Целую вечность целую

      Отец говорил: «не перегружайся». Мама твердила то же самое в сообщениях, только более мягко и заботливо. Даже Рафаэль Владимирович подошёл к Илье после награждения и наказал сделать один выходной перед личным турниром — «чтобы успеть отдохнуть и выйти на лёд свежим и летящим». Илья тогда в эйфории кивнул, улыбнулся, согласился с ним и, может быть, поверил, что действительно так сделает.       Но он не послушался никого.       Илья правда хотел и даже подумал (две минуты максимум), чем можно будет себя развлечь: погулять по Милану, сходить с приглашающими его Эмбер и Алисой в СПА, позвонить Лизе и поинтересоваться, как там Мисти с Миу-Миу, но, проснувшись утром, он понял, что просто не может себе это позволить. Тело, привыкшее к ежедневной нагрузке, к вылизанной за столько времени последовательности действий — подъём, разминка, лёд, зал, — в тишине номера чувствовало себя не отдохнувшим, а потерянным. Как будто кто-то вынул из механизма шестерёнку, и весь механизм замер в недоумении, не понимая, что делать дальше. Илья лежал на кровати, смотрел в потолок, и внутри нарастало что-то похожее на зуд, только ментальный, потому что мозг требовал привычного ритма жизни, а тело не знало, как его восстановить и куда деть запас энергии, который обычно уходил в работу.       Можно было, конечно, забить. Остаться в номере, включить фильм, заказать еду, написать кому-нибудь. Можно было действительно пойти в спа с Эмбер и Алисой — они звали его вчера, когда он стоял в микст-зоне с медалью на шее и думал только о том, как быстрее уйти, мол: «пошли сходим, там бассейны с гидромассажем, нам нужно расслабиться». Он тогда что-то промычал в ответ — не да, не нет, потому что не было сил рационально мыслить — и сбежал в номер. Но сейчас, утром, мысль о спа не вызывала ничего, кроме глухого сопротивления. Лежать в тёплой воде, пока где-то там, на катке, другие уже готовятся к личному турниру? Нет. Это было невозможно. Это было почти предательством — не по отношению к тренерам, не по отношению к отцу, а по отношению к самому себе. К тому ритму, который он выстраивал годами и который держал его на плаву даже тогда, когда всё остальное рушилось.       Илья сел на кровати. Ноги сами спустились на пол. Руки сами потянулись к сумке, которая стояла у шкафа и ждала его, и он начал одеваться. Не думал — делал. Майка, тренировочные штаны, кроссовки. Бутылка с водой в большой карман и туда же полотенце. Всё как обычно, как по списку, но сегодня в его действиях не было ни цели, ни задачи. Хотелось просто двигаться, не приходя ни к какой точке. Разогнать кровь, напомнить телу, что оно ещё работает, слушается и способно на что-то, кроме как лежать и думать о том, о чём думать не следовало.       О том, как Петя внезапно подошёл к нему в раздевалке и упорно смотрел на него сверху вниз, спрашивая: «Ты всегда так смотришь?». О том, как ушёл, не дождавшись ответа. О том, что завтра они выйдут на один лёд, и это будет уже не командный турнир, не разминка, не случайная встреча в коридоре. Это будет личное. Сначала первый — Петя, потому что он без рейтинга, а потом последний — Илья. Мысль эта сидела где-то на заднем плане — не громкая, но постоянная, как гул вентиляции в раздевалке. И единственный способ от неё избавиться — или хотя бы приглушить — был простым: двигаться. Делать что-то. Не сидеть на месте.       Он вышел из номера и пошёл по коридору. Кроссовки мягко стучали по ковровому покрытию, в наушниках что-то играло — он даже не заметил, что именно, просто включил первый попавшийся плейлист, чтобы не слышать собственных мыслей. Коридор был пустым и длинным, безликим, как и все отельные: стерильным, с одинаковыми дверями по обе стороны, и Илья шёл по нему, глядя прямо перед собой, когда сбоку вдруг раздался знакомый голос:       — Are you seriously wearing a t-shirt that says «QuadGod»?       Шайдоров стоял в дверях своего номера, прислонившись плечом к косяку, и ненавязчиво улыбался одними уголками губ. На его плече висела такая же по фасону спортивная сумка, как у Ильи, но отличающаяся по цвету.       — What's wrong? — Илья обернулся и чуть сбавил шаг.       — It's the most arrogant thing I've ever seen.       Илья остановился и достал из кармана телефон, выключая музыку. Она вдруг резко стала давить не только на уши, но и на мозг, наверное, на таламус и височную долю, мешая воспринимать информацию, сказанную Шайдоровым.       — It's not arrogance, — сказал Илья. — It's a statement of fact.       — A statement of fact is when you say, «I jump quads.» When you wear it on your chest in big letters — that's a manifesto.       — So what? A manifesto — is that bad?       Шайдоров чуть склонил голову набок, всё ещё улыбаясь.       — No. It's just very… you.       Илья не знал, комплимент это или нет, и, честно говоря, ему было всё равно. Было бы ещё более всё равно, если бы Шайдоров осуждал, а Шайдоров этого не делал — он просто замечал. Это было одно из тех качеств, за которые Илья его, возможно, уважал. Шайдоров не пытался перекроить людей — даже очень странных — он просто смотрел и делал выводы. И, кажется, выводы об Илье его устраивали.       — Are you going to the gym?       — Yeah.       — I'll come with you. If you don't mind.       Илья не ответил сразу. Он смотрел на Шайдорова — на его спокойное лицо, на дурацкие выглядывающие из-под улыбки брекеты, которые поблёскивали под светом ламп, на растрёпанные кудри, и думал, ждал ли тот какого-то ответа. Наверняка да, ведь все ждут ответа, когда спрашивают, но Шайдорова устроит любой, который даст ему Илья. Шайдоров не требовал эмоций, не обязывал становиться душой компании и выжимать из себя драгоценную энергию на бессмысленные разговоры. Почему бы и нет?       — I don't mind, — сказал Илья. — Let's go.       Они двинулись по коридору. Кроссовки мягко застучали сначала в унисон, потом ритм сбился, и каждый пошёл в своём темпе. Илья снова надел наушники, но музыку не включил — просто чтобы не слышать тишины, которая вдруг стала слишком громкой, и не чувствовать себя неловко. Шайдоров шагал рядом, закинув сумку на плечо, и молчал первые несколько секунд — а потом начал говорить.       — I still can't believe I'm walking to the gym with an Olympic champion.       Илья покосился на него. Шайдоров смотрел прямо перед собой, а не на него.       — I'm not an Olympic champion yet.       — You have a gold medal. That makes you an Olympic champion.       — Team gold.       — Still gold. Still Olympic. Still champion.       