Целую вечность целую

      Восемь тел — это совсем немного, но судить нужно, конечно же, относительно чего-то; только в том случае, если они живы, в сознании — как это и есть — и заполняют прохладную мужскую раздевалку своими дыханиями. В замкнутом пространстве они создавали свой микроклимат и оставляли привкус лезвий и пота, но Илье, в общем, было всё равно.       Он сидел, откинувшись на дверцу своего шкафчика, к которому была привалена скамейка, широко расставив ноги в серых спортивках, выглядевших скорее домашними, чем «приличными парадными». Илья вообще не обязан был приходить сюда второй раз за день, в конце которого он ещё и завершает командный турнир в мужских произвольных программах, но — чёрт его дёрнул — решил, что ещё раз хорошенечко размяться и подготовить тело к такой нагрузке, чтобы выдать прокат на наивысшем уровне, лишним не будет.       Илья уставился взглядом в чужие макушки и потолок, расфокусировав зрение. Он боролся с лёгкой головной болью и ужасающим (отца) выбором: всё-таки не выходить на этот час на лёд и отдохнуть перед финалом или поступить как достойный спортсмен — кем он и являлся — и выложиться на максимум ради Олимпийского золота для команды. Впрочем, это выбор без выбора. Принять иное решение Илья не мог. Но до начала тренировки оставалось ещё сорок минут, поэтому он никуда не торопился вовсе. По мысленным расчётам времени ещё хватало на потупить в стену, зашнуровать коньки и надеть эту блядскую футболку, которая валялась рядом с ним смятая и скомканная.       У Ильи не хватало сил даже до конца одеться сейчас. Чуть позже.       Голый торс похолодил ветер, выскользнувший в открывающуюся дверь. Звук и мурашки на коже заставили Илью опустить взгляд и машинально поправить волосы, пропустив через них пятерню. В раздевалку зашёл Шайдоров, улыбаясь и здороваясь со всеми по пути за руку. Илью его доброжелательность стороной не обошла: даже больше, тот занял соседний шкафчик и присел рядом.       — Hi, — протянул Илья и подал руку для чего-то около братского хлопка, улыбнувшись в ответ уголками губ. — Nice to meet you.       Шайдоров выглядел абсолютно приветливо и спокойно со своими сверкающими под светом гудящих ламп брекетами и чуть растрёпанными кудрями-завитушками. Он опустил спортивную сумку под скамейку, видимо, уж очень желая пообщаться сосредоточенно, закинул ногу на ногу и тоже отклонился спиной к шкафчику, почти зеркально повторяя позу Ильи, только без его хозяйского рода расслабленности и вольности.       — Me too. You were on the ice this morning, right? First practice? — акцент и постоянные паузы в речи Шайдорова, заполняемые мычанием, звучали так по-детски смешно, что Илье захотелось усмехнуться, но он сдержал порыв, ведь иначе придётся переходить на другой язык, знакомый им обоим.       — Yeah. First practice, — Илья снова поправил волосы, теперь осознанно, соскребая чуть прилипшие к вискам тонкие пряди.       — Are you even resting? — по-доброму нахмурился Шайдоров, повернувшись к Илье головой.       Илья вдруг почувствовал себя дискомфортно, но сдержал порыв вдруг возникшей брезгливости от такой близости. Ему Шайдоров не то чтобы был неприятен — нет, напротив, он неплохой спортсмен и приятный в общении человек, с которым можно вести незамысловатые бесполезные диалоги ни о чём. Илью смущал — не в прямом смысле, конечно — сам факт того, что между их головами расстояние сократилось ещё на десять сантиметров. К счастью, Шайдоров как повернулся, так и отвернулся, оторвавшись спиной от шкафчика.       Тот полез под скамейку обратно за своей сумкой и закинул её на колени.       — Sometimes. I'm just acting like a person worthy of titles.       — It's a fact, — Миша достал коньки и снял с лезвий голубые мягкие чехлы, а потом прошёлся подушечкой пальца по ним. — So. How was it? First practice.       — Fine, — Илья замолчал. Повёл плечом, разминая затёкшую мышцу, — a little soft, maybe. But fine.       Шайдоров тихо хмыкнул и, уже сняв кроссовки, натягивал на себя коньки.       — That's what I heard, — сказал он, справившись наконец с язычком ботинка. — Some pairs guys were complaining. Said the ice was wet.       — Pairs guys complain about everything, — ответил Илья. Это было даже не мнение, как он считал, — констатация факта, такая же очевидная, как то, что лёд скользкий.       — True, — Миша усмехнулся. — But still. You think they'll fix it before tonight?       — Don't care. I'll skate on anything.       — I never doubted you.       Шайдоров затягивал шнурки на коньках, пока Илья в этой паузе думал о том, что на утренней тренировке лёд был действительно мокрым. Наверно. В его памяти постепенно восстанавливалась картинка, на которой лёд был покрыт тонким слоем воды, брызгающей во все стороны при приземлении прыжков или оттачивании дорожек шагов. Неприятно. Если такой же дефект будет и когда он будет катать произвольную — возникнут небольшие трудности. Не настолько, чтобы испортить всё, конечно, но неудобные. Утром Илье было на это всё равно — и на мокрые по щиколотку штаны после тренировки, и на росу на открытой коже, потому что мысленно он был не там, а где-то немного сдвинут влево по временной прямой. Всё ещё в голове рассматривал напряжённую спину Пети, выходящего с арены, и капли пота, красиво собравшиеся на его ключицах, пока сам крутился в воздухе под суровый взгляд отца и более тёплый Рафаэля Владимировича.       Интересно, как там Мисти и Миу-Миу? Скучают?       Нет, конечно нет. Они же кошки — вольные существа, не нуждающиеся в привязанности к людям. Дай им возможность — и они уйдут, будут приходить к Илье только поесть, полежать на лице и погреться зимой — и то, если мороз будет настолько сильный.       — Listen. Random question. Do you even look at the lineup before practice? Who's in your group? — спросил Миша, всё ещё склоняясь к конькам.       Илья почесал мизинцем подбородок и сложил руки на груди. Он лениво пожал плечами, не поворачивая к Шайдорову головы, хотя мог и надо бы: мама же обучала этикету, но рядом с ним можно и не любезничать. Это же Миша. Нейтральный герой. Не приносит ничего плохого, хорошего тоже мало, однако Илья не паясничал. Он хорошего и не привык ждать.       — Not really.       — You don't care? — Шайдоров, похоже, действительно удивился.       