, радоваться этому или бояться. Наверное, и то и другое одновременно — так, как это всегда бывает с самыми важными вещами. Радоваться, потому что Илья ждал его. Все эти полтора года Петя думал, что он один помнит, пересматривает старые записи, не может уснуть, глядя в потолок. А теперь выяснялось, что он был не один. Что где-то там, по ту сторону океана, Илья его не забыл.       Хотелось истерически рассмеяться.       Бояться; потому что если это снова рухнет, если это окажется игрой, если Илья снова исчезнет так же внезапно, как в прошлый раз, — второй раз Петя может не пережить. Хватит ли у него сил? Хватит ли у него ещё полутора лет, чтобы снова собрать себя по кусочкам? Он не знал. И проверять не хотел. Но страх — это ведь тоже часть ожидания. Ты не можешь ждать и не бояться. Ты не можешь надеяться и не помнить, как было больно в прошлый раз.       Петя расплатился с таксистом и вышел из машины, вдохнув холодный воздух полной грудью.

***

      Петя закрыл за собой дверь номера, снял куртку, повесил её на плечики и сел на застеленную кровать. Телефон вытащил из кармана и положил на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть сообщений от Влада, на которые он так и не ответил, и не чувствовать фантомное давление из-за этого. Потом лёг, закинул руку за голову и уставился в потолок.       За окном — тишина Олимпийской деревни, нарушаемая только редкими шагами кого-то из атлетов, возвращавшихся с арены. Ему нужно было сосредоточиться не на Илье, а на работе. На том, ради чего он сюда, собственно, и приехал. Завтра первая тренировка на олимпийском льду.       Музыка.       Петя закрыл глаза и мысленно вернулся назад по временной цепочке. Проблема с авторскими правами возникла неожиданно, как травма за неделю до старта. Это была катастрофа. Не в масштабе Олимпиады — в масштабе Олимпиады случались вещи и похуже, — но в масштабе Петиной подготовки это был удар под дых невероятной силы. Программа, которую он знал наизусть каждой мышцей, каждым нервом, каждым вдохом, вдруг оказалась под угрозой. Нельзя было просто взять и выйти с ней на олимпийский лёд.       Вероника Анатольевна подключила все связи. Вспомнила знакомого композитора и попыталась с ним связаться, и оставалось только дождаться ответа, решающего на данный момент всё. Петя думал о том, что завтра утром ему выходить на тренировку, и он до сих пор не знает, под какую музыку будет катать. Старую нельзя. Новая не готова.       Под новую, если получится, ещё нужно будет подстроить программу, ведь это же не просто набор элементов, выполненных в правильном порядке. Это история. Это то, что ты проживаешь на льду от первого аккорда до последнего.       В дверь тихо постучали тремя быстрыми ударами. Петя подошёл к двери, невольно нахмурившись. Он никого не ждал.       На пороге стояла Вероника Анатольевна. В руке она держала телефон, и по её лицу (по тому, как спокойно и ровно она смотрела на Петю) он не мог ничего прочитать.       — Ну? — выжидающе протянула Вероника Анатольевна, и Петя наконец-то пропустил её вглубь номера. Она села на край кровати.       А потом вдруг рассмеялась так искренне и по-детски, руками потянулась к Пете. Он склонился над ней, сгорбился, позволяя себя обнять, но до сих пор не понимая, что вообще происходит.       — Разрешили, — сказала сквозь улыбку Вероника Анатольевна. — Можно использовать.       Он выдохнул, пока Вероника Анатольевна продолжала стискивать его грудную клетку в крепких объятиях.       — Да ладно.       — Да ладно, — передразнила его Вероника Анатольевна, и в её голосе сейчас не было ни капли строгости.       Она отпустила Петю не сразу — ещё секунду подержала в объятиях, а потом мягко отстранилась. Правая рука машинально поднялась к голове и поправила выбившуюся из пучка прядь, заправила её за ухо.       Вероника Анатольевна спокойно взяла телефон, и её пальцы скользнули по экрану, открывая папку с аудиофайлами. Петя в это время сидел на кровати, облокотившись на спинку, и чувствовал, как внутри всё ещё дрожит что-то — то ли остатки напряжения, то ли предвкушение. Разрешение получено — да. Можно использовать — да. Но они так и не решили, что делать с программой.       — Ну, давай по порядку, — сказала Вероника Анатольевна и нажала «воспроизвести». — Ты, во-первых, учитывай, что раньше у тебя была четырёхдольная музыка, сейчас — трёхдольная.       Номер наполнился музыкой.       — Вот ты выходишь, да, тебя объявляют, — сосредоточенно говорила Вероника Анатольевна. Она сидела на краю кровати, выпрямив спину, и смотрела не на Петю, а куда-то в стену, как будто видела там лёд, программу, движение. — Ты выезжаешь, ну, там, трибунам помаши, включи обаяшку свою внутреннюю. Не спеши никуда, не суетись, повертись, покрутись, чтобы тебя рассмотрели, моську твою. Ты понимаешь, да?       Петя кивнул.       — Дальше, — Вероника Анатольевна перемотала запись на несколько секунд вперёд. — Слышишь вот тут? Раз-два-три, раз-два-три. Не знаю, что делать с этим движением «вдыхания аромата», может, оставим, может, заменим чем-нибудь.       Петя внимательно слушал её и музыку. Он закрыл глаза на несколько секунд, пытаясь представить старый жест — медленное движение рук вверх.       — Вот катишься-катишься-катишься, оп, прыгаешь, — продолжала Вероника Анатольевна. — А нет, ну-ка стой.       Она остановила запись и замерла так на несколько секунд. Вероника Анатольевна думала. Перебирала варианты: один, другой, третий, и отбрасывала неподходящие.       Вдруг она перемотала музыку назад и стала слушать, напряжённо глядя в одну точку на стене, где не было ничего, кроме жёлтого пятна от лампы.       Вероника Анатольевна слушала этот фрагмент, чуть подавшись вперёд, и пальцы её правой руки непроизвольно отбивали ритм по колену — раз-два-три, раз-два-три. А потом она вдруг выпрямилась и посмотрела на Петю:       — Давай заменим вдыхание аромата на вальсовые движения, — сказала она. — Смотри: ты один на льду, но танцуешь так, будто с тобой кто-то есть. Вот здесь, — Вероника Анатольевна снова перемотала, нашла нужный такт. — Вальс — это всегда танец двоих, даже если танцуешь один, вальс подразумевает партнёра. Зритель должен почувствовать его присутствие. Её, точнее. Партнёрши.       Петя молчал. Он смотрел на Веронику Анатольевну и видел, как она загорелась этой идеей. И он понимал: она права. Музыка сама подсказывала это. Вальс, который написал Акопян, был не про одиночество, а про присутствие. Про то, что кто-то есть рядом — пусть незримо, пусть только в воображении. Про танец двоих, в котором один — на льду, а другой — в музыке, в движении, в воздухе.       — Попробуем завтра, — согласился Петя.       — Попробуем, — кивнула Вероника Анатольевна, и в голосе её было слышно удовлетворение. — Ты только послушай ещё раз перед сном. Пусть она побудет в тебе. И подумай: с кем ты танцуешь этот вальс?       Она поднялась с кровати, выключила музыку, закинула телефон в свой карман, поправила пучок на затылке и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Петя остался один. Номер погрузился в тишину.