Илья не стал спорить. Формально Шайдоров был прав — медаль висела на шее вчера, тяжёлая и холодная, и он чувствовал её вес даже сейчас, хотя она осталась в номере на тумбочке. Но внутри ничего не изменилось. Он не чувствовал себя чемпионом. Не чувствовал себя кем-то особенным. Он просто делал свою работу и не мог дать себе вольность обрадоваться промежуточным результатам дольше десяти минут, потому что ещё не всё. Ему ещё предстоит пройти через самое тяжёлое, через самые волнительные и важные прокаты в его карьере: через личный турнир. Да что там «в карьере», вообще во всей жизни.       Все спортсмены идут к Олимпийскому пьедесталу с первого шага на лёд. Если не они сами осознанно, то ведут за руку их родители, не давая сойти с дистанции. Илье выпал шанс, о котором мечтают миллионы — конечно, не волей судьбы, он сам выгрыз его острыми зубами — поучаствовать не только в личном турнире, но и в командном, а значит стать двукратным Олимпийским чемпионом. И Илья не собирался останавливаться даже на «передохнуть».       — Are you going to start asking me for an autograph now? — спросил Илья.       — No. But I might ask you to take a selfie with me in the gym. For stories.       — I'll think about it.       — That's more than I expected.       Они свернули за угол, и Миша вдруг цокнул языком — не раздражённо, а скорее задумчиво.       — My mom is probably watching the broadcast right now and thinking, «Look at my son, walking with Ilia Malinin. He's made it.»       — She's watching us walk down a hallway?       — No, but she can imagine it. She has a very good imagination.       Илья фыркнул почти беззвучно. Он вдруг представил себе Мишину маму — женщину, которую он никогда не видел, но которая теперь, благодаря Мишиным рассказам, существовала в его голове как персонаж с очень конкретными чертами. Она сидела где-то, наверное, в Алматы, на кухне, перед телевизором, и смотрела трансляцию Олимпиады. Не просто смотрела — ждала, когда камера выхватит из толпы её сына. И когда это происходило, она, наверное, звонила всем родственникам: «Видели? Это мой Миша! Он идёт по коридору с самим Малининым!»       В этом было что-то бесконечно трогательное и одновременно забавное — то, как Миша превращал обычную прогулку в зал в событие вселенского масштаба, но вовсе не из глупости — из любви. Из гордости, которая не требовала подтверждения, но всё равно искала его. Илья не мог представить, чтобы его собственный отец так же сидел перед телевизором и звонил кому-то со словами «видели моего сына?». Отец, скорее, записывал бы трансляцию, чтобы потом разобрать по кадрам и указать на ошибки. А Мишина мама — она просто смотрела, гордилась и любила его.       И от этой мысли Илье стало немного теплее, чем обычно.       — There it is.       — What?       — Almost a smile. I'm making progress.       — Don't push it.       Зал оказался огромным — двухэтажное здание с панорамными окнами во всю стену, через которые лился холодный февральский свет. На ресепшене они взяли карточки для шкафчиков, молча переобулись, убрали сумки и двинулись к лестнице на второй этаж — туда, где располагалась кардио-зона. Миша шёл чуть впереди, Илья — за ним, перешагивая через ступеньку, и мысли его были где-то далеко. Вернее — нигде. В пустоте.       Миша толкнул стеклянную дверь плечом и пропустил Илью вперёд. Илья вошёл и еле сдержал себя, чтобы не остолбенеть там же, как в самых клишированных и отвратительных фильмах из жанра романтика, потому что ну не может — просто не может! — судьба быть настолько тривиальной и предсказуемой.       Петя сидел на скамейке у велотренажёров, вполоборота к входу, и слушал Петросян. Та не спеша крутила педали — явно не на результат, а просто чтобы размяться, и что-то говорила, жестикулируя свободной рукой, наклоняясь к нему со своего сиденья. Петя слушал, сложив руки на груди и чуть склонив голову к плечу. На его лице играла мягкая полуулыбка, невероятно тёплая, почти братская. Девушка взмахнула рукой, изображая что-то, и Петя тихо рассмеялся.       Илья продолжал безвольной куклой тащиться за Мишей и заставил себя отвернуться, но глаза всё равно предательски косились в сторону Пети. Он забыл, зачем пришёл. Забыл про дорожку, про кардио, про пресс, про завтрашний прокат, про всё на свете. Потому что Петя сидел на скамейке и смеялся с кем-то другим. С Петросян. Которая, наверное, знала его. Которая была рядом. Которая имела право сидеть с ним на одной скамейке и смешить его так, что он закидывал голову. А Илья — Илья молча удалялся в противоположную сторону, потому что он не знал, имеет ли право вообще смотреть, дышать с ним одним воздухом. Имеет ли право находиться в этом зале, когда Петя здесь, — или это вторжение, нарушение границ, ещё одно преступление в длинном списке того, что он уже совершил.       Миша несильно толкнул его локтем.       — Shall we go to the treadmill?       Илья кивнул. Он пришёл работать, а не пялиться на него.       Отвернись. Отвернись прямо сейчас, пока он не заметил, пока Петросян не заметила, пока никто не заметил, что ты стоишь здесь и смотришь на него, как голодный пёс на кусок мяса.       Илья не имеет права, он сам всё разрушил, сам сказал: «я не знаю, кто ты», сам заблокировал, сам вычеркнул. Он сам, своими руками, разорвал то, что между вами было, — и теперь пусть стоит и смотрит, как Петя смеётся с кем-то другим.       Ты это заслужил. Ты это выбрал. Вот и получай. Вот и захлёбывайся этой тоской — она твоя, ты её вырастил, ты её заслужил.       Илья одёрнул себя, сориентировался в пространстве и заставил ноги идти к беговым дорожкам, а руки нажать кнопку старта. Встал на соседнюю с Мишей дорожку, включил медленный темп — не бег, а быстрая ходьба, — и начал двигаться. Но глаза предавали его снова и снова. Они сами, без приказа, косили влево, туда, где Петя всё ещё сидел на скамейке. И в этот раз Петя не смотрел на Петросян.       Он смотрел прямо на него, в упор, без улыбки, кивка или каких-либо опознавательных знаков — просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Снова что-то, чему он не мог подобрать названия, но что отозвалось где-то глубоко внутри — в том месте, где полтора года была только пустота.       Илья отвёл взгляд первым. Дёрнулся, как от удара током, и, тут же виня себя за слабость, уставился на экран дорожки. Пульс сто тридцать. Для быстрой ходьбы многовато. Но он знал, что пульс подскочил не от ходьбы. Знал — и ничего не мог с этим сделать. Сердце колотилось где-то в горле, гулкое, горячее, и каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в животе.       Петя смотрит. Всё ещё смотрит. Илья чувствовал его взгляд затылком, позвоночником, лопатками — как будто он прожигает в нём дыру. Петя смотрит, и Илья не знает, что это значит. Может, ничего. Может, он просто заметил, что Илья пялится, и теперь гадает, какого чёрта.       Зря Илья отвёл взгляд.       А потом Петя заговорил. Его низкий голос донёсся даже сквозь шум тренажёров, и Илья поймал себя на том, что задерживает дыхание, чтобы услышать каждое слово. Каждый слог. Каждую интонацию.       — Нормальный такой зал. Круто.       Он сказал «круто». Блять. Илья сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и почувствовал, как желваки заходили под кожей. Это слово — простое, дурацкое, домашнее, — резануло по нему острее любого лезвия, потому что он не знал, что Петя так говорит. Не знал его бытового лексикона. Не знал, какие слова он использует, когда расслаблен, когда не позирует для камер, когда он просто Петя. И это слово — такое незначительное — вдруг стало символом всего, что Илья потерял. Всех разговоров, которые у них могли бы быть. Всех моментов, которые он мог бы услышать.       А Петросян знала. Она слышала это слово, наверное, сотни раз — на тренировках, в раздевалках, в автобусах, в самолётах, в очередях за кофе, — и для неё оно было обычным. Фоновым. Само собой разумеющимся. Частью их общего мира, в который Илье не было доступа. И он вдруг остро, до физической боли, осознал эту разницу: есть люди, которые знают Петю, — и есть он, который сам себя лишил этого знания. Который сейчас стоит на беговой дорожке и ловит каждое слово, как милостыню, потому что больше ему ничего не остаётся.       У Ильи зубы заскрипели, кажется.       — Лучше, чем DDX? — спросила Петросян.       — Да я его вообще терпеть не могу. Там контингент людей странный и правила.       Илья замер. Не физически — ноги продолжали двигаться по дорожке, — но внутри что-то остановилось. Что это вообще такое? Зал в Питере? Клуб какой-то? Тренажёрный зал, где они тренировались? Он не знал. И не имел права знать. Потому что он — никто. Даже не друг. Даже не знакомый. Он сам так сказал. Сам отрезал. Уже проебал всё, что можно было проебать.       Илья опустил взгляд на свои кроссовки. Чёрная полоса дорожки убегала под ноги, монотонно, ритмично, бесконечно. Он считал шаги — раз, два, три, четыре, пять, — чтобы не думать. Но мысли всё равно пробивались, как вода сквозь трещины в бетоне.       — А что с правилами не так?       — Нельзя помогать другим посетителям зала, за это абонемент аннулируют.       — Правда бред какой-то. Кстати…       — Что?       — Ты прям тренироваться пришёл?       — Нет, я вообще с тобой только за компанию. Может, от балды поделаю что-нибудь. Не хочу напрягаться перед короткой.       — Ну вот я об этом и хотела спросить — не перенапряжёшься ли.       Илья сошёл с дорожки, едва успев выключить её. Ноги ещё гудели, мышцы, разогнанные ритмом, не понимали, почему движение вдруг прекратилось, но он уже не думал о них. Он вообще ни о чём не думал. В голове было пусто и гулко, как в комнате, из которой только что вынесли всю мебель, и только голос Пети всё ещё звучал где-то на периферии — «нельзя помогать другим, за это абонемент аннулируют», — и от этого простого, бытового, совершенно обыденного знания, которое Петя только что выдал Петросян, Илье хотелось то ли ударить по чему-нибудь, то ли просто уйти. Он выбрал второе.       Илья развернулся и пошёл к лестнице, не оглядываясь. Мимо тренажёров, мимо зеркал, мимо чьих-то удивлённых лиц — он не смотрел по сторонам, не проверял, заметил ли его кто-то, не думал о том, как это выглядит со стороны. Просто шёл, потому что если бы он остался там ещё на минуту, он бы не выдержал. То ли подошёл бы к Пете и сказал что-то, о чём потом пожалел. То ли просто стоял бы и смотрел, как Петросян смешит его, как он улыбается ей, как она знает про этот ебучий DDX, а Илья — нет. И то и другое было одинаково невыносимо.       Лестница встретила его холодным светом и гулом вентиляции. Он спускался быстро, перепрыгивая через ступеньку, и звук шагов отражался от бетонных стен, создавая эхо, которое летело впереди него.       Он уже спустился до середины лестницы, когда за спиной раздались шаги — быстрее, чем его собственные, почти бегом. Илья не обернулся. Он узнал, кто это, по звуку шагов.       — Эй, — голос Шайдорова раздался совсем близко. — You can't just stop like that.       Илья не ответил. Продолжал спускаться.       — I'm serious. Your heart rate was at one hundred forty, and then you just jumped off. That's how people pass out.       — I didn't pass out.       — That's not the point. You could have.       Илья наконец остановился — на предпоследней ступеньке, — и обернулся. Шайдоров стоял на две ступеньки выше, чуть запыхавшийся, и смотрел на него почти обеспокоенно. Илья фыркнул и тяжело вздохнул, чуть не закатив глаза.       — You okay?       — Fine.       — You don't look fine.       Илья снова замолчал. Он смотрел на Мишу снизу вверх, задерживая взгляд на его кудряшках, и не понимал, как реагировать на то, что он говорит. Какая ему, блять, разница, как Илья выглядит и чувствует себя? Они не друзья и вряд ли приятели в том смысле, в каком это обычно понимают нормальные люди. Они просто два фигуриста, которые оказались на одной Олимпиаде, в одном коридоре, в одном зале, и Миша почему-то решил, что имеет право спрашивать. Имеет право замечать.       Илья чувствовал, как внутри закипает привычное раздражение, но оно тут же погасло, потому что сил на него не хватало.       — Just got dizzy, — сказал Илья. — Nothing serious.       Шайдоров не поверил. Илья видел это по его лицу — по тому, как чуть дрогнула бровь, как уголок рта дёрнулся и замер, не превратившись ни в улыбку, ни в усмешку. Но он ничего не сказал. Просто кивнул и остался стоять на ступеньке, будто ждал, что Илья добавит что-то ещё. Не дождался. И тогда он сделал то, что делал всегда: принял ответ, который ему дали, и не стал требовать большего.       — You forgot your bottle, — Шайдоров передал ему в руки его же бутылку.       Они спустились на первый этаж вместе, в зону свободных весов — туда, где вдоль стен выстроились гантельные ряды, скамьи и стойки со штангами. Миша уверенно направился к одной из них, поставил бутылку на пол и начал навешивать блины. Илья заметил, что он берёт по десять фунтов с каждой стороны — не больше, чем нужно для разминки, но и не настолько мало, чтобы совсем не чувствовать вес.       — How much?       — Ten each side. Just warming up.       Илья кивнул. Шайдоров встал первым, сделал подход: ровные двенадцать повторений без рывков, с правильным дыханием на каждом подъёме, и опустил штангу обратно на стойку.       Илья засмотрелся сначала на технику, а потом на монотонные движения. Опомнился только когда Шайдоров отступил на шаг, встряхнул руки и кивнул Илье:       — Your turn.       Илья встал на его место. Взялся за гриф — холодный металл привычно лёг в ладони, — и начал подъём. Раз. Два. Три. Мышцы отозвались сразу, хоть и без напряжения. Он считал про себя, но губы сами шевелились в такт. Шайдоров, заметив это, вдруг спросил:       — Do you always count out loud?       — Only when I don't want to lose count.       — And when you do want to lose count?       — Then I don't count at all.       Шайдоров усмехнулся почти беззвучно, но Илья услышал. Он сделал ещё несколько повторений, чувствуя, как кровь разгоняется по телу, как мышцы работают в правильном ритме, и на какое-то мгновение ему стало почти хорошо. Почти спокойно. Зал делал то, что всегда делал: забирал лишние мысли, оставляя только движение. Только вес, который нужно поднять и опустить.       Он уже заканчивал подход — оставалось три повторения, — когда боковым зрением заметил движение у входа в зону свободных весов. Сначала он даже не придал значения: люди постоянно входили и выходили, это был зал, здесь все двигались. Но что-то заставило его скосить глаза влево, и пальцы на грифе сжались сильнее, чем нужно.       Петя и Петросян.       Они спускались по ступенькам в зону свободных весов — Петя чуть впереди, Петросян за ним, — и о чём-то переговаривались. Вернее, Петросян говорила, а Петя слушал, наклонив голову, и на лице его была всё та же расслабленная полуулыбка. Они явно закончили с кардио и теперь переходили к силовым.       И прямо к стойке, где стоял он, шёл Петя, оставив Петросян ждать возле лестницы. Илья понял это с той неизбежностью, с какой понимаешь, что сейчас произойдёт что-то, чего ты не хочешь, но не можешь избежать.       Нет. Нет, только не сюда. В зале полно других стоек. Полно других скамей. Полно других мест. Зачем им именно эта? Зачем им именно сейчас?       Пальцы сжались на грифе ещё сильнее. Илья заставил себя доделать последние повторения — раз, два, три, — и опустил штангу на стойку. Металл звякнул о металл. Он выпрямился, разминая кисти, и в этот момент Петя поднял голову. Их глаза встретились. Снова. Второй раз за день.       И на этот раз Илья не отвёл взгляд.       — Тренируешься две золотые медали поднимать?       Петя на секунду отвлёкся, кивнув Шайдорову.       — You wanna find out? — ответил вопросом на вопрос Илья и тут же добавил, заметив заминку на лице Пети, вероятно, вызванную непониманием. — Test that. Check.       Илья не смог сдержать усмешку.       — Проверить что?       — Depending on what you want.       — Как-нибудь в другой раз.       Петя взял гантель с ближайшей стойки и пошёл к Петросян, которая уже сидела на дальней скамье, уткнувшись в телефон. Илья проводил его взглядом, задержавшись на спине, плечах и чуть влажных волосах, и только когда Петя сел и начал что-то говорить спутнице, понял, что всё это время не дышал. Он рвано выдохнул и в полной мере почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Не как на дорожке, не сто тридцать-сто сорок, конечно, но всё равно гналось за чем-то в тахикардии. Ну и пусть.       — What was that? — голос Шайдорова раздался откуда-то сбоку. Илья повернул голову. Миша стоял, скрестив руки на груди.       — What was what?       — That. With Gumennik. You looked like you were about to either fight him or...       — Or what?       — I don't know. Something else.       Илья взял ледяную бутылку с водой, сделал глоток и поставил её обратно.       — We just talked.       — That wasn't «just talking». That was... something. But no nothing!       Илья не хотел ни врать — не потому что Шайдоров был каким-то особенным, просто настроение не располагало, — ни распинаться и рассказывать долгие истории. Илья вообще рассказывать долгие истории не любил.       — Old history, — сказал он наконец.       — Good history or bad history?       Илья перевёл взгляд туда, где Петя сидел рядом с Петросян и что-то негромко ей говорил, а она, не отрываясь от телефона, кивала в ответ.       — Nevermind.       Илья заставил себя отвернуться. Он снова взялся за гриф, чувствуя холод металла под пальцами, и сделал ещё один подход, уже без счёта — просто чтобы занять руки и дать телу хоть какую-то работу, пока голова отказывалась выполнять прямые обязанности. Штанга поднималась и опускалась, мышцы отзывались привычной тяжестью, но всё это было где-то далеко, на периферии сознания.       Он сделал ещё подход. Потом ещё. Потом перешёл на гантели и продолжал двигаться. Мышцы работали, кровь разгонялась по телу, но мысли всё равно утекали к Пете. Перешёл на пресс — скручивания, планка, подъём ног, — и между подходами вытирал пот со лба тыльной стороной ладони, смотрел в потолок, на светильники, на что угодно, только не в ту сторону. Запрещал себе оборачиваться. Запрещал себе искать Петю глазами. Хватит. Один раз он уже не отвёл взгляд, и это сработало. Петя сказал «как-нибудь в другой раз», и это было не «нет», это было почти приглашение. Но если Илья сейчас снова начнёт пялиться, как голодный пёс, это будет выглядеть так, будто он не может контролировать себя. А он мог. Должен был. Всю жизнь только и делал, что контролировал.       Он вытер лицо полотенцем — ткань пахла кондиционером для белья, — и повернулся к Мише, который как раз закончил свой подход на соседней скамье.       — I'm done. You?       — Me too. Let's go.       Они двинулись через зал к выходу — туда, где на первом этаже располагались раздевалки. Илья шёл первым, обходя тренажёры и людей, и думал о том, что сейчас они заберут сумки из шкафчиков, выйдут из этого чёртова зала, и день наконец закончится. Можно будет вернуться в номер, принять душ, лечь на кровать и смотреть в потолок до тех пор, пока мысли не перестанут крутиться вокруг Пети. Завтра будет лёд — только лёд, только работа, только прыжки. Никаких взглядов, от которых сердце колотится как после четверного акселя. Он почти убедил себя в этом. Почти. Он уже видел мысленно дверь раздевалки, уже представлял, как возьмёт сумку и выйдет на свежий воздух, — когда они проходили мимо зоны силовых тренажёров и он машинально бросил взгляд в сторону.       Петя сидел за тягой верхнего блока.       Илья замер на полушаге, и рука вцепилась в бутылку с такой силой, что побелели костяшки. Он застыл, не в силах сделать ни шагу, потому что то, что он увидел, выбило весь воздух из лёгких. Петя был в простой чёрной футболке с длинным рукавом, но когда он тянул рукоять вниз, ткань натягивалась на спине так плотно, что Илья видел всё. Каждую линию. Каждую мышцу. Как мощно двигаются широчайшие под тканью, как проступают лопатки, острые и чёткие, как крылья, как спина расширяется к плечам и сужается к талии, V-образная, идеально сложенная, и в этом движении было что-то до такой степени завораживающее, что-то настолько интимное, что Илья почувствовал себя вуайеристом — как будто он подсматривал за чем-то, что не предназначалось для его глаз. У Пети была красивая спина. Не просто тренированная — красивая. Такая, к которой хотелось прикоснуться. Провести ладонью вдоль позвоночника, медленно, сверху вниз, чувствуя, как двигаются мышцы под кожей, как напрягаются и расслабляются, как проступает рельеф под пальцами, как тепло тела проходит сквозь ткань. Илья сглотнул. В горле вдруг пересохло, как после долгого проката.       