Илья, правда, не понял, что в этом удивительного. Какая разница, с кем ты тренируешься на одном льду в одну минуту, если с этими людьми в работе на тот момент ты будешь пересекаться вряд ли? Ну, только если кто-нибудь решит намеренно врезаться в Илью Малинина или упасть на его бедную хрупкую макушку с акселя. Вероятность мала: так высоко никто не прыгает. Может быть, только Петя.       — Why do I need to know this?       — Don't you sign up for groups with your friends?       — I don't have any friends, I don't care, Misha. My father signs me up for training. I don't like dealing with such matters.       Илья посмотрел на него, и они неловко столкнулись взглядами. Шайдоров задумчиво кивнул и отвёл глаза первый, будто переваривая услышанное. Он не начал сочувствовать, не стал уточнять или, того хуже, лезть с попытками доказать, что на самом деле Илья не прав и друзья у него, конечно же, есть. Это заставило его невольно усмехнуться. Илья был благодарен Шайдорову молча.       — Fair enough, — сказал Шайдоров наконец. — So, what's the plan? You're just gonna sit here until the ice is ready?       — Pretty much.       — Pretty… what? What is pretty? — уточнил Шайдоров.       Илья моргнул.       Только спустя битые несколько секунд в неловком молчании до него дошло, что Шайдоров не настолько хорошо владеет его языком, чтобы понимать даже такие простые устойчивые выражения. Изо рта Ильи они вылетали, не заставляя его задуматься.       Pretty much.       Красиво много.       Он попытался перевести дословно, но понял, что это звучит как сущий бред. Неудивительно, что для Шайдорова эти слова оказались бессмыслицей.       И как это объяснить теперь?       — No, it's... — Илья осёкся, подбирая слова. — It's like... «almost yes». «Kind of».       — Ah, — Миша кивнул, но всё ещё выглядел неуверенным. — So you will sit here? Almost yes?       — Yes. I'll sit here.       — Why did you say «pretty much»? It makes no sense, — Миша покачал головой. — English is so strange.       — It makes sense if you're American, — сказал Илья, и уголки его губ чуть дрогнули — не улыбка, но что-то близкое.       — I'm not American.       — I know.       Илья смотрел, как Миша натягивает на руки перчатки, всё ещё бормоча себе под нос что-то про странности английского языка.       Было в этом что-то забавное — сидеть здесь, в душной раздевалке, и слушать, как казахстанский фигурист с идеальным русским пытается понять, почему американцы не могут говорить нормально.       Они ведь оба знали русский. Миша — потому что вырос там, где русский был таким же естественным, как казахский, если не более. Илья — потому что родился в семье, где по-английски заговорил позже, чем по-русски, и с родителями общался практически всегда на русском. Они могли бы сейчас сидеть и болтать без всех этих пауз, без «pretty much», без мучительного подбора слов. Могли бы просто перейти на русский — и всё, никаких неловкостей, никаких «what is pretty?». Но они не переходили.       Почему — Илья не мог объяснить даже себе. Может быть, дело было в том, что английский создавал между ними незаметную дистанцию, чтобы не подпускать слишком близко. Может быть, в том, что на английском Илья чувствовал себя... кем? Не собой. Или — другой версией себя. Той, что была собрана, вылизана, отполирована до блеска для камер и интервью.       С русским было иначе. Русский был языком дома, языком матери, языком тех редких моментов, когда он позволял себе расслабиться. Русский был слишком личным. Слишком близким. И он не был готов пускать Мишу на эту территорию. Даже такого Мишу — безобидного, улыбчивого, с дурацкими брекетами и детским акцентом.       А может, всё было проще. Может, ему просто как-то садистски нравилось смотреть, как Миша хмурится, пытаясь перевести дословно то, что нельзя перевести. Как он спотыкается об идиомы, как запинается на артиклях, как говорит «what is pretty?» с таким искренним недоумением, что Илье приходится сдерживать смех. Это было почти мило.       — «Break a leg»! — вдруг сказал Миша. — That's another one. Why do you say «break a leg» for good luck? It makes no sense. It's violent!       — It's theatre tradition, — ответил Илья. — You're not supposed to understand it.       — But why would I wish someone to break a leg? I don't want you to break a leg. If you break a leg, you can't skate.       — That's... exactly the point, actually, — Илья чуть наклонил голову. — It's ironic.       — Ironic, — повторил Миша, пробуя слово на вкус. — English is very ironic language.       — You have no idea.       Дверь звонко хлопнула, и Илья опять прижался спиной к шкафчику, лениво поднимая взгляд на вошедшего.       Пальцы на левом бицепсе сжались совсем немного, но достаточно, чтобы это было ощутимо и оставило покрасневший след. Он не шевельнулся, продолжил сидеть в той же позе — широко расставив ноги и сложив руки на груди, но мышцы напряглись.       Илья не хотел пересекаться с ним. Вернее, Илья не хотел, чтобы он тут находился.       Вошедший двигался через раздевалку суетливо, кивал знакомым, и его улыбка была открытой, располагающей, даже тёплой — но Илья смотрел на неё пристально, пялился и чувствовал, как внутри поднимается холод напополам с презрением. Тот знал себе цену.       Илья знал эту цену. И знал, что она ничего не стоит.       Илья смотрел его прокаты не по своей воле. Они гуляли по всему интернету, потому что он «забавный и харизматичный». Илья не был согласен ни с тем выражением, ни с другим. Тот не умел ни прыгать, ни кататься. Его прыжки были лотереей: сегодня получилось, завтра — нет. Каскады — русской рулеткой. Иногда ему везло. Чаще — нет.       Эндрю — Илья заметил это краем глаза — вдруг снял наушники. Не полностью: одна сторона осталась на ухе, но вторая была сдвинута, и его быстрый взгляд скользнул по вошедшему и тут же ушёл в сторону. Канадец продолжал молча листать что-то в телефоне, только чутка нахмурившись.       — Mind if I take this locker? — спросил тот, остановившись в метре от Ильи и Шайдорова. Он указывал на почти соседний шкафчик.       Илья не ответил. Он смотрел и не говорил ни слова. Пауза затянулась, и вошедший почувствовал это — Илья видел, как дрогнул уголок его рта.       — I'll take that as a yes, — сказал он и открыл шкафчик.       Илья продолжал пялиться. Он не делал ничего — не вставал, не отворачивался, не комментировал, хотя чувствовал почти отвращение, подступившее к горлу. Шайдоров перевёл взгляд с Ильи на вошедшего, потом обратно. Он, кажется, не понимал, что происходит, но чувствовал — что-то происходит. Что-то нехорошее.       — You look like you swallowed a needle, — тихо сказал Шайдоров.       