***

      Утро началось не с будильника. Петя проснулся сам, за несколько минут до того, как телефон должен был завибрировать на тумбочке. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.       В ушах бил вальсовый ритм.       Петя даже не был уверен, слышит ли он эту музыку на самом деле или она уже поселилась у него в голове и будет звучать там до самого проката. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Кожа была тёплой со сна, немного припухшей, и он чувствовал каждую косточку под пальцами.       Новая музыка. Новая хореография. Слишком мало времени. Первая тренировка на олимпийском льду — и сразу с программой, которую они вчера пересобрали на словах, лёжа на кровати, под аккорды из телефона Вероники Анатольевны, но ещё не пробовали в движении. Петя не знал, получится ли. Не знал, ляжет ли вальс на лёд так же, как он лёг на душу прошлой ночью, и сможет ли он сделать этот танец с невидимой партнёршей так, чтобы зритель почувствовал её присутствие.       Возможно, не знал, хватит ли ему смелости представить того, кого он на самом деле хотел представить.       В раздевалке было шумно — всё-таки утренняя тренировка, самый час пик. Кто-то переодевался, торопливо стягивая тренировочные штаны и натягивая термобельё. Кто-то разминался прямо в коридоре, делая выпады и наклоны, и Петя едва не столкнулся с канадским парником, который как раз в этот момент резко отвёл ногу в сторону. В углу кто-то слушал музыку в наушниках, закрыв глаза и отгородившись от мира.       Петя кивнул Литвинцеву, который сидел на скамейке напротив и сосредоточенно натягивал чехлы на лезвия, итальянскому танцору, который что-то весело рассказывал своему партнёру, размахивая руками так энергично, что чуть не задел проходящего мимо тренера, — и быстро переоделся. Размялся, разогрел мышцы и нацепил коньки. Шнуровка заняла две минуты: он делал это на автомате, не задумываясь, как делал тысячи раз до этого.       В коридоре, ведущем к катку, уже толпились фигуристы. Кто-то ждал своей очереди, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то выходил со льда — раскрасневшийся, с мокрыми от пота волосами, тяжело дыша. Петя прошёл мимо, лавируя между людьми, и вышел к бортику.       Каток жил.       Здесь кипела работа, ради которой все они сюда приехали. Несколько фигуристов уже нарезали круги, разогреваясь перед прокатами, их коньки с тихим хрустом врезались в свежий лёд, оставляя на нём белые линии. Тренеры стояли у бортика с секундомерами и что-то кричали, жестикулировали, размахивали руками. Где-то на другом конце катка включали музыку — чей-то прокат, — и она накладывалась на общий шум.       Петя на секунду задержался, впитывая эту атмосферу. Она ему нравилась — эта рабочая суета, этот ритм, это ощущение, что все вокруг заняты одним делом. Напоминала: ты здесь не один, все нервничают, все готовятся, все на пределе. И ты — один из них.       Среди всех знакомых и незнакомых лиц Петя глазами выискивал одно, сам не зная, чего от этого ожидать.       Вероника Анатольевна уже ждала его у бортика. Она стояла прямая, как струна, и смотрела на лёд. Рядом с ней стояла Аделия в тренировочном костюме чёрного цвета — почти такой же, как у Пети, и разминалась: наклоны в стороны, вращения стоп, потягивания. Эти движения носили скорее медитативный и успокаивающий характер, чем имели великий смысл. Петя был уверен, что она уже разогрелась ещё до того, как пришла на арену. На её волосах была пышная ярко-красная резинка, стягивающая непослушные пряди в хвост.       — Доброе утро, — сказал Петя, подходя к ним.       — Доброе, — кивнула Вероника Анатольевна. — Аделия уже здесь, видишь? Она у нас ранняя пташка.       — Я всегда ранняя, — отозвалась Аделия, не прерывая разминки. Она как раз делала наклон вперёд, и её голос прозвучал чуть приглушённо. — Это вы вечно опаздываете.       — Я не опаздываю, — возмутился Петя. — Я прихожу ровно тогда, когда нужно.       — Ага, — хмыкнула Аделия и выпрямилась, поправила волосы, подтянула сползшую резинку. — Ровно тогда, когда все уже размялись и готовы выходить на лёд. Очень удобно.       — Так я тоже размялся. Я — спортсмен-одиночка просто. Не люблю ногами махать в толпе и попутно всех сбивать.       — Два притопа, три прихлопа — не разминка.       — Вот-вот, — поддакнула Вероника Анатольевна.       — Я нормально размялся!       — Больше времени этому уделять нужно.       — Ну, прости, что не встаю в четыре утра.       — Четыре утра — это уже перебор. Но в пять — самое то.       Вероника Анатольевна подняла на них взгляд и натянула очки на голову. Так мать смотрит на детей, которые ссорятся из-за игрушки: «прекратите, вы же родные люди».       — Вы мне тут не препирайтесь, — сказала она, и в голосе её было больше тепла, чем строгости. — У нас времени мало, а работы много.       Вероника Анатольевна куда-то отошла, а Петя облокотился на холодный бортик рядом с Аделией. Мороз, поднимающийся ото льда, проникал даже под одежду.       — Права дали, прикинь, — сказал Петя. — На новую музыку.       Аделия остановилась — перестала тянуть плечо, повернулась к нему. Глаза у неё были такие щенячьи-внимательные, что Пете захотелось поднять её на руки и закружить в объятиях. Она выглядела такой крошечной и такой взрослой одновременно.       — Вальс?       — Да. Акопяна.       — Слава Богу.       — Не то слово. Вчера с Вероникой Анатольевной переслушивали, и центральный фрагмент пришлось переделывать. Вместо «вдыхания аромата» теперь вальсовые движения. Я должен на льду танцевать с невидимой партнёршей.       Петя замолчал, глядя на лёд. Там канадский одиночник наконец закрепил свой каскад и теперь катился к бортику. Аделия не перебивала. Она стояла, чуть склонив голову к плечу, и ждала, пока он продолжит. Вероника Анатольевна уже вернулась и тоже слушала.       — Я не знаю, как это должно выглядеть на льду, — признался Петя наконец. — Вальс с невидимой партнёршей. Я должен вести, но вести некого. Как будто держишь воздух.       Аделия быстро переглянулась с Вероникой Анатольевной, и Пете вдруг показалось, что в этом коротком жесте было что-то почти детско-родительское, особенно тёплое. Он не понял, о чём они говорили глазами, но это просто почувствовал. А потом Аделия вдруг встала напротив него так близко, что он почувствовал запах её шампуня — что-то цветочное и лёгкое, совсем не похожее на запах льда и пота, который стоял вокруг. Её макушка едва доставала до его груди, и сейчас эта разница вдруг стала очень заметной. Аделия была размером с непоседливого воробушка или одуванчик.       — Давай покажу.       Аделия положила руку ему на плечо. Ей пришлось сильно тянуться вверх и почти вставать на цыпочки, отчего жест вышел немного неловким, детским, но очень решительным.       Петя прыснул.       — Ты чего? — Аделия нахмурилась, но руку не убрала.       — Ты мне сейчас и до подмышки не дотянешься, — сказал Петя, всё ещё посмеиваясь. — Давай я лучше наклонюсь.       — Наклоняйся давай, — скомандовала она. — И не смейся. Я, между прочим, помочь хочу, а он ржёт.       — Я не ржу, я улыбаюсь. Это разные вещи.       — Ой, да конечно. Улыбается он. У тебя улыбка, как у лошади.       — Зато у тебя рост как у жеребёнка.       — Петя! — возмутилась Аделия, но тоже засмеялась, и смех у неё был такой звонкий, что Петя расхохотался в голос, запрокинув голову.       — Не ссорьтесь, — подала голос Вероника Анатольевна, и Петя услышал в её голосе улыбку, хотя она старалась говорить серьёзно. — Это вальс. Красивый танец двух интеллигентных людей в паре, а вы пока что похожи на цирковых обезьян. Петя, наклоняйся. Аделия, не командуй.       — Я не командую, — сказала Аделия. — Я помогаю. Он же без меня вообще не справится. Будет стоять у бортика и страдать.       — Ничего я не страдаю, — возразил Петя.       Он наклонился и почти согнулся пополам, чтобы достать до её талии. Со стороны это, наверное, выглядело комично: долговязый парень ростом сто восемьдесят четыре сантиметра пытается вести в вальсе девочку, которая годится ему разве что в партнёрши для танцев на табуретке. Аделия, заметив эту картину, тоже не смогла сдержать смех снова.       — Ты как вопросительный знак согнулся.       — А что делать, если ты карликовая?       — Ой, заткнись. Раз-два-три, — отмахнулась она, и Вероника Анатольевна подхватила счёт.       Они двинулись уж совсем неуклюже: Петя сделал слишком широкий шаг, Аделия не успела и чуть не наступила ему на носок. Он охнул, она фыркнула, и они чуть не сбились с ритма.       — Петя, ноги! — прикрикнула Вероника Анатольевна. — Ты ведёшь, а не бежишь стометровку. Аделия, не отставай. Ты за ним не успеваешь, потому что он шагает, как жираф. Петя, шаг короче. Представь, что ты не по саванне бегаешь, а танцуешь с девушкой. С девушкой, Петя! Ей должно быть удобно, а не страшно за свою жизнь.       — Я стараюсь!       — Старается он. Аделия, скажи ему.       — Он старается, — подтвердила Аделия, и в её голосе было столько сестринского ехидства, что Петя чуть не застонал. — Просто у него ноги длинные, а мозги короткие.       — Эй!       — А что? Правда же.       — У меня мозги нормальные! Это ты специально медленно идёшь!       — Я не медленно иду, я подстраиваюсь под твой дурацкий шаг! Ты шагаешь, как будто через лужи перепрыгиваешь!       — А ты семенишь, как хомяк!       — Я не хомяк!       Вероника Анатольевна засмеялась теперь уже не сдерживаясь, и Петя вдруг понял, что они стоят на месте, сбились со счёта, и Аделия всё ещё держит руку на его плече, а он всё ещё держит её за талию, и они оба улыбаются широко, как в детстве, хотя в детстве у них таких взаимодействий не было вовсе. Они даже не знакомы были — только пересекались.       — Ладно, — сказала Вероника Анатольевна, вытирая глаза. — Давайте ещё раз. С чувством. Без хомяков и жирафов. Раз-два-три.       Они двинулись снова, и на этот раз получилось. Петя перестал шагать слишком широко, Аделия перестала семенить, и они поймали ритм: раз-два-три, раз-два-три. Он вёл её, почти невесомую, и ему казалось: отпусти он руку — и она взлетит. Поворот. Ещё поворот. Шаг назад. Аделия закрыла глаза, и её лицо стало мягким, отстранённым. А Петя смотрел на её макушку и улыбался.       — Всё, харе плясать, — остановила их Вероника Анатольевна. — На лёд бегом и в припрыжку. Раскатываетесь оба, потом Петя прогоняет короткую свою.       Петя вышел на лёд. Он до сих пор улыбался. Усилием воли он стёр это глупое выражение лица — не потому что было стыдно, а потому что программа требовала другого. Вальс — это не хохот, не беготня и не шуточные перепалки. Вальс — это нежность, светлая грусть, танец колыхающихся на ветру огоньков догорающих свечей.       Петя проехал несколько кругов, распрыгался, успел протереть копчиком лёд и собрать на чёрной форме слой ледяных крошек, а потом Вероника Анатольевна подозвала его к бортику и предупредила, что сейчас включат его музыку.       