Илья вдруг осознал с новой силой, что Петя — сто восемьдесят четыре сантиметра чистой, выточенной годами работы красоты, и эта высота сейчас, когда он сидел за тренажёром и тянул блок, была видна в каждом движении. В том, как он сжимал рукоять, как пальцы обхватывали металл, и Илья на секунду представил, как эти пальцы могли бы сжимать что-то другое. Его плечо. Его талию. Его запястье. Его горло. Он представил, как широкая спина сужается к талии и уходит под пояс тренировочных штанов — туда, где ткань собиралась в складки и линия позвоночника исчезала под резинкой, и где Илья, если бы мог, задержался бы взглядом гораздо дольше, чем позволяли приличия. Гораздо дольше, чем позволял здравый смысл.       Вены проступили на предплечьях, когда Петя сделал очередное повторение — длинные, извилистые, голубоватые, как реки на карте, они шли от запястий вверх и терялись под рукавом, и Илья вдруг подумал, что хочет провести по ним пальцем. Нет, языком. Почувствовать, как бьётся пульс под кожей.       Он смотрел. Забыл, что стоит в проходе. Забыл, что Миша за спиной. Забыл, что нужно дышать — и лёгкие уже начинали гореть от нехватки кислорода. Петя сделал ещё одно повторение, совсем плавно, без рывка, с идеальной техникой, и Илья вдруг почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой ком.       — Ilia? — осторожный голос Миши раздался откуда-то сбоку. — Are we going, or did you decide to stay?       Илья моргнул, но как только он оторвал взгляд от Пети, на место желанию пришла злость, захлестнувшая его с головой. На Петю — за то, что сидит там, в этой чёртовой футболке, и выглядит так, что у Ильи мозги плавятся, а он даже не подозревает об этом. На себя — за то, что не может отвести взгляд, как подросток в пубертате, который впервые увидел что-то запретное и теперь не знает, куда девать руки. На этот чёртов зал, на этот чёртов день, на эту чёртову Олимпиаду, которая вместо того, чтобы быть вершиной его карьеры, чистым триумфом, превратилась в какой-то бесконечный тест на выдержку, который он, кажется, проваливал с треском.       Завтра прокат. Личный. Не командный, где за спиной вся сборная, где можно упасть и знать, что тебя подстрахуют, что кто-то ещё наберёт баллы, что золото всё равно может быть вашим. Только он. И если он выйдет на лёд с этим мусором в голове — он провалится. Упадёт — не в переносном смысле, в прямом, — и проиграет. Всё, к чему он шёл всю жизнь. Всё, ради чего он пахал на тренировках до седьмого пота. Всё, ради чего он говорил себе «не отвлекайся» и вырезал из своей жизни всех, кто подходил слишком близко. Вырезал из своей жизни одного человека. Он не мог этого допустить. Не имел права. Слишком многое стояло на кону — золото, титул, отец, который смотрит каждое его движение и записывает ошибки в свою чёртову таблицу, Рафаэль Владимирович, который верил в него больше, чем кто-либо, мама, которая не будет смотреть трансляцию, чтобы не схлопотать инфаркт миокарда.       С этим надо разобраться. Не откладывать. Не бежать. Не делать вид, что ничего не происходит — как он делал последние полтора года. Если он завтра выйдет на лёд с этим — он проиграет. А проигрывать он не умел. Не привык. Не позволит.       — Let's go, — бросил он Мише и пошёл к раздевалке быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь.

***

      Илья зашёл в номер и бросил сумку у двери. Она упала на бок с глухим стуком, и он не стал её поднимать. Зачем? Всё равно завтра тащиться с ней на арену, снова разминаться, снова делать вид, что всё в порядке. Хотя, конечно, надо бы достать вещи, раскидать по местам, помыть бутылку… Не раздеваясь, не сняв кроссовки (хотя Рафаэль Владимирович, если бы увидел, точно что-нибудь сказал бы про грязь на ковре), он прошёл к кровати и рухнул на неё спиной, раскинув руки.       Всё было на своих местах: лампа, стол, белый потолок, он сам — распятый на кровати, как будто его пригвоздили к матрасу. Кроме него самого. Того Ильи, который ещё вчера стоял на пьедестале с медалью на шее и чувствовал только пустоту. Теперь в этой пустоте что-то жило, что-то шевелилось, дышало, требовало внимания, и у этого чего-то было лицо. Лицо Пети.       Илья раз за разом прокручивал в мыслях момент, как Петя стоял в двух шагах, у штанги, и говорил: «Тренируешься две золотые медали поднимать?». Потом как он сидел за тягой верхнего блока, и футболка натягивалась на спине, и широчайшие двигались под тканью. Потом как он смотрел на это, не отводя глаз, и в этом взгляде было что-то, чему Илья не может подобрать названия. И эта невозможность назвать бесила его больше всего. Он привык всё раскладывать по полочкам: работа, отдых, тренировка, сон, прыжки, баллы, протоколы, элементы. У всего было имя. У всего была категория. А Петя не раскладывался. Петя торчал отовсюду, как гвоздь, который нельзя ни вытащить, ни забить глубже. Крутишься — больно. Не крутишься — тоже больно. И непонятно, какая боль хуже.       Илья перевернулся на бок. Стало только хуже: теперь он видел не потолок, а стену, и на ней не было даже трещины, за которую можно зацепиться взглядом. Гладкая белая поверхность, безликая, как больничная палата. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку — вдохнул запах ткани, кондиционера для белья, чего-то ещё, — но и там был Петя. Петя был везде. В зале, в раздевалке, на дорожке, в голове, под кожей, в крови, которая сейчас бежала по венам слишком быстро. Он глухо застонал и резко сел.       Хватит. Хватит лежать и прокручивать одно и то же. Душ. Горячая вода. Может, поможет. Может, смоет. Может, обожжёт достаточно, чтобы он перестал чувствовать это липкое, вязкое, невыносимое.       Он быстро разделся, дёргая ткань, и бросил одежду на пол. Майка, штаны, всё одним комком. Встал под струю, упёрся ладонями в кафель и наклонил голову, позволяя воде стекать по затылку, по шее, по позвоночнику. Вода была почти кипятком: он специально сделал погорячее, до красных разводов на плечах, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этого липкого, вязкого ощущения в груди. Кожа сразу загорелась, плечи обожгло, но он не убавил температуру. Пар заполнил кабинку быстро, густо, и дышать стало тяжело — влажный воздух забивал лёгкие, как вата. На секунду — на одну жалкую секунду — ему показалось, что помогает. Что жар вытесняет мысли. Что вода смывает Петю. А потом Петя вернулся. Снова. Как будто ждал за углом, как будто знал, что Илья попытается от него избавиться, и заранее приготовился к этому. Вот он стоит у штанги. Вот он сидит за блоком. Вот его спина, его руки, его вены. Илья хлопнул ладонью по кафелю — достаточно, чтобы звук разнёсся по ванной комнате, отразился от стен, вернулся к нему эхом. Не помогает. Ничего не помогает.       