Илья отвлёкся от наблюдения за вошедшим — потерял интерес.       — What?       — A needle. You swallowed it. My grandmother always says that, when someone has a face like they ate something sharp and now it's inside.       — Your grandmother sounds like a wise woman.       — She is. But you didn't answer. Why the face?       Илья не ответил сразу. Он окинул взглядом вошедшего — тот уже сидел на скамейке через два шкафчика, расшнуровывал коньки и делал вид, что не замечает направленного на него взгляда. Хотя замечал. Конечно замечал — такие, как он, всегда чувствуют, когда на них смотрят. Особенно когда смотрят так.       — Do you know who that is? — спросил Илья.       — Well, the Spanish guy, — Миша пожал плечами. — Thomas... Long name. I don't remember all of it.       — Thomas-Llorenç Guarino Sabaté.       — Yes. That one. Why?       Илья сделал паузу на один вдох, прежде чем ответить.       — I've heard things.       — What kind of things? — Миша нахмурился.       — About him and... someone young.       — Young? Like, a junior?       — A minor, — сказал Илья.       Миша замер. Он перевёл взгляд на испанца — теперь он смотрел на него иначе: не с любопытством, а с оценивающим прищуром, который только что был у Ильи.       — How old? — спросил Миша наконец.       — Seventeen, I think. Or just turned sixteen. I don't know exactly. The rumors are... unpleasant.       — Rumors is rumors, — сказал Миша, но без уверенности. — My father always says: «Don't believe every sneeze you hear».       — Your father sounds like a smart man.       — He is. But... — Миша замолчал, подбирая слова. — You don't sneeze like that for no reason.       — That's what I think, although many believe that there is nothing wrong with this, for example, Andrew.       — Is tolerant America really that tolerant?       — Sometimes too much.       Дверь снова отворилась — Илья понял по звуку и проскочившей полосе иного оттенка света, но теперь он даже не повернулся. Не так уж и интересно отслеживать, кто входит и выходит из раздевалки. Поток людей здесь стабильный и на период Олимпиады однообразный.       — Kazakhstan is not a tolerant country, but our society encourages early marriage and pedophilia… — продолжал говорить Шайдоров, но Илья слушал его вполуха.       Илья — не святой, не праведник, без него стоит село, и, наверно, не тот, кто имеет право судить. За последнюю пятилетку он совершил достаточно таких деяний (преимущественно блудных), о каких не рассказывают в интервью и не пишут в пресс-релизах. Он пил, много пил, бросал людей, использовал их, пробовал таблетки, говорил слова, которые нельзя было говорить. Он выреза́л из своей жизни тех, кто имел неосторожность подойти слишком близко. Он не был хорошим человеком. Он вообще не был уверен, что «хороший человек» — это не выдумка, не конструкт, не удобная сказка для тех, кто спит лучше, когда верит в мораль. Для таких, как Петя, например.       Но даже у него были принципы.       Не правила — правила можно обойти. Не законы — законы пишут люди, а люди ошибаются. Именно принципы: те невидимые линии, которые он прочертил для себя сам и через которые не переступал. Не потому что боялся наказания или хотел выглядеть лучше в чьих-то глазах, а потому что если ты переступаешь через такие вещи — ты теряешь… что-то теряешь.       Илью вырвал из своих мыслей вдруг прервавшийся Шайдоров. Тот вскочил с лавки и с громким хлопком ладоней с кем-то поздоровался, пока Илья продолжал смотреть в одну точку.       — Петя, здарова!       Блять?       Блять.       Илья на секунду замер, переводя дыхание. Может, послышалось? В его голове шла торопливая, почти лихорадочная работа — мысли забились о черепную коробку сродни рыбам в тесном аквариуме и не могли найти выхода. Что делать? Сказать что-то? Нет. Проигнорировать тоже нельзя. Уйти? Точно нет.       Илья понимал и был уверен в том, что любой его жест сейчас будет считан. Не только испанцем, который всё ещё возился рядом и делал вид, что не следит за ним, хотя на самом деле следил. Эндрю, который хоть и сидел в наушниках, но иногда бросал короткие, цепкие взгляды поверх телефона. Даже кореец, вернувшийся из коридора, — даже он, кажется, чувствовал, что в раздевалке что-то не так. Все они были здесь, все они видели, как Илья замер. Как его пальцы сжались и челюсть стала чуть более жёсткой, чем обычно.       Не дёргаться.       Илья заставил себя замедлиться. Петя и Шайдоров о чём-то заговорили на русском — значит, у него были шансы выйти из того тупика, в который он сам себя только что завёл. Для начала он перестал сжимать пальцы — позволил им расслабиться, лечь на руку спокойно, без напряжения. Затем — едва заметно, почти неуловимо — сместил центр тяжести. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы вес тела ушёл с поясницы на бёдра и позвоночник выпрямился, чтобы плечи сами собой развернулись.       Илья схватил с лавки скомканную футболку сборной и накинул её на тело.       Он не вставал сразу. Это было бы слишком резко и демонстративно. Вместо этого он позволил паузе растянуться — ровно настолько, чтобы его неподвижность стала заметной. Чтобы возникшая тишина вокруг них сгустилась до консистенции киселя.       А потом Илья не спеша поднялся с лавки и выпрямился во весь рост.       Петя уже смотрел на него. Он вдруг оборвался на полуслове, так и не ответив что-то спросившему Шайдорову. Для Ильи весь мир сжался: и эта огромная, но в то же время маленькая раздевалка, и замолчавшие люди вокруг, и собственное тело, казавшееся только что таким тяжёлым, неповоротливым и уставшим, теперь не весило совсем ничего.       Вся вселенная сжалась и уместилась только во внимательных тёмных глазах Пети, направленных только на Илью.       Сердце стучало в ушах настолько сильно, Илья боялся, что это заметно по его грудной клетке, которую он так старательно пытался контролировать. Петя стоял в трёх метрах от него, но казалось, что всего в трёх сантиметрах, как если бы между ними не было воздуха и пространство оставило их без возможности отвернуться и отвести взгляд. Взгляд Илья и так не отводил — не мог. Глаза двигались сами, словно он боялся, что Петя исчезнет, растворится, снова отодвинется на безопасное расстояние, и нужно успеть. Успеть рассмотреть. Запомнить. Зафиксировать каждую чёртову деталь, которую он полтора года собирал по крупицам из чужих фотографий и случайных кадров.       