На арене, из огромных колонок, эта композиция звучала иначе. Объёмнее, что ли, и кататься под неё пока не получалось. Вернее, получалось, но не совсем удачно: Петя мысленно вёл счёт, но всё равно начал с опозданием на полтакта. Тело, привыкшее к старой хореографии, поначалу сопротивлялось: на втором повороте Петя слишком резко ушёл в ребро, на третьем — чуть не запнулся о собственный конёк. Он чертыхнулся про себя, но с бортика уже донеслось:       — Раз-два-три! — Вероника Анатольевна приложила ладони ко рту, и её голос разнёсся над катком, как команда. — Раз-два-три! Петя, плечи! Не зажимай! Ты не на допросе, ты на балу!       Петя усмехнулся. Вальсовый шаг — раз, два, три. Он пытался вести невидимую партнёршу, чувствовать её шаги, совпадающие со своими, хоть и выходило скверно. Там, на резиновом покрытии, он вёл живую, тёплую, немного ворчливую Аделию и должен был наклоняться почти пополам, чтобы достать до её талии.       Здесь, на льду, партнёрша была невидимой — и поэтому могла быть кем угодно. Могла быть любого роста. Могла не тянуться вверх, а смотреть ему прямо в глаза.       Он поймал себя на том, что снова думает об этом, и не стал себя одёргивать, потому что это работало и музыка вела его именно туда — к высокому, но ниже его, силуэту, наглой ухмылке и красивым длинным пальцам.       У бортика тем временем собралась небольшая аудитория. Вероника Анатольевна стояла, скрестив руки на груди, и следила за каждым его движением — Петя чувствовал её цепкий взгляд. Рядом с ней появился Рафаэль Владимирович. Когда он подошёл, Петя не заметил, наверное, во время разминки на льду. Они о чём-то переговаривались вполголоса, и Петя, проезжая мимо по дуге, поймал обрывок фразы:       — ...вальс нужно вести чище, поворот корпуса запаздывает...       Петя остановился, когда закончилась музыка, переводя дыхание. Грудь вздымалась, на лбу выступила испарина — первый прогон дался ему тяжелее, чем он ожидал. Новая хореография требовала не просто физических усилий, а ещё больше эмоциональной отдачи и присутствия в каждом движении. В процессе Вероника Анатольевна заменила ещё несколько деталей. Петя не просто катал программу — он пытался прожить её заново. И это было сложнее, чем любой четверной.       Петя подъехал к бортику и поздоровался с Рафаэлем Владимировичем.       — Ты суетишься сейчас, как будто до сих пор не понял, что главная проблема уже решилась. У тебя есть музыка наконец-то, до коротких программ осталось ещё три тренировки. Ты успеешь адаптировать хореографию.       — Я знаю, — сказал Петя, всё ещё тяжело дыша. — Я пытаюсь, но у меня в голове план движений нарушился, его тяжело собрать теперь.       — Попробуй ещё раз, — вступилась Вероника Анатольевна. — И не спеши. Ты всё время забегаешь вперёд музыки, как будто боишься опоздать.       Время его прогона закончилось, включили уже чужую музыку, поэтому пришлось отойти в угол льда, чтобы не мешать, да и в этом не было ничего страшного, потому что самой главной задачей представала отработка вальса.       Петя закрыл глаза, позволяя мелодии, играющей только в его голове, заполнить всё тело до краёв. Он представил силуэт ниже его на десять сантиметров, блондинистую макушку, уверенную одностороннюю улыбку и музыкальные пальцы в своей ладони. Представил, как они касаются его плеча — не так, как Аделия, не снизу вверх, а ровно, уверенно, с тем самым нахальством, которое было у него во всём. Как они двигаются вместе — два равных партнёра, которые понимают друг друга без слов.       Раз-два-три. Поворот. Ещё поворот. Шаг назад. Он вёл её — или его, — и это больше не было инородно. Теперь движения получались естественными, такими, какими они и должны быть. Рука вытянулась вперёд, пальцы чуть согнулись, будто держали чужую ладонь, и Петя на долю секунды почти поверил, что чувствует ответное пожатие.       — Хорошо! — донеслось с бортика. — Гораздо лучше!       Он остановился, закончив, и посмотрел в сторону тренеров. Вероника Анатольевна молчала. Рафаэль Владимирович что-то писал в телефоне, а потом он поднял голову и коротко кивнул, и от него это почему-то было вдвойне приятно.       Петя подъехал к бортику, взял бутылку с водой, сделал несколько глотков. Вода была холодной и вообще-то безвкусной, но сейчас она казалась почти сладкой. Он вытер рот тыльной стороной ладони и повернулся к тренерам, ожидая вердикта.       Вероника Анатольевна смотрела на него, и на её лице было странное выражение — смесь гордости и задумчивости.       — Получилось, — сказала она наконец. — Очень хорошо получилось, Петя. Правда. Ты вёл её, и это натурально смотрелось.       Она замолчала, подбирая слова. Рафаэль Владимирович оторвался от телефона и посмотрел на неё.       — Но я тут подумала, — продолжила Вероника Анатольевна, — и обсудила с Рафаэлем Владимировичем. Давай оставим «вдыхание аромата» в короткой программе. Оно твоё, Петя. Ты его выносил, выстрадал, оно тебе идёт. Ты с ним сроднился, и музыка не мешает новая. А вальс... Вальс мы вставим в произвольную. Там он ещё органичнее смотреться будет.       Петя замер с бутылкой в руке.       — Ты не согласен? — спросила Вероника Анатольевна с удивительной мягкостью в голосе, и Петя завис, понимая, что интонацией она, скорее всего, имеет в виду вопрос о том, расстроен ли он.       — Нет, почему? — сказал Петя. — Я согласен полностью.       — Ну и хорошо. Аделия! — переключилась Вероника Анатольевна. — Готовься к прогону.       Петя отъехал от бортика и принялся отрабатывать дорожку.

***

      Илья вышел из раздевалки уже в коньках, с нацепленными на острые лезвия чехлами. В одной руке, сгребя под грудь, он тащил бутылку с водой и упаковку сухих бумажных салфеток. Сегодня решится всё: командный турнир завершится произвольными программами мужчин, где он поставит жирную точку в этой истории, и, вероятно, определит, достойны ли они Олимпийского золота.       У бортика стоял Рафаэль Владимирович.       Илья замер на полушаге. Отец говорил — нет, не говорил, а сухо докладывал, как докладывал всегда, — что аккредитацию аннулировали. Ошибка в заявке. Его нет в окончательном списке. Илья помнил этот разговор слово в слово — о том, что тренер отказался даже сидеть на трибунах как зритель, потому что это было бы бессмысленно, а теперь Рафаэль стоял здесь и что-то обсуждал с… Вероникой Дайнеко? Илья не был уверен в том, что это за женщина. Та сидела на скамейке и кивала ему.       Дайнеко… Мысли в голове у Ильи пробегали строчками, он пытался вспомнить её лицо и фамилию, пытался вспомнить, где он слышал это почему-то знакомое сочетание букв.       Тренер Пети?       — Ты же говорил, что аккредитацию, — Илья не договорил слово, запнувшись на середине. — Accreditation… аннулировали, — сказал он, не оборачиваясь к отцу. Где-то под рёбрами дрогнуло от надежды, которая вдруг стала реальностью.       — Сделали безлимитную, — ответил отец. — Вчера вечером вопрос решили. Теперь он везде может находиться как твой тренер.       Рафаэль Владимирович будет рядом. Не на трибуне, не в гостинице перед телевизором — здесь, у бортика, где ему и место. Илья почувствовал, как внутри отпускает — ещё один тугой узел, который он носил в себе с того самого разговора.       Он уже хотел подойти, окликнуть, поздороваться, но тут его взгляд упал на лёд, и весь мир сузился до одной фигуры.       Петя.       