Илья выключил воду резко, дёрнул рычаг до упора. Тишина после шума была почти оглушительной — такой, что звенело в ушах. Капли стекали по телу, по ногам, по плитке, и он стоял, не двигаясь, слушая этот звон. Потом грубо вытерся жёстким полотенцем и бросил его на кровать, и взгляд случайно упал на зеркало.       У Ильи были красные глаза и мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Вид был не просто уставший — вид был отчаянный.       Илья отвернулся от зеркала и сел на кровать. Молчащий телефон лежал на тумбочке. Он взял его, открыл чаты — просто чтобы занять руки. Эмбер прислала какое-то видео, Алиса что-то спрашивала про завтра, Миша скинул дурацкий мем про их тренировку. Илья пролистал всё это, не читая, не вникая, и отложил телефон экраном вниз. Встал. Прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Номер был маленьким, и ходить в нём было негде, но сидеть на месте он больше не мог. Энергия, которая обычно уходила в лёд, в прыжки, в разминку, в работу, сейчас билась внутри, не находя выхода. Он чувствовал себя загнанным в клетку. Клетка была размером с гостиничный номер. Клетка была размером с его собственную голову. И в этой клетке, вместе с ним, сидел Петя.       Завтра прокат. Если он выйдет на него так — он провалится. Не потому что плохо подготовлен: он был готов, он знал это каждой мышцей, каждым нервом, каждой каплей пота, пролитой на тренировках. Не потому что недостаточно прыгает: он прыгал больше всех, он делал то, чего не делал никто, он был лучшим, и он знал это. Не потому что не хватает артистизма. А потому что голова будет не там.       Мысленно он будет там же, где и Петя: на трибуне, у бортика, в раздевалке, в зале, где угодно, только не на льду. А если голова не на льду — тело подведёт. Тело всегда подводит, когда голова занята чем-то другим. Он знал это по опыту: по падениям на тренировках, по ошибкам на разминках, по тем моментам, когда он позволял себе думать о чём-то постороннем и тут же терял ось. А здесь — не «что-то постороннее». Здесь — Петя. Петя, который занял собой всё. Вытеснил всё. Стал всем.       Илья остановился у окна. За стеклом, в уже сгущающихся сумерках, горели огни Олимпийской деревни. Он и не заметил, как начало вечереть. Окна соседних корпусов светились жёлтым — где-то там люди жили своей жизнью, готовились к стартам, отдыхали, смеялись. Где-то там, в корпусе нейтральных атлетов, был Петя. Сидел в своём номере, или разговаривал с Петросян, или слушал музыку, или спал, раскинувшись на кровати, и его грудь мерно поднималась и опускалась во сне. Жил своей жизнью, в которую Илья сам себя не пустил. Илья смотрел на эти окна, и внутри него медленно, неотвратимо, как лёд затягивает трещину, вызревало решение.       Это было не эмоцией, а холодным, прагматичным, почти циничным расчётом.       Петя — проблема, которая мешает работать, занимает слишком много места в голове. Проблема, из-за которой он не может спать, не может есть, не может сосредоточиться на прокате дольше чем на три секунды. Её надо устранить. Не в смысле «избавиться от Пети» — в смысле «разобраться с тем, что между ними». Понять, чего Петя хочет. Понять, чего он сам хочет. И либо закрыть эту тему раз и навсегда — поставить точку, выжечь калёным железом, — либо… Либо что? Этого он пока не знал. Но сидеть в номере и ждать, пока всё рассосётся само, было нельзя. Он уже пробовал — полтора года назад. Не рассосалось. Стало только хуже. Гнойник, который не вскрыли вовремя, разросся и теперь отравлял всё вокруг.       Илья оделся наспех: натянул чистые спортивки, первое попавшееся в чемодане синее худи и такие же первые попавшиеся белые кроссовки. Он зачем-то ещё раз посмотрел на себя в зеркало — мокрые волосы уже почти подсохли, торчали в разные стороны, но это было даже ничего. Илья провёл пальцами по сожженым — оттого послушным — волосам, придавая им приличный вид. Распихал по карманам телефон, карту от номера, накинул куртку с большими буквами USA на спине и выскочил в пустой коридор. Илья шёл быстро, не давая себе ни секунды на раздумья.       Вышел из здания, и холодный февральский ветер ударил в лицо, как пощёчина. Волосы, всё ещё влажные после душа, сразу заледенели. Пряди на лбу стали жёсткими, холодными, и это было неприятно, но полезно. Холод пробирал до костей, заставлял дышать глубже, думать яснее. Илья накинул капюшон на голову, сунул руки в карманы куртки и ускорил шаг. Ноги сами несли его вперёд, покалывая замёрзшие пальцы, и в этом было что-то правильное. Тело знало дорогу, даже когда голова отказывалась её признавать. Мимо столовой. Мимо медцентра. Мимо корпуса канадцев, где за стеклом кто-то смеялся, и этот смех резанул по нему, как по оголённому нерву.       Корпус нейтральных атлетов встретил его такой же стерильной тишиной, как и его собственный. Лифт: кнопка, гул, двери открылись и закрылись. Этаж. Коридор — близнец того, из которого он только что вышел. Он нашёл нужную дверь — не вспомнил, откуда знает, потому что всё связанное с Петей оставалось в его голове непроизвольно — и остановился. Горячее сердце ощущалось в глотке как никогда ранее. Оно билось так, будто пыталось вырваться наружу, проломить рёбра. Пальцы за время, пока он шёл, стали холодными. Илья сжал их в кулак и разжал — не помогло. Он стоял перед дверью и не знал, зачем пришёл. Чего хочет. Что скажет. В голове было пусто — ни одной связной мысли.       Проблема. Петя — проблема. Он повторял это про себя, как мантру, но мантра не работала, потому что он не вкладывал в неё никакого смысла и цели. Чем должна помочь эта информация? Что она должна с ним сделать? Признание проблемы — только часть решения.       Илья дёрнулся обратно в сторону лифта. Только сейчас он в полной мере осознал, что творит: у него не было даже примерного плана действий и заготовленной речи. Вот откроет Петя дверь — и что они будут делать? Лучше б не открывал.       Но уйти, не постучав, было нельзя. Он уже пробовал — полтора года назад ушёл, не постучав. Хватит. Сколько можно бегать? Сколько можно делать вид, что ничего не происходит? Петя смотрел на него — там, в зале, у штанги, — и не отвёл взгляд. Петя сказал «как-нибудь в другой раз», и это было не «нет». Петя оставил дверь открытой. Теперь очередь Ильи — войти или снова сбежать. И если он сейчас сбежит — завтра он проиграет. Не Петя выиграет, нет. Он сам проиграет. Себе. Своему телу. Своей голове, которая откажется работать, потому что будет занята одним-единственным вопросом: «А что, если бы я постучал?»       