Илья жадно облизывал взглядом каждый сантиметр его лица.       У Пети красивый нос не с девичьей переносицей и сглаженной мягкостью, а заметный, мощный, делающий его внешность грубее и старше; острые скулы и угловатые линии челюсти.       Илья опустил взгляд ниже на открытую из-за ворота футболки длинную шею. Кадык дёрнулся. Петя сглотнул. Короткое, едва заметное движение — кожа натянулась и расслабилась, тень под горлом дрогнула. Илья почувствовал, как пересыхает во рту до боли. Он представил, как прижался бы губами к этому кадыку. Не целовать — замереть. Почувствовать, как Петя сглатывает ещё раз, теперь уже под его ртом. Почувствовать движение живой плоти, биение пульса, тепло. Он не знал, позволил бы Петя или оттолкнул. Не знал, дёрнулся бы он назад или, наоборот, откинул голову, открывая горло, подставляясь.       Сама неизвестность была мучительной и сладкой одновременно — как рана, которую всё время бередишь языком, не давая зажить.       — Ребят? — вклинился всё ещё стоящий рядом Шайдоров. — Вы знакомы?       Илья не шевельнулся. Миша смотрел то на одного, то на другого, хмурился, явно чувствовал — что-то происходит, — но не мог понять, что именно. Вздохнул обречённо и решил разрулить неловкость самым прямым способом.       — Ilia, this is Petr Gumennik, — он окинул рукой всё ещё повернутого к Илье Петю.       Петя видел, что Илья его рассматривает, и сам не отводил глаз.       Петя принимал этот тяжёлый, влажный взгляд.       — Петь, это Илья-QuadGod, — Шайдоров намеренно исковеркал свой акцент ещё больше, когда произносил псевдоним Ильи. — Малинин. Собственной персоной.       — Мы знакомы, — вдруг сказал Петя. Его низкий голос, который Илья привык слушать в записях и по телефону, не дрогнул ни на секунду.       Вот оно как.       Если Петя затеял игру, то играть они всё равно будут по правилам Ильи.       — Yeah.       — Что ж, отлично, тогда церемония душестолкновения окончена, — Шайдоров взял телефон с лавки несколькими пальцами, глядя на время. — Время поджимает.       Блять, ну нет. Нет-нет-нет, ну не уходи, Миша, останься, не сейчас…       Шайдоров схватил в охапку свои вещи и метнулся к выходу из раздевалки. Петя отвёл глаза и отошёл к своему шкафчику — слава богу, расположенному далеко от Ильи. Их практически разделяла стена.       Тот Петя, с которым он разговаривал часами, подпустил к себе чуть ближе, чем должен был, а потом ещё чуть ближе; тот Петя, которого он невыносимо хотел целовать, но не допускал даже мысли о каком-то будущем, связанном с ним, только что стоял в трёх метрах от Ильи. Это пьяный бред, это галлюцинация или мираж, не иначе. Илья не мог так легко поверить в эту реальность.       Вот, значит, с кем он в одной группе на эту тренировку.       Илья принялся натягивать и шнуровать коньки как можно быстрее.       — Ты всегда так смотришь? — вдруг раздалось над ухом.       Илья едва заметно вздрогнул и поднял голову. Пальцы, запутанные в жёлтых шнурках, замерли. Петя стоял рядом — когда он успел подойти, Илья не заметил. Он вообще ничего не заметил за последние несколько секунд, кроме того, что дышать почему-то стало тяжелее. Петя смотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то, чего Илья не мог прочитать. Это не было похоже ни на явную враждебность, ни на насмешку. Что-то среднее — выжидательное. Как будто Петя тоже ждал и тоже не знал, что делать. Тоже боялся — или не боялся, — но не показывал.       Илья смотрел на него и не мог заставить себя ответить. Пальцы всё ещё держали шнурок, и он чувствовал, как тот впивается в кожу. Тишина растянулась на несколько секунд — долгих, как весь этот день. А потом он всё-таки разжал пальцы и отпустил шнурок. Эглет звонко стукнулся об кафель. Илья выпрямился и сказал так ровно, как смог, как будто ничего не происходило и сердце не падало в пятки.       — How?       — Как на врага, — невозмутимо отрезал Петя.       Илья даже не сразу сообразил, как на такое заявление можно ответить. Он склонил голову вбок, глядя на Петю снизу вверх.       — And how do you look at me?       — Я спросил первый.       — I didn't answer.       Илья снова склонился над шнурками, пытаясь привести в норму все параметры сразу: и давление, и пульс, и уровень кортизола. Боковым зрением увидел лишь удаляющегося Петю.

***

      Когда Илья откинул чехлы на бортик и ступил на лёд, разрезая лезвиями свежезалитую поверхность, Петя уже был там. Его взгляд сразу же зацепился за высокую фигуру на другом конце арены — трудно было этого избежать, а Илья и не пытался. Ему хотелось больше смотреть на Петю, жадно поглощать его глазами без остановки, впечатывать в сетчатку изображение намертво.       Петя стоял у дальнего бортика и разговаривал с тренером, чуть ли не складываясь пополам, чтобы компенсировать разницу в росте и услышать, что та говорит. Руки гуляли по одежде, вечно расправляя создающиеся и создающиеся складки, видимо, не зная, куда деться. Илья рассматривал то, как его позвоночник изгибается плавной дугой, а футболка натягивается на спине, и не знал, что чувствовал.       Петя оттолкнулся от бортика и поехал по дуге. Лезвие вгрызалось в лёд, оставляя за собой чистую линию, и — боже — даже такие мелочи почему-то заставляли Илью судорожно задержать дыхание, едва не запнувшись о собственные ноги. Коньки слушались Петю идеально, как продолжения его тела, и смотреть на это было физически приятно. Было в этом определённое эстетическое удовольствие.       Илья думал о том, что Петя, наверное, не знает, как он выглядит со стороны, когда двигается, и что его движения заставляют других замирать от того особенного трепета, который бывает, когда видишь что-то действительно красивое. И от этого было немного больно. Потому что Петя заслуживал знать. Заслуживал, чтобы ему говорили об этом — каждый день, каждую минуту, — а Илья не говорил. И, наверное, уже не скажет. Потому что не умел. Потому что боялся. Потому что между ними было полтора года молчания, и это молчание стало привычкой, второй кожей, от которой не избавиться.       Илья не смог бы объяснить, зачем Петя заходит на риттбергер именно сейчас — не в прогоне, не по команде тренера, а просто так, между элементами, как будто тело само захотело и сделало. Может быть, мышцы попросили — тело иногда просит прыгнуть без причины, просто потому что привыкло и хочет напомнить себе, что оно ещё способно взлететь. А может — и от этой мысли у Ильи внутри всё сжалось, — может, была причина. Может, Петя знал, что он смотрит.       