Он съезжал с катка — тренировка только что закончилась, это было видно по тому, как он двигался: чуть замедленно, расслабленно, как двигаются после хорошего прогона, когда мышцы ещё тёплые, а дыхание ещё не выровнялось до конца. Но Илья не думал об этом — он вообще перестал думать. Он просто смотрел. Не было больше ни отца здесь, ни Рафаэля Владимировича у бортика, ни Дайнеко на скамейке, ни других фигуристов, которые всё ещё нарезали круги по дальней стороне катка.       Чёрный рашгард обтягивал его тело, как вторая кожа. Ткань была тонкой, почти невесомой — Илья видел это по тому, как она двигалась и как собиралась в складки на сгибе локтя, как натягивалась на плечах при каждом движении. И под этой тканью, под этой чёртовой тонкой тканью, которая не скрывала ничего, было тело, которое Илья знал по записям прокатов, которые пересматривал десятками, замирая на паузе в те моменты, где Петя заканчивал вращение или выходил из прыжка и камера наезжала ближе. По фотографиям Пети с тренировок, которые он сохранял в телефоне, сам не зная зачем, — просто чтобы смотреть. Он мог бы нарисовать Петю по памяти и, наверное, рисовал, мысленно, каждый раз, когда закрывал глаза.       Но то, что он видел сейчас, не имело ничего общего с фотографиями.       На фотографиях Петя был плоским, схваченным в одно мгновение, которое уже прошло. Здесь он был живым. Он двигался, и в каждом движении была та особая грация, которую не передаёт ни одна камера. Как он переносил вес с одной ноги на другую, съезжая с катка. Как поднимал руку, чтобы отвести взмокшие волосы со лба. Как наклонялся, чтобы надеть чехлы на лезвия, и спина под рашгардом изгибалась плавной дугой.       Петины плечи оказались шире, чем на записях. Илья помнил его по юниорам смутно — так смутно, что не мог восстановить в памяти ни лица, ни фигуры, — и все эти годы знал Петю только через экран. Длинные руки с проступающими венами на предплечьях, с тонкими запястьями и широкими ладонями казались сильными, но не перекачанными. Илья видел каждую линию, каждую тень под кожей, каждое движение мышц, когда Петя поднимал руку, чтобы поправить волосы.       Рашгард обтягивал спину так плотно, что Илья мог разглядеть каждую лопатку — они двигались под тканью, когда Петя наклонялся. Позвоночник проступал тонкой линией, исчезая под поясом тренировочных штанов. Талия была узкой — слишком узкой для его роста, — и от этого плечи казались ещё шире, а спина — ещё более выразительной. Илья поймал себя на том, что не может отвести взгляд.       Грудь поднималась и опускалась под чёрной тканью, ведь Петя ещё не восстановил дыхание после прогона, и Илья заметил, как блестят капельки пота на ключицах, выглядывающих из-под ворота рашгарда.       Илья залип. Это было глупо. Это было по-детски. Он стоял у входа с салфетками и бутылкой в руке, с отцом за спиной, и не мог отвести взгляд от человека, которого сам разбил.       Петя теперь был здесь, в нескольких метрах, живой, настоящий, в этом чёртовом рашгарде, который Илья не мог перестать разглядывать — подойди, окликни, но он не мог.       Петя выпрямился, взял свои вещи и пошёл к выходу. Он прошёл мимо совсем близко, в нескольких метрах, но не заметил Илью, усталый после тренировки, сосредоточенный на чём-то своём, и исчез в коридоре, ведущем к раздевалкам.       Илья проводил его взглядом. Смотрел, как Петя уходит, и коридор поглощает его, и внутри какой-то чёрт кричал, упрашивал, умолял, приказывал дёрнуться с места и сделать хоть что-то, но Илья продолжал просто стоять. Внутри разливалось почти болезненное наслаждение от того, что он наконец увидел Петю. Не на экране. Не на фотографии. Вживую. Настоящего. Прекрасного.       — Илья, — голос отца вырвал его из оцепенения. — Ты идёшь?       — Да, — ответил он. — Иду.       Он перевёл взгляд на лёд, где через несколько минут будет прогонять свою произвольную.