Илья поднял руку. Палец завис в сантиметре от двери. Тишина была такой плотной, что её можно было резать лезвием конька. Сердце колотилось. Пальцы были ледяными. Всё внутри кричало: «Уходи! Ещё не поздно! Ты не готов! Ты не знаешь, что сказать! Ты всё испортишь, как всегда!» Но он уже знал, что не уйдёт. Потому что если уйти сейчас — он никогда не узнает. И эта неизвестность будет грызть его всю оставшуюся жизнь. Завтра. Послезавтра. Всегда.       Он постучал. Коротко. Три удара костяшками пальцев по дереву. Илья замер, слушая тишину за дверью. Теперь пути назад нет.       И он остался стоять в тишине коридора, слушая, как внутри всё сжалось в ожидании.       За дверью — ничего, пустота. Густая, плотная, она длилась секунду, две, три, и Илья уже начал думать, что никого нет. Что всё было зря: этот бег через Олимпийскую деревню, мокрые волосы, заледеневшие на ветру, сердце, которое пыталось вырваться наружу. А потом послышались глухие шаги. Босые пятки по ковровому покрытию. Петя шёл к двери, а потом, кажется, замедлился. Остановился. Прислушался. И снова пошёл — медленнее, чем обычно.       Илья сложил руки на груди.       Илья слышал эти шаги, и где-то под холодом в пальцах начало прорастать что-то горячее. Петя шёл открывать. Петя не знал, кто за дверью, — или знал, или догадывался, — но всё равно шёл.       Щелчок замка. Дверь приоткрылась сначала на пару сантиметров, потом шире. Петя выглянул, и Илья увидел его лицо полностью, в деталях, будто кто-то выкрутил резкость на максимум. Приподнятые брови, чуть сведённые к переносице, приоткрытые влажные губы, и в этом было столько растерянности, что у Ильи перехватило дыхание. В глазах Пети читалось только чистое, незамутнённое удивление. Петя не ждал его. Петя, наверное, вообще не думал, что Илья придёт первый после всего, что между ними было. Не думал, но вот он — стоял в дверях, с всё ещё влажными после душа волосами, в простой, скорее домашней толстовке, и глядел на Петю в упор.       И в этот момент страх исчез. Просто взял и исчез, будто кто-то щёлкнул выключателем.       На его место пришло какое-то особо разгорячённое и блаженное ощущение мира и себя в пространстве. Оно растеклось по всему телу Ильи вместе с мыслями о том, что Петя его не ждал. Петя растерялся. Петя смотрел на него и не знал, что делать. Контроль был у Ильи. И это ощущение власти, превосходства, хищного, почти животного удовольствия от того, что он застал Петю врасплох, ударило в голову сильнее любого алкоголя.       Илья не двигался и ничего не говорил. Он смотрел на него и не отводил взгляд. Казалось, что даже не моргал. Не хотел отрываться от невероятного зрелища. Видел, как Петя пытается справиться с собой. Как пальцы сжались на дверном косяке — побелели костяшки. Как кадык дёрнулся — он сглотнул, и это движение, такое беззащитное, отозвалось в Илье острой вспышкой: Петя нервничал. Петя не знал, что будет дальше. Взгляд Пети заметался: на Илью, потом в сторону, на косяк, на пол, куда угодно, только не обратно. Он отвёл взгляд первым. Сдался. И в этот момент Илья почувствовал, как внутри поднимается горячая, почти эйфорическая волна. Он выиграл. Ещё до того, как произнёс хоть слово. Ещё до того, как сделал хоть шаг.       Илья решительно толкнул дверь плечом и вошёл, не спрашивая разрешения. Петя отступил на шаг, потом ещё на полшага от неожиданности.       Илья закрыл дверь с тихим стуком. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Они остались вдвоём в полумраке комнаты.       — Илья? — голос Пети прозвучал тихо, почти шёпотом. — Ты что-то хотел?       Илья не ответил. Он сделал медленный шаг вперёд в сторону Пети в пижамных штанах и, судя по всему, старой домашней футболке, которую когда-то выдавали на каких-то соревнованиях в России.       Петя был выше — ебучие сто восемьдесят четыре сантиметра, — и Илье приходилось смотреть снизу вверх. Он упирался взглядом в ключицы Пети, в кадык, который двигался при глотании, в ямку между ключицами. Разница в росте стала физически ощутимой, и это чувствовалось. То, что Петя был выше, то, что он мог бы смотреть на Илью сверху вниз — если бы не отвёл взгляд первым, — делало всё происходящее ещё более острым.       Илья подошёл вплотную. Теперь между ними не было и ладони. Чувствовал тепло чужого тела. Оно исходило от Пети волнами, это был жар. Петя не отступал, будто выжидая чего-то.       — Ты пришёл, — выдавил из себя Петя, и Илья почти вздрогнул, услышав хрипотцу в его голосе.       — You waited, — невозмутимо ответил Илья.       — Может быть. И что теперь?       В глазах Пети чувства сменялись одно за другим.       — Now you will stop distracting me.       Уголок губ Пети дрогнул.       — Это ты меня отвлекаешь.       Илья не ответил.       Он поднял руку, коснулся затылка Пети, нащупал резинку на волосах, собранных в пучок, — и резко, почти агрессивно рванул.       Резинка соскочила, волосы рассыпались по его плечам. Упали на ключицы, обрамили лицо. Петя без пучка ощущался совсем по-другому: он выглядел более открытым и юным, совсем уязвимым и оттого особенно красивым. Илья запустил пальцы в его волосы и грубо сжал их в кулак, заставляя Петю запрокинуть голову и открыть шею. Петя не сопротивлялся. Его дыхание стало чаще, грудь вздымалась и опускалась всё быстрее.       — Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? — голос Пети стал ниже.       — I understand. And you?       — Понимаю.       — Then don't ask.       Илья жёстко толкнул его к стене без предупреждения. Петя ударился лопатками, и Илья тут же прижался всем телом, не оставляя пространства.       Он встал на носки, сжал челюсть Пети ладонями грубо, до побелевших костяшек, до красных следов на коже — и поцеловал. Илья не пропускал ни капли нежности и не задавал ни единого вопроса. Целовал сразу с языком, глубоко, жадно, кусался рьяно: губа Пети треснула, и Илья почувствовал металлический привкус крови. Не остановился. Наоборот — это только подстегнуло его, потому что кровь была доказательством, что Петя настоящий. Реальный.       Илья вообще не умел целоваться так, как целуются любовники — с придыханием, с остановками, с немым «можно?». Он брал. Всегда брал — у тех, кто был до Пети, у случайных тел, чьи имена он не запоминал, чьи губы были просто частью разрядки.       Их он не целовал. Никогда. Это было железобетонное необсуждаемое правило. Аксиома. Поцелуй означал что-то. Поцелуй был интимнее секса. Поцелуев хотели те, кому Илья не мог и не хотел давать ничего, кроме тела.       А с Петей — с Петей он не мог иначе. С Петей он хотел всего. Хотел чувствовать его губы, его язык, его дыхание. Хотел, чтобы было больно. Хотел, чтобы остались следы.       Петя ответил. Раскрыл губы — и Илья ворвался глубже, не давая перехватить инициативу. Вёл сам. Контролировал каждый миллиметр, каждое движение языка, каждый рваный выдох. Петя подчинялся телом — он расслабил челюсть, позволил, пустил дальше. И от этого — от того, что Петя, сильный, высокий, способный остановить его в любой момент, не останавливал, — у Ильи снесло крышу окончательно.       