Петя зашёл с короткого разбега.       Риттбергер. Из всех прыжков именно этот.       Илья почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не от красоты элемента, не от технической чистоты (хотя от них, несомненно, тоже), а от памяти, работающей не линейно и не последовательно. Вспышками, обрывками, которые врезаются в сознание острее любого лезвия. Он помнил тот вечер, когда написал Пете комментарий про риттбергер. Может быть, его ещё даже возможно найти под тем видео.       Илье болезненно хотелось считать, что риттбергер стал их кодом. Чем-то таким, что заставляет их думать друг о друге одновременно.       У Ильи перехватило дыхание. Буквально. Он попытался вдохнуть — и не смог. Воздух застрял где-то в горле, лёгкие сжались и отказывались работать, а он стоял, вцепившись пальцами в бортик, и смотрел так, как смотрят на что-то невероятное — на затмение, на падающую звезду, на чудо, которое нельзя объяснить, но можно только принять. Это было красиво на каком-то другом уровне, на том, где заканчиваются баллы и начинается искусство. Где движение перестаёт быть спортом и становится поэзией. Где человек превращается в музыку.       Илья видел сотни риттбергеров за свою карьеру — он сам прыгал их тысячи раз. Но этот был другим, потому что был не для судей и не для протокола. Этот был для него.       Петя приземлился без малейшей помарки — лезвие вошло в лёд с тихим хрустом, — и выехал, не оглядываясь, а потом сразу, без паузы, поднял голову.       Их взгляды встретились снова.       Это длилось долю секунды — не больше, — но Илья почувствовал это как разряд тока. Не метафорически — физически. По позвоночнику прошла волна, от затылка вниз, в плечи, в грудную клетку, в кончики пальцев, которые всё ещё сжимали бортик. Внутри всё сжалось, а потом разжалось, и по телу разлился почти невыносимый жар. Петя смотрел прямо на него, и в этом взгляде не было ни вызова, ни вопроса. Не было холода. Не было обиды — хотя имел право. Было что-то другое, от чего у Ильи внутри всё перевернулось и встало на место одновременно.       Это был их риттбергер, с которого всё началось. И Петя прыгнул его здесь, сейчас, перед Ильей — не потому что так требовала программа, а потому что хотел. Для него. И теперь открыто смотрел — в этом взгляде не было ни слова, но Илья услышал его так ясно, как будто Петя стоял рядом и говорил ему в самое ухо, что тоже всё помнит.       Илья не отвёл взгляд и даже не моргнул.       Нужно поделать хотя бы что-то толковое, а не просто так «отрабатывать дорожку шагов», которую тело выполняло без вмешательства сознания, и беспардонно пялиться на Петю, ещё и под объективами камер.

***

      Илья сидел на скамейке в зоне ожидания, и мир вокруг него сузился до размеров узкого коридора, который вёл на лёд. Не то чтобы он нервничал — нет, нервничал он редко, почти никогда, — но что-то в груди сидело. Тяжесть. Не страх — страх он забыл где-то в детстве, когда впервые вышёл на соревновательный лёд и понял, что бояться некогда, надо прыгать, — а ответственность, имеющая вкус металла на языке и вес, давящий на плечи.       На нём сейчас была вся команда.       Эмбер, которая откатала свою короткую с, как оказалось, температурой, и не сказала ни слова, просто вышла и сделала, а потом сидела в кисс-энд-крае с красными глазами и улыбалась в камеру. Алиса, которая собрала все свои нервы в кулак и выдала чистый прокат, хотя он видел — сам видел, своими глазами, — как у неё дрожали руки на разминке, как она сжимала и разжимала пальцы, пытаясь унять тремор. Мэдисон и Эван, которые вытащили ритм-танец на зубах, когда казалось, что всё идёт не так и баллы утекают как вода сквозь пальцы. Все они пахали весь турнир, все они выложились до донышка, все они сделали свою работу. Теперь была его очередь.       Если он упадёт — упадут они. Их баллы, их усилия, их бессонные ночи — всё это пойдёт прахом, потому что командное золото решается здесь и сейчас, в его прыжках. Определяется его выездами и вращениями.       Если сделает — поднимет всех. Если нет — подведёт всех.       И он не имел права на «если нет». Не имел права даже думать об этом — и всё равно думал, прокручивал в голове, как зацикленную плёнку, и от этого тяжесть в груди становилась только гуще.       Он закрыл глаза. Выдохнул. Почувствовал, как пульс — до этого колотившийся где-то в горле, быстрый, птичий, — начинает выравниваться. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но теперь это был не панический ритм, а предстартовый, который он знал и умел использовать. Кровь бежала по венам, разнося кислород к мышцам, и мышцы отзывались — не напряжением, а готовностью.       Никаких лишних мыслей. Чисто отпрыгать. Держать центровку. Забрать командное золото.       Он повторял это про себя, как мантру, и мантра работала — тяжесть в груди никуда не ушла, но стала терпимой. Привычной. Такой, с какой можно жить.       Диктор объявил его имя. Трибуны взревели многослойным гулом из криков, аплодисментов, свиста, топота ног и других посторонних звуков. Илья поднялся со скамейки и поехал к выходу на лёд. Отец что-то сказал ему в спину — кажется, «соберись», кажется, «покажи им», — но он не обернулся.       Лезвия коснулись льда — и мир перестал существовать.       Это было каждый раз одно и то же чувство, и каждый раз оно заставало его врасплох. Как будто кто-то выключал звук, и всё, что было до этого — шум, лица, голоса, тяжесть в груди, — оставалось там, за бортиком, а здесь, на льду, была только тишина. Не настоящая — трибуны всё ещё ревели, музыка ещё не началась, — но внутренняя, отсекающая всё лишнее.       Илья машинально улыбался, махал трибунам, кивал судьям — выполнял все традиционные ритуалы, не требующие особого осмысления. Хорошо, когда идёт из души и ты можешь себе позволить искренность. Илья сейчас не мог.       Лёд. Дуга. Разгон. Прыжок. Приземление. Дальше. Не думать. Не чувствовать. Делать.       Илья встал в центр катка в начальную позу, скрыв своими же руками от своих глаз внешний мир.       Музыка ещё не началась, и в этой секундной тишине он слышал собственное сердцебиение. Глухое, размеренное, оно отдавалось не в груди даже — в горле, в висках, в кончиках пальцев. Мышцы были напряжены, как натянутая тетива за секунду до выстрела. Ладони вспотели — он чувствовал это, сжимая и разжимая кулаки, — но это было нормально.       Илья опустил веки.       И музыка началась. Вернее, пока не музыка — пошла запись его собственного голоса, но он ощущался чужим, звучал как из толщи воды. Илья не воспринимал слова, произносимые им же, головой, не думал о них — вообще ни о чём не думал, потому что если он позволит себе прожить эту программу — сойдёт с ума раньше времени и сорвётся на первом прыжке. Такого допустить нельзя.       Первые ноты ударили по нервам, и тело отозвалось раньше, чем голова успела отдать команду. Илья двигался, не соображая. Не было времени на мысли, на сомнения, на страх. Было только движение, отработанное до автоматизма. Тело помнило каждую дугу, каждый поворот, каждый переход.       Четверной флип. Заход с подсечки и мощный отрыв. Четыре оборота — группировка плотная, без малейшего разъезда. Приземление — лезвие вошло в лёд мягко, правильно, чисто. Он почувствовал это не умом — телом.       Есть. Один.       Тройной аксель. В воздухе — доли секунды, но они тянутся вечно. Он чувствовал, как тело скручивается в тугой узел, как мышцы работают идеально, как воздух свистит в ушах. Приземление — чисто.       Два.       Четверной лутц без передышки. Звонкий отрыв. Вращение. Приземление. Выезд. Всё по плану. Всё так, как он репетировал десятки раз.       Три. Половина. Не расслабляйся. Самое сложное впереди.       Усталость ещё не пришла, но он чувствовал — она поджидает где-то рядом. Тело пока что слушалось, а лёд держал, всё шло по плану, но вторая половина программы всегда была тяжелее.       Второй четверной лутц. С первых долгих метров разбега он почувствовал — что-то не так. Ноги загудели страшно. Не заболели — именно загудели, как гудят провода под высоким напряжением. Усталость накатывала волной: сначала в бёдрах, потом в икрах, потом в пояснице. Мышцы становились чуть тяжелее, чем нужно. Концентрация начала плыть — не ушла совсем, но сместилась, как смещается центровка на вращении, когда теряешь ось.       Не сейчас. Не здесь. Держи.       Разгон. Отрыв. Группировка.       Илья был в воздухе — и уже в воздухе понял: перекрутил. Ось ушла — совсем чуть-чуть, на какой-то градус, — но этого хватило, чтобы гравитация потянула вниз раньше времени. Лезвие врезалось в лёд под неправильным углом — и он рухнул.       Плечо коснулось льда. Холод прошёл через ткань костюма мгновенной обидой. Тупой, короткий укол. Блять. Не страх и не паника, просто злость на себя, за то, что дал слабину, за то, что не удержал ось, за то, что подвёл. Но злость длилась долю секунды — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы вскочить.       Вставай. Немедленно. Не думай. Не смотри. Вставай.       Илья вскочил на ноги немедленно, не отряхнулся от ледяной крошки и подавно — времени мало. Адреналин залил тело, смывая усталость, как вода смывает пыль. Сердце колотилось в горле. Дыхание сбилось, но он не позволял себе замедлиться. Падение — не конец. Минус баллы, но не минус всё. Есть шанс.       Добивай. Ещё не всё.       Четверной тулуп. Короткий разбег — не было времени на долгий, не было сил, — но сделал. Чисто. Тройной флип — чисто. Мышцы горели. Дыхание сбивалось, он хватал воздух ртом рвано, глубоко, через силу, но не позволял себе замедлиться. Каждое приземление отдавалось в бёдрах, каждая дуга требовала колоссальных усилий, которых уже почти не было.       Ещё один. Держи ось. Не вали корпус. Чисто. Есть.       Четверной сальхов. Заходил на него, уже не чувствуя ног — только зная, что они есть, что они работают, что они ещё ему принадлежат. Отрыв. Вращение. Приземление — лезвие вошло в лёд, и он чуть не упал снова, но удержался. Тройной аксель. Разгон. Отрыв. Приземление. Чисто.       Последний рывок. Держись.       Сальто.       Для Ильи сальто — не элемент, а вызов или послание. Испытание себя. Он шёл на него, и ноги гудели так, что он почти не чувствовал лёд под лезвием. Тело кричало «не могу» — но он мог. Он всегда мог. Это было то, что он делал лучше всех. То, ради чего зрители пришли. То, ради чего он сам пришёл.       Оттолкнулся и перевернулся в воздухе. Мир перевернулся вместе с ним: прожекторы, трибуны, табло, лица — всё смешалось в одну полосу. Приземлился на одну ногу — лезвие вошло в лёд мягко, правильно, чисто.       Даже не улыбнулся. Не было сил. Просто поехал дальше.       Финальное вращение. Мир сужался до одной точки. Музыка ещё звучала, но уже не имела значения. Важно было только одно: дожить. Лёд уходил из-под лезвия — он чувствовал это, чувствовал, как центровка держится чудом, на одном дыхании, на одной силе воли. Мышцы кричали. Лёгкие горели.       Голос отца звучал в голове:       Держи. Держи. Держи.       Финальная поза.       Сердце в горле. Воздух из лёгких выходил резко, со свистом. Тишина — на секунду. Потом — взрыв. Трибуны орали так, что задрожал лёд.       Он ничего не чувствовал. Пустоту. Всё, что было, он оставил там — на льду.       Сделал. Всё. Даже с падением — сделал.       Кисс-энд-край. Мир возвращался — сначала звуками, потом лицами, потом ощущениями. Отец с бутылкой воды. Эмбер, теребящая куртку. Мэдисон с идеально прямой спиной. Боль в бёдрах. Жжение в лёгких. Холод испарины на лбу.       Табло. Цифры бежали, складывались, замирали.

200.03.

      Он выдохнул — просто воздух вышел сам, как будто кто-то нажал кнопку. Плечи опустились.       Первое место — сборная США.       Эмбер плакала открыто, не скрывая, слёзы текли по щекам, и она смеялась сквозь них. Алиса широко улыбалась, и её глаза блестели самым детским, искренним и неподдельным. Мэдисон обнимала Эвана так, будто они только что выиграли не турнир, а всю жизнь. Крики. Хлопки. Флаг.       Илья сидел и не двигался, только улыбался уголками губ. Он не чувствовал радости, ощущал только небольшое облегчение, так как тяжесть уходила — не вся, но та, что держала его там, на льду, и не давала упасть духом. Она уходила медленно, неохотно, а на её месте оставалась пустота. Приятная.       Рафаэль Владимирович хлопнул Илью по плечу. Лицо его оставалось спокойным и даже безмятежным, но в глазах что-то светилось, и Илья кивнул ему в ответ.       Уже стоя на пьедестале и пожимая руки, тяжелая золотая медаль легла на грудь. Холод просачивался даже через куртку сборной. Илья не смог не улыбаться. Это происходило против его воли, тело не спрашивали разрешения. Он взял её в руку всего на секунду.       А потом гимн, флаг, звёзды и полосы. Мысль о том, что теперь он — Олимпийский чемпион, пришла и тут же погасла, как искра. Слишком большая и громкая для этого момента. Илья пока не мог вместить в свою черепную коробку осознание этого факта.

***

      Илья вышел в микст-зону — и сразу защёлкали камеры. Этот звук он знал так же хорошо, как хруст льда под лезвием: сухой и быстрый. Будто десятки маленьких затворов одновременно открывались и закрывались, пропуская через себя его изображение. Вспышки били в глаза — он не щурился, привык за годы, — и лицо оставалось таким же спокойным и доброжелательным, но внутри — внутри была пустота. Илья отдал всё, что имел, и теперь оставалось только стоять и ждать, пока тело вернётся в нормальный режим. Микрофоны протянулись к нему со всех сторон — чёрные, с логотипами телекомпаний, — и он остановился. Не потому что хотел. Потому что надо.       Ноги болели. Не так, как после тренировки, — хуже. После проката всегда хуже: адреналин уходил, оставляя после себя тупую, ноющую боль в бёдрах, в икрах, в пояснице. Илья чувствовал, как каждое движение отдаётся где-то глубоко в мышцах — не остро, не резко, а именно тупо, как будто кто-то налил в ноги свинец. Хотелось спать. Хотелось есть — в последний раз он ел перед прокатом, и то что-то лёгкое, батончик мюсли, который даже не запомнился на вкус. Хотелось сесть на что-нибудь мягкое и не вставать ближайшие несколько часов. Но сначала — это.       Микст-зона. Вопросы. Камеры. Надо отдать. Он всегда отдавал. Даже когда не хотел. Даже когда сил не было. Потому что это тоже часть работы. Лицо сборной. Главная надежда. Олимпийский чемпион — теперь уже официально, теперь уже с медалью, которая всё ещё висела на шее и оттягивала ткань костюма.       Быстрее бы. Спать. Есть. Спать.       Он встал перед камерами. Первая журналистка — высокая, с короткой стрижкой, микрофон с павлином — выдвинулась вперёд:       — Ilia, you fell on the second Lutz but then got up and nailed every single jump after that. What was going through your head in that moment?       Он посмотрел на неё, и на секунду в голове мелькнула картинка: лёд, приближающийся слишком быстро, плечо касается холодной поверхности, и в этот момент — даже не мысль, а чистое, концентрированное «блять». Но говорить это вслух было…       Его всегда спрашивали о падениях — так, как будто они были чем-то особенным, чем-то, что требовало объяснений. Но для него падение было просто падением. Неприятной частью проката. Ты упал — ты встал. Что тут объяснять?       Говорить было тяжело. Каждое слово шло через силу, потому что рот не слушался, язык заплетался, и дыхание ещё не восстановилось до конца. Он чувствовал, как воздух всё ещё выходит из лёгких рвано, с задержкой, как будто организм забыл, как дышать ровно. Голос звучал ниже обычного — так всегда бывало после проката.       — Nothing. Get up. Keep going. You don't have time to think. You just do it.       — No frustration? No anger at yourself?       Он чуть повёл плечом — едва заметно, но камера поймала. Илья знал, что она поймает. Знал, что этот жест потом разберут в соцсетях, припишут ему какое-нибудь значение, которого в нём не было. А значение было простое: он устал. Устал настолько, что даже на раздражение не хватало энергии. Но говорить «я устал» было нельзя. Не потому что запрещал кто-то — потому что он сам не позволял себе.       — I can be angry later. Right now — work.       Журналистка кивнула и отступила. Илья проводил её взглядом чисто машинально и перевёл внимание на следующего. Мужчина в очках, с лёгким французским акцентом. Этот был постарше, опытнее — Илья помнил его по прошлым турнирам, — и вопросы он задавал иначе: не про эмоции, а про стратегию.       — The backflip. It's your signature move, and you did it again tonight. Was it planned from the start, or did you decide in the moment?       Илья перевёл взгляд на него, и внутри что-то чуть потеплело. Не от вопроса — от того, что стояло за вопросом. Сальто. Его коронка. Он делал его уже второй раз на этой Олимпиаде — в короткой программе оно тоже было, и тогда трибуны ахнули точно так же, как сегодня. Но каждый раз это ощущалось как первый.       — It's always planned. But the final call happens on the ice. If the legs are there, if the ice is right — I do it. If not — I don't.       — Were the legs there today?       — Barely. But enough.       Он не стал добавлять, что ноги уже на втором лутце начали гудеть, а к сальто гудели так, что он почти не чувствовал лёд под лезвием. Решение делать сальто пришло за долю секунды до захода — и это было не рациональное решение, а вредный голос в голове, подсказывающий, что он может куда больше, если не станет себя жалеть.       Третья журналистка была, кажется, из японской прессы. Акцент сильный, но слова выговаривала тщательно, как будто репетировала перед зеркалом. Илья заметил это и почувствовал что-то вроде уважения к ней. К тому, что она старалась. К тому, что ей, наверное, было так же трудно задавать этот вопрос, как ему — отвечать.       — This gold is for the team. But you are the one who skated last. The one who had to deliver. Do you feel like the leader of this team?       Илья задумался не для вида, а по-настоящему. Пауза затянулась на пару секунд. Он не спешил. Вопрос был сложнее, чем казался, — сложнее, чем, может быть, она сама предполагала. Лидер. Он никогда не называл себя так, потому что это слово было чужим, неудобным, как костюм с чужого плеча. Лидер — это тот, кто говорит речи в раздевалке перед стартом, хлопает по плечу, зажигает команду, находит слова, когда все молчат. Он так не умел. Он умел только выходить на лёд и делать свою работу. Прыгать. Приземляться. Не падать — или падать и вставать. Это было всё, что он мог дать команде. И он дал.       — I don't think about it like that. Leader is not the one who goes last. Leader is the one who stays. Who watches every skate. Who claps for everyone. Ember did that. Alysa did that. I just... jumped.       — But they were watching you. And you knew it.       Он поднял голову и посмотрел прямо на неё. Взгляд стал чуть острее. Она попала в точку, сама того, может быть, не зная.       — Yes. I knew. And I didn't want to let them down.       Последовал другой журналист, и Илья перестал угадывать, из какой страны.       — You looked exhausted after the skate. Was it the hardest program of your career?       Илья чуть не усмехнулся над собой. Измотанным. Это было мягко сказано. Он чувствовал себя так, как будто из него вынули все кости, оставив только мышцы, и те дрожали от перенапряжения. После финальной позы он едва стоял на ногах, и только многолетняя привычка заставила его удержать спину прямой, а лицо спокойным.       — Today? Maybe. Not because of the jumps. Because of the weight. The team was on my shoulders. That weight is different. It's heavier.       — Is it harder than the individual pressure?       — It's different. Individual — it's just me. If I fall, I fall alone. Today — if I fall, they fall with me. I didn't want that.       — You've already made history with the backflip at these Games. Now you have team gold. What's left for the individual event?       Илья помедлил.       — Everything.       — Can you elaborate?       — I came here for two golds. I have one. I want the second.       Последний вопрос — NBC снова, та же журналистка, которая задавала первый.       — Ilia, what's the first thing you're going to do when you get back to the village?       Он на секунду задумался, и вдруг уголки его губ дрогнули тенью улыбки.       — Eat. Then sleep. Maybe call my cats.       — You have cats?       — Two. Misty and Miu-Miu. When I bring gold medals home, I first hang them around the necks of them.       Журналисты негромко рассмеялись, и этот смех был не над ним, а с ним. Илья почувствовал это и не стал одёргивать. В кои-то веки атмосфера стала чуть теплее, чуть человечнее, и он позволил себе эту теплоту — на секунду, не больше.       Илья кивнул, поблагодарил за интервью, развернулся и пошёл к выходу из микст-зоны. Камеры ещё щёлкали за спиной. Кто-то из журналистов, кажется, хотел задать ещё вопрос — он услышал своё имя, произнесённое с вопросительной интонацией, — но не обернулся. Сделал вид, что не услышал, потому что ноги болели адски, глаза слипались. Медаль всё ещё висела на шее, тяжёлая и холодная, и он чувствовал её вес при каждом шаге как подтверждение и доказательство. Как то, что всё было не зря.       Спать. Есть. Спать. Завтра — новый день.

