Целую вечность целую

      Илью выцепила журналистка российского спортивного телеканала — невысокая девушка, с микрофоном в руке и камерой позади, которая уже зажглась красным глазком. Он даже не запомнил её лица: стандартная улыбка, стандартный кивок, стандартное «Ilia, can we have a moment?». Он остановился, потому что останавливаться было правильно. Это была часть работы — такая же, как прыжки, как разминка, как бесконечные прогоны программ. Микст-зона. Вопросы. Камеры. Надо давать ответы на заученные пресные фразы, хотя иногда не хочется это делать от слова совсем.       Ноги глухо гудели не переставая. Всё никак не могли отойти от дозы адреналина, полученной в прокате. Этот гул поселился где-то глубоко в мышцах, в самой толще бёдер и икр, и теперь медленно поднимался вверх, к пояснице, к позвоночнику, к затылку. Усталость заполняла тело, как вода заполняет трюм: она ещё не затопила его целиком, ещё не добралась до горла, но уже подступила к щиколоткам, уже была здесь, холодная и неумолимая. Он ощущал её в том, как пальцы чуть медленнее сжимались в кулак, в том, как веки наливались свинцовой тяжестью, в том, как дыхание всё ещё было глубже обычного, хотя прошло уже несколько — пять? — минут после проката.       Он хотел просто лечь и не двигаться. Закрыть глаза. Вытянуть ноги на чём-нибудь мягком. Почувствовать, как мышцы наконец расслабляются, как усталость перестаёт быть врагом и становится просто заслуженной тяжестью, позволяющей уснуть быстро и без лишних мыслей. Но не мог. Пульсирующая эйфория всё ещё распирала тело изнутри, рвала грудную клетку, находясь в солнечном сплетении. От неё даже сердце перегревалось. Эйфория — пока — была сильнее усталости, гнала кровь по венам, заставляла глаза блестеть, а губы — растягиваться в улыбке.       Илья привычно улыбнулся, зная, что сейчас начнутся скучные вопросы. Он был готов к ним. Всегда готов — не могло быть иначе.       — Ilia, you skated clean today. Was there a moment when you felt like you could lose control?       Он усмехнулся. Вопрос показался ему почти смешным — настолько очевидным был ответ. Потерять контроль? Он? Это было так же нелепо, как спросить рыбу, не боится ли она утонуть.       — No. I knew exactly what I was doing from the first second. There was never a moment when I doubted myself, — отчеканил Илья скучающим голосом.       Он полностью верил в то, что говорил. Это чистейшая правда — Илья никогда не теряет контроль, особенно на льду. Это немыслимо: слететь в своей стихии. Конечно, небольшие недочёты бывают — иногда, даже падения, но говорить о мелочах сейчас не хотелось. Не было настроения. Об этом он обязательно побеседует с отцом.       Где-то на периферии невзрачной тенью мелькало осознание того, что он говорит истину, но не всю. Что был момент — доля секунды, даже меньше, — когда мышцы на выезде с прыжка отозвались глухой, тянущей болью, и он подумал… что-то подумал. Это даже не мысль была — импульс, и он подавил его сразу же, затоптал, как затоптал бы окурок. Однако он был. И теперь, стоя перед камерой, он чувствовал, как эта доля секунды где-то глубоко внутри отзывается эхом. Никто не заметил. И он не собирался рассказывать.       Усталость подбиралась к горлу — он чувствовал её как ком, как что-то вязкое и плотное, что нужно проглотить. Он проглотил и улыбнулся снова.       — You're going into the free program as the favorite. Does that change your approach at all?       Он пожал плечами. Резонный вопрос, давление лилось отовсюду: из социальных сетей, от болельщиков, от федерации, да даже от собственной команды, но Илья старательно пропускал его мимо глаз и ушей. Усталость давила на плечи, как тяжёлое пальто, которое не снять. На затылок — будто кто-то положил ладонь и не убирал. На глаза — веки стали шершавыми, как наждачная бумага, и каждый раз, когда он моргал, это было почти больно.       Илья надеялся, что оно не проникает в его мозг и остальное тело никаким образом.       Может, пока он просто его не осознаёт.       Нужно будет подумать об этом после второго золота.       — It doesn't change anything. I always skate the same way — to win.       Илья ответил без какой-либо бравады и пафоса. Он не вкладывал этого в слова — ну, может, как-то невольно получилось.       А как ещё на такие вопросы отвечать? Нужно защищаться хотя бы внешне, потому что от собственных чувств ему уже ничего не поможет и щитом не станет. Илья знал, что рано или поздно он не сможет спрятаться от усталости, которая становилась всё более настойчивой, всё более требовательной — она уже не просила, она требовала внимания. От мыслей о Пете, которые не уходили, сколько бы он ни пытался их заглушить. От того, что вчера он стоял в чужом номере, чувствуя под пальцами чужое тепло, а сегодня — здесь, перед камерами, и между этими двумя точками была пропасть, которую он не знал, как перейти. Ему казалось, что он раздвоился: один Илья сидел на диванчике с журналисткой под камерой и отвечал на вопросы, а другой — всё ещё был там, в полумраке чужой комнаты, с крестиком на языке.       Но, пока получается убегать, он будет это делать.       Илья обязательно разберётся со всем после Олимпиады.       — There's a lot of talk about the younger generation of skaters. Do you feel like you have to prove yourself against them?       Илья чуть приподнял бровь. Вопрос показался ему странным — доказывать? Кому? Этим детям, которые только учатся прыгать четверные и падают на том, что он делает с закрытыми глазами? Это было почти оскорбительно — но он не обиделся. Просто отметил, как отмечают нелепую ошибку в чужом протоколе.       — I don't prove myself against anyone. I prove myself against my own standards, — сказал он почти механически. Слова выходили сами, отработанные до автоматизма.       Внутри на секунду проскользнула мысль о Пете — тёплая, как луч света, пробившийся сквозь шторы, — и он сразу же задёрнул эти шторы обратно. Усталость делала это труднее: мысли становились вязкими, как мёд, они текли медленнее, и их сложнее было контролировать. Петя не был «молодым поколением». Петя вообще никак не относился к этому вопросу. Петя был другим. Другой категорией людей, другой категорией фигуристов. И это «другое» не укладывалось ни в какие стандарты — ни в чужие, ни в его собственные.       — You've had a packed schedule — team event, now the individual short program. How are you managing the fatigue?       — I'm used to it. My body knows what to expect. I just focus on recovery between sessions.       Почти правда. Почти. Он не сказал о том, как тяжело было проснуться утром — не физически, физически он выспался, — а ментально. Как ноги гудели, когда он вставал с кровати, и каждый шаг отдавался где-то в костях глухой, ноющей болью. Как он смотрел на синяки на боках и не мог заставить себя не думать. Не думать о том, чьи пальцы их оставили. Не думать о том, что эти пальцы сейчас, возможно, сжимают край бортика где-то в раздевалке. Он сглотнул.       Хотелось пить.       — Petr Gumennik said in a recent interview that he's been working on his mental game. Do you think that's what made the difference for him today?       Внутри всё сжалось от чужого имени. Ну вот. Петя. Опять. Чего требовалось ожидать от российской журналистки? Они все только и норовят услышать пятидесятое мнение кого угодно об их спортсмене. Илья понимал почему, но всё равно едва сдержался, чтобы тяжело не вздохнуть.       Это не первое упоминание Гуменника на интервью с ним и не только от российских журналистов…       Почему они всё время спрашивают о нём? Кто-то видел, как он заходил в корпус нейтральных атлетов? Или выходил оттуда? Или это просто паранойя — усталость, смешанная с тревогой, которая заставляет видеть подвох там, где его нет? Он чувствовал себя загнанным в угол — хотя никто не загонял. Просто усталость сделала его кожу тоньше, и каждое слово теперь пробиралось глубже, чем должно было.       — I think mental preparation is important for any athlete. I don't know what specifically worked for him. But he skated well.       Илья ответил жёстче, чем требовалось и чем он хотел. Интонация непроизвольно сменилась, и вот он уже вёл себя сродни дикой кошке, защищающей от других хищников своих детёнышей — иначе это описать нельзя. Он постарался выровнять дыхание. Никто ничего не знает. Это просто вопрос. Обычный вопрос. Но внутри — февральский холод, дующий из сломанной форточки.       Журналистка активнее закивала и заулыбалась. Она сказала что-то ещё, но Илья пропустил мимо ушей.       — Your parents are from Russia. Do you feel a connection to the Russian skaters here? Especially now that they're competing internationally again?       Этот вопрос задел что-то, что он старался не трогать. Что-то, что было связано не с родителями, не с корнями, не с документами, в которых значилось «USA». Что-то, что было связано с человеком, который говорил на том же языке, на котором говорила мама, на котором он сам думал, когда не контролировал себя.       Илья уже открыл рот, чтобы ответить, когда его взгляд на долю секунды ушёл в сторону. В коридор, ведущий к раздевалкам. Там, в полумраке, у стены, стояла высокая фигура с прямой спиной и с низким хвостом, переброшенным на одно плечо. Свет падал так, что лицо было не разобрать, но Илье и не нужно было лица. Он узнал этот силуэт сразу — по развороту плеч, по тому, как человек стоял, чуть прислонившись к стене, расслабленно и собранно одновременно. Петя.       Сердце тяжело пропустило удар. Пальцы, которые до этого свободно лежали вдоль тела, чуть сжались — самую малость, но он это заметил. Он моргнул — и фигура исчезла. Просто кто-то прошёл мимо. Или тень отброшенная мелькнула. Или свет упал неудачно.       Никакого Пети там не было.       Илья незаметно выдохнул и вернул взгляд к журналистке. Всё это заняло меньше секунды. Она ничего не заметила. Камера ничего не заметила. Только он знал, что только что увидел то, чего там не было.       — I'm American. I represent the USA. My roots don't change that.       Илья вдруг почувствовал себя последним наглецом и хамлом, но он не мог думать сейчас об этом. Журналистка не виновата, — она, возможно, даже не имела в виду ничего такого.       Это был не Петя. Просто кто-то похожий. Просто нервы. Просто нужно поспать.       — You've been very focused on your career. Do you have someone who supports you outside of the ice?       Он на секунду замер.       Вопрос был случайным — такие всегда задают под конец, чтобы разбавить спортивные темы чем-то человеческим, чтобы зритель увидел не машину, а человека. Но он задел сильнее, чем любой вопрос о прыжках и о корнях.       Потому что он опять — опять! — думал о Пете. О том, что Петя — единственный, кто видел его настоящего. Не на льду, где он был машиной, хищником, Богом четверных. Не перед камерами, где он был лицом сборной. А там — в номере Олимпийской деревни, с крестиком на языке и именем, которое он не мог забыть. В звонках по ночам, где он параллельно разговаривал ещё и с кричащими (воющими на луну) Мисти и Миу-Миу. Петя видел его уставшим. Петя видел его злым. Петя видел его — и не отвернулся.       — I have my team. My family. That's enough, — произнёс Илья чуть тише, чем остальные ответы.       Пустота внутри расширялась с каждым подобным вопросом, потому что он знал: есть кто-то ещё. Кто-то, о ком он не может говорить. Кто-то, кто не вписывается ни в одну из категорий — не команда, не семья, не друг. Кто-то, кто сейчас, возможно, сидел в раздевалке и смотрел на него через экран телефона с открытой трансляцией. Или не смотрел. Или думал о чём-то своём. Или — о нём.       — You always seem so confident. Is that ever a mask for something else?       Маска? Она спрашивает про маску? Он носил её так долго, что она приросла к лицу. Он уже не знал, где заканчивается маска и начинается он сам.       — A mask for what? I've earned the right to be confident. I don't need to hide behind anything, — небрежно бросил Илья.       Он скрывает больше, чем показывает, и знание этого делало его уязвимым — не перед камерами и журналистами, а перед самим собой. Перед тем Ильёй, который вчера лежал на чужой кровати.       Они с журналисткой обменялись любезностями — поблагодарили друг друга за интервью, она пожелала Илье удачного проката на произвольных программах и дежурно приобняла его одной рукой.       Илья кивнул, развернулся и пошёл по коридору. Ноги стали ещё более ватными — каждый шаг давался тяжелее, чем предыдущий. Не было тут никакого Пети: он уже, наверное, в Олимпийской деревне — отстрелялся, погулял по таким же журналистам, дал интервью какой-нибудь Туктамышевой или Медведевой — или кто там из российских фигуристок поехал на Олимпиаду в качестве репортёра, принял поздравления от Петросян с первым прокатом на Миланской арене, и лёг спать. Интересно, во сколько Петя засыпает? В десять вечера всегда и везде, невзирая на часовые пояса?       Ему нужно было в номер. Нужно было лечь. Нужно было перестать думать. Но он знал, что не перестанет. Потому что Петя был там — в голове, под кожей, — и не собирался уходить.       Переутомление. Слишком много тренировок, слишком много напряжения, слишком много всего. Этот силуэт в коридоре — просто тень. Просто кто-то похожий. Просто свет упал неудачно. Он просто увидел то, что хотел увидеть. Ему показалось.       Он почти поверил в это. Почти.       — Стой!       Голос раздался сзади, совсем близко — на расстоянии вытянутой руки, не больше.       — Блять! — Илья дёрнулся.       Всё тело среагировало раньше, чем голова успела осознать, что происходит: локоть резко пошёл назад, почти задевая того, кто стоял за спиной. Он развернулся слишком быстро для человека, который только что говорил себе, что устал, и на его лице, на долю секунды, промелькнул животный испуг. Потом — узнавание. Потом — облегчение, которое тут же сменилось злостью на себя за то, что испугался. За то, что его можно было застать врасплох.       Петя стоял в шаге от него. Не отступил, когда локоть Ильи пролетел в миллиметре от его плеча или лица. Не улыбался и не извинялся, просто стоял и смотрел, как будто знал, что так будет и даже специально проверял реакцию Ильи.       Илья со свистом выдохнул. Ну кто так делает.       — Fuck. Why are you creeping up on me?       — Я не подкрадывался, — сказал Петя, и в его голосе не слышалось ни капли вины. — Ты сам меня пропустил мимо глаз. Я два метра назад тебя у поворота ждал.       Илья покачал головой и посмотрел на Петю снизу вверх. Как же он достал.       Его волосы красиво и, судя по всему, очень послушно рассыпались по плечу так, как было задумано. Под ужасным освещением ламп по всей длине и макушке торчали короткие обломки, сожжённые на солнце, но Петя всё равно выглядел, как греческая статуя. Что вообще может испортить его внешний вид, если даже в нелепой шапочке-шляпе в кисс-энд-крае он смотрелся восхитительно?       Петя уже был в обычной повседневной одежде, а не в костюме.       — Я учился общаться с журналистами. Смотрел на тебя.       — And? How did it go?       — Пока нет. Ты слишком быстрый. Надо ещё понаблюдать.       Илья фыркнул. Петя не льстил и не подкалывал, просто говорил как есть — и в этом снова было что-то до странности приятное.       — Maybe you should record my interview and study it later.       — Я пересматривал много раз, но вживую легче обучаться.       — Look more closely.       — Пойдём в деревню вместе?       Илья застыл, как истукан. Ему даже в голову не могло никогда прийти, что Петя может спросить такое. Сказать не «увидимся завтра», не «до встречи на льду», не вежливое «пока», а вот это — простое, прямое, невозможное предложение дойти до Олимпийской деревни вместе, как будто они были просто двумя людьми, которым по пути, а не кем-то вроде несостоявшихся любовников, между которыми полтора года глухого молчания, «я не знаю, кто ты», раздевалка и вчерашняя ночь. Как будто всё это можно было отложить в сторону и просто пойти рядом.       Он смотрел на Петю и не мог найти слов. Петя стоял напротив — спокойный, прямой, без тени сомнения на лице. Он не спрашивал разрешения. Не проверял границы. Просто предлагал — так, как предлагают то, что кажется естественным.       Это абсолютно неразумно и нерационально. По Олимпийской деревне гуляет куча спортсменов без костей, которые разболтают это каждому встречному репортёру за милую душу. Зачем Илье ещё одна проблема?       — They'll see us.       — Ну и что? Два друга не могут пойти вместе?       Илья открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. Возражать было нечем. Петя был прав, даже если нагло обозначил статус их… чего-то, что сам Илья сделать не мог. Или он это не всерьёз сказал? Что вообще Петя имел в виду, когда так странно произносил это слово?       Впрочем, какая разница, кто их увидит? Какая разница, что подумают? Он сам себе придумал эти правила — и сам же их нарушил вчера, когда постучал в дверь Петиного номера. Так почему сейчас, в полупустом коридоре, он не может просто сказать «да»?       — Okay, — Илья отвернулся и пошёл к выходу, но Петя не двинулся с места.       — Ты куда?       — Wait for me.       Петя чуть склонил голову набок, не понимая.       — Ты чего?       Илья остановился и обернулся. Посмотрел на Петю, потом на себя. Костюм, в котором он выступал, торчал из-под кофты сборной США. Ткань была влажной после проката, прилипающей к телу в самых неудобных местах. Волосы, наверное, торчали во все стороны. Он чувствовал, как пот всё ещё не высох на спине. Он был грязный, потный, уставший — и всё это хотелось поскорее если не смыть с себя, то хотя бы снять.       — I'm disgusting, — заявил Илья. — I need to change.       Петя окинул его взглядом — с головы до ног, — и как-то неловко улыбнулся, а потом кивнул и позволил Илье уйти, не оборачиваясь.       Илья ввалился в раздевалку, даже не заметив, что дверь хлопнула громче обычного. Внутри было пусто — только ровный гул ламп и запах хлорки. Он подошёл к своему шкафчику, скинул толстовку, оставленную здесь с утра, на скамейку и начал медленно, аккуратно стягивать с себя костюм, чтобы не растянуть швы.       Он повесил костюм на плечики, расправил рукава, одёрнул воротник. Проверил, не осталось ли складок. Потом достал длинный чехол и аккуратно, почти бережно убрал костюм внутрь. Застегнул молнию. Повесил чехол обратно в шкафчик, чтобы не мешался под руками. Только после этого потянулся за чистыми джинсами и толстовкой. Одевался быстро — не было времени торчать перед зеркалом.       Стоп.       А где коньки?       Илья перевёл взгляд на открытый шкафчик. Полка для инвентаря была пустой. Ни коньков, ни чехлов для лезвий, ни маленькой косметички с запасными шнурками и воском. Он точно помнил, что оставил их здесь после проката — всегда оставлял на одной и той же полке, в одном и том же порядке.       Где коньки?       Брошенный на скамейку телефон завибрировал. Илья взял его и глянул на экран: несколько сообщений от отца, отправленных десять минут назад, и много от Шайдорова, с которым у них не получилось поговорить после коротких программ.

Отец

Костюм аккуратно убери в чехол и так же аккуратно донеси до номера Порвёшь где-то с психа руки оторву Я забрал коньки и всё остальное, чтобы тебе не тащить       Илья облегчённо выдохнул. Отец как всегда: сначала сделал, потом сказал. Без спроса, без предупреждения — просто взял и решил за него очередную мелочь. Илья давно привык — это было частью их системы, — но каждый раз внутри что-то слабо дёргалось. То ли благодарность, то ли раздражение. Он и сам не знал.       Он набрал короткий ответ:

ок спасибо

      И, не дожидаясь реакции, переключился на Шайдорова. Тот прислал несколько сообщений подряд — поздравления, эмодзи, какой-то мем с котом, который держал в лапах табличку «I'm proud of you». Илья дёрнул уголком губ. Они с ним начали общаться активнее, чем раньше, не так давно — и то, на почве Олимпиады — и вряд ли будут контактировать вне соревнований дальше, но Шайдоров вёл себя так бескорыстно и по-доброму, что вылавливал из Ильи слабую полуулыбку снова. mikhail_shaidorov CONGRATS ILIA!!! 🥇🥇🥇 That was insane!!! You deserve this. All the work, all the early mornings — it paid off. Rest tonight. We fight again soon💪

quadg0d

thank man

you killed it too

get some rest yeah?

      Такая поддержка приятна, но к Илье она поступала со всех щелей. Телефон всё ещё вибрировал, пока он переписывался с Мишей, и продолжал вибрировать после — уведомления сыпались одно за другим. Эмбер прислала голосовое сообщение, которое он даже не стал открывать. Алиса что-то написала в общий чат сборной, и телефон коротко звякнул. Кто-то из федерации отметил его в сторис — он увидел уведомление и смахнул его, не глядя. Инстаграм, казалось, разрывался от комментариев под последним постом. Лайки, комменты, репосты — всё это было приятно, но сейчас казалось далёким и неважным.       Илья машинально листал список чатов — куча неизвестных людей, сам не зная зачем, пока не наткнулся в глубине на тот самый.       Илья зашёл в него и нахмурился, читая всплывшее окно:

You blocked petrgumenn1k

You can't message or call this account unless you unblock them.

Unblock                                          Delete       А выше — сообщения. Тысячи, может, десятки тысяч. Он не считал. Не мог заставить себя смотреть дольше двух секунд. Там были слова, которые он помнил, и слова, которые он не хотел вспоминать. Вопросы, на которые он не ответил. Признания, которые он проигнорировал. И с тех пор этот чат лежал здес.       Илья смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается недоумение. Почему этот чат вообще сохранился? Разве он не удалял его тогда же, когда блокировал? Он был уверен, что удалил. Он помнил, как нажимал «заблокировать», а потом — «удалить чат». Или не нажимал? Или Инстаграм сохранил его вопреки всему, как будто ждал, что Илья когда-нибудь вернётся?       Илья вышел из чата, не нажав ни «Unblock», ни «Delete». Просто закрыл приложение и положил телефон на скамейку экраном вниз.       Они вышли из арены через служебный выход — тот, которым пользовались только спортсмены и персонал, — и вечерний Милан принял их в свою прохладу. Прохлада эта была не резкой, не кусачей — она не заставляла ёжиться и прятать лицо в воротник, — а мягкой, обволакивающей, как остывающий шёлк, который только что сняли с плеч. Февраль в Милане был особенным: днём он ещё притворялся весной — солнце грело тротуары, и на солнечной стороне улиц можно было расстегнуть куртку, — но к вечеру