Внутри у Ильи даже не фейерверки. Пожар. Атомный взрыв. Что-то, что выжигало всё, что было до, и оставляло только это: Петю, его губы, его кровь, его покорность.       Руки Пети легли на талию Ильи так же грубо: пальцы впились в рёбра, сжали до хруста, и Илья на секунду потерял дыхание от того, как это ощущалось. Петя был сильным. Его ладони обхватывали талию Ильи почти полностью. Его можно было раздавить. Но он не раздавливал — держал крепко, до будущих синяков, и позволял вести. От этого контраста у Ильи кружилась голова.       Илья оторвался от губ Пети, перехватил его запястья и прижал их к стене над головой. Петя не сопротивлялся. Илья держал его, чувствуя, как напряжены мышцы, как пульс бьётся под пальцами, как Петя сдерживается — хотя мог бы освободиться в любой момент.       — Завтра короткие программы… — начал Петя.       — Yeah, short programs tomorrow, — подтвердил Илья. — But it doesn't matter.       — Почему?       Илья наклонился к самому уху.       — Who cares?       Он отпустил одно запястье, схватил футболку Пети за ворот и рванул вниз. Ткань затрещала, разошлась по шву — Илья стянул её с плеч, открывая грудь, живот, ключицы. Петя болезненно вдохнул и задержал дыхание. Илья замер на секунду.       Ключицы выступали рельефом, и на них, задравшись цепочкой, лежал красивый золотой крестик. Мышцы перекатывались под кожей. Илья провёл пальцами по груди, не лаская, а изучая, чувствуя тепло и силу.       Наклонился и куснул ключицу до красного следа, тут же зализал, касаясь языком холодного крестика. Петя выдохнул сквозь зубы, но не отстранился. Его пальцы сжались на плечах Ильи, и Илья почувствовал эту боль как награду. Опустился ниже, провёл губами по груди, по рёбрам, прикусывая кожу, оставляя следы. Петя сжимал его плечи всё сильнее, дыхание становилось всё более рваным.       Илья толкнул его на кровать. Петя упал на спину, матрас прогнулся, и Илья забрался сверху, не давая передышки. Петя лежал под ним — тяжёлый, горячий, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке. Грудь вздымалась. Тёмные глаза смотрели снизу вверх с вызовом.       У Пети расширились зрачки.       Илья сел на него сверху, а потом наклонился и поцеловал шею. Скорее, вцепился в шею зубами, прикусывая и чувствуя, как бьётся пульс под языком, как Петя сглатывает, как напрягаются мышцы живота.       Илья контролировал каждое движение, а Петя не просил, не останавливал — только сжимал его талию сильнее, чем нужно, до хруста, до будущих синяков.       Илья сполз ниже, упёрся коленями в матрас по бокам от бёдер Пети. Посмотрел на него снизу вверх — Петя смотрел в ответ, не отводя взгляд.       Илья медленно стянул пижамные штаны вместе с боксерами.       Илья обхватил его — и Петя закрыл глаза. Выдохнул шумно, сквозь зубы. Илья сжал пальцы — и Петя простонал. Его пальцы вцепились в простыню, другая рука легла на волосы Ильи и сжала уже почти высохшие пряди до боли.       — Открой глаза, — приказал Илья хрипло, уже почти не соображая.       Петя открыл и посмотрел прямо на него. Илья двигал ритмично рукой, и Петя, глядя на это, дышал рвано, сжимал простыню так, что побелели костяшки, сжимал волосы Ильи так, что вскоре заболит голова. Илья чувствовал его силу каждой клеткой — и это заводило до дрожи, до темноты в глазах.       Илья задвигал рукой ещё быстрее. Петя почти заскулил, не получилось сдержать себя: бёдра дрогнули, пальцы на волосах Ильи сжались до предела, и Петя кончил молча. Только этот сиплый выдох и тишина. Илья смотрел на его лицо, на приоткрытые губы, на капли пота на лбу — и низ живота горячо начало тянуть ещё сильнее.       Илья не стал ждать. Отпустил Петю и одним хищным движением переместился обратно вверх, устраиваясь на его животе. Колени сжали бока Пети, и Илья почувствовал, как тот всё ещё дрожит после оргазма, как его дыхание остаётся рваным, как мышцы живота напрягаются под его весом. Петя лежал под ним и смотрел снизу вверх. Распущенные волосы рассыпались по подушке, припухшие от поцелуев и укусов красные губы наверняка саднили, а красные следы от зубов на ключицах жгли. Не отводил взгляд. В его глазах было что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание: не страх, не нежность, а голод. Чистый, животный, ещё не утолённый.       Илья опустил резинку спортивок вместе с бельём и обхватил себя рукой, начав двигать почти яростно. Он смотрел на Петю сверху вниз, не моргая, и Петя смотрел в ответ. Их взгляды были прикованы друг к другу, как будто между ними натянули невидимый трос. Илья чувствовал, как возбуждение скручивается в тугой узел где-то внизу живота, как напряжение нарастает с каждым движением, с каждым рваным вдохом, с каждой секундой этого зрительного контакта. Он был полностью одет — только штаны чуть спущены для удобства, и от этого контраста между собственным полностью защищённым тканью состоянием и полной обнажённостью Пети, распятого под ним, возбуждение становилось только острее. Петя — без футболки (та валялась рваная где-то в ногах у двери), в одних пижамных штанах, спущенных до середины бёдер, с влажной от пота и спермы кожей, с распущенными волосами, — был полностью открыт. Уязвим. Прекрасен.       Илья наклонился ближе, и Петя тут же снова запустил пальцы в его волосы на затылке. Сильно сжал пряди, притянул Илью ещё ближе, заставляя смотреть прямо в глаза. Их лица почти соприкасались. Дыхание смешивалось и обдавало кожу горячим воздухом. Илья чувствовал эту властную хватку, и от того, что Петя держал его так, не отпуская, не позволяя отстраниться, внутри всё сжалось до предела.       — Илья, — выдохнул Петя. По-русски. Низко, хрипло, почти на грани стона.       И от звука собственного имени из его уст — из этих припухших, искусанных губ, Илью прострелило насквозь. Никто не называл его так. Никто из тех, с кем он спал, не знал этого имени — они знали только вылизанное — или наоборот, исковерканное пафосными дикторами — Ilia, только Malinin. А Петя знал. Петя всегда знал. И сейчас, когда он выдохнул это имя, Илья почувствовал, как последние остатки контроля рассыпаются в пыль.       Он кончил на грудь Пети, на живот, на эти чёртовы ключицы. Сперма попала на ещё влажную от пота кожу, смешалась с каплями, которые уже были там, и это зрелище, то, как Петя выглядел под ним: раскрытый, использованный, помеченный, добило Илью окончательно. Слепящее опустошение накрыло его на секунду, оглушило, а потом схлынуло, оставив после себя невесомую эйфорию, ставшую самым чистым, что было в этом телесном месиве. Он замер так на несколько секунд, всё ещё чувствуя дрожь в мышцах, всё ещё ощущая пальцы Пети в своих волосах, и смотрел на него. На то, что он с ним сделал. На то, что Петя позволил с собой сделать.