***

      Илья зашёл в номер и не включил свет. Рука потянулась к выключателю по привычке, замерла на полпути и упала обратно — он даже не заметил, как это произошло. Темнота была густой, почти осязаемой, такой, в какой можно спрятаться, и он спрятался. За окном горели огни Милана, но они не пробивались сквозь плотные шторы, только тонкая полоска света по краю карниза напоминала, что где-то там ещё есть жизнь. Кто-то сейчас праздновал, кто-то смеялся, кто-то обнимал друзей и поднимал бокалы за олимпийское золото. А он был здесь. И это было правильно, потому что он сам так хотел. Сам не захотел отмечать победу в ресторане или клубе. Сил не было.       Он сел на кровать не раздеваясь, даже не сняв кроссовки. Медаль всё ещё висела на шее, и её он не снял тоже. Её — тем более.       Пальцы сами потянулись к медали: скользкий металл, выпуклые буквы, край чуть шероховатый там, где гравировка. Олимпийское золото. Командное. Первое. Вес в ладони был подтверждением того, что он смог, прошёл через весь ад последних двух лет и не подвёл свою сборную в самый ответственный момент. Приятно. Но радоваться пока было рано. Можно будет, когда заберёт второе — личное.       Потом он откинулся назад — просто отпустил тело и позволил ему упасть на кровать спиной, раскинув руки. Костюм мялся, давил в плечах, но сил снять его не было, хотя запах пота и ощущение прилипшей к коже ткани Илье не очень нравились.       Тело гудело. Мышцы — от плеч до икр — ныли, тянули, напоминали о каждом прыжке. О четверном флипе, который вошёл в лёд мягко и чисто. О втором лутце, который не вошёл — и плечо до сих пор помнило мгновенный холод льда. О сальто, после которого он приземлился на одну ногу и на секунду замер, не веря, что получилось. Сердце билось ровно, но не спокойно — устало.       Надо бы в душ. Снять костюм. Почистить зубы. Надо бы поесть — он так и не поел после проката, только выпил воды в микст-зоне, и желудок сейчас напоминал о себе глухим, тянущим чувством. Надо бы ответить Шайдорову, который прислал «Поздравляю, олимпийский чемпион» и, наверное, ждал ответа. Надо бы позвонить отцу — тот наверняка уже разобрал программу по элементам и приготовил список замечаний, и лучше узнать их сейчас, чем утром перед тренировкой. Надо бы.       Тело требовало какой-то разрядки, чтобы все мышцы, скрученные в тугой жгут после проката, разом напряглись до дрожи, а потом расслаблялись не медленно, а одним мощным спазмом, который вышибает всё напряжение разом. Чтобы довести себя до пика, до той точки, за которой наступает темнота, и провалиться в неё, как проваливаешься в сон после десяти часов на льду.       Ты отдал всё на льду — теперь дай что-то себе. Простое. Механическое. Без лиц. Без имён. Без продолжения. Физика. Химия. Тела, которые встречаются на час и расходятся навсегда, не оставляя после себя ничего, кроме запаха на простынях и приятной усталости в мышцах. Старый сценарий, проверенный и отработанный до автоматизма.       Мысль пришла привычно: пойти найти кого-нибудь. Девушку. Парня. Не важно какую или какого, дело вообще не в красивых глазках и аккуратных губках бантиком: главное — тело, которое поможет вырубить мозг на час.       Он уже почти встал — мышцы напряглись, готовые поднять тело с кровати, — почти потянулся к телефону, чтобы написать кому-то из знакомых в деревне, кто мог бы знать, где сегодня собираются.       И не встал.       Вместо привычных смазанных лиц — тех, что стираются из памяти раньше, чем ты успеваешь запомнить имя, — перед глазами встал опять его образ.       Высокая фигура в чёрном рашгарде. Влажные волосы, собранные в низкий хвост. Прямая спина. Уверенные пальцы, расшнуровывающие коньки. Риттбергер через весь каток и тот взгляд, пробивший его насквозь.       Мысль о Пете пришла не впервые за день — она была там всё это время, на заднем плане, как фоновая музыка, которую не выключают, потому что она уже стала частью интерьера. Но сейчас, в темноте, в тишине, когда тело требовало разрядки, а мозг предлагал старый проверенный маршрут, — сейчас она вышла на передний план и заняла всё пространство.       Привычное желание — найти, потрахаться, забыть, — натолкнулось на эту мысль и погасло, как свеча, которую накрыли стеклянным колпаком: ещё секунду назад горела — и вот уже нет. Он никогда не оценивал свои желания в категориях «нельзя» или «стыдно». Мораль была где-то в другой части мозга, не в той, которая отвечала за тело. Просто не хотелось. Совсем. Не с ней — с любой из них. Не с кем попало.       Тело, которое минуту назад требовало разрядки, вдруг затихло.       Мысли становились совсем медленными. Потолок расплывался в темноте. Илья не заметил, когда закрыл глаза. Веки стали слишком тяжёлыми, чтобы держать их открытыми, и он позволил им опуститься. Не заснул — провалился в сон, так и не сняв медаль, давящую на грудь.       Ну и пусть. Пусть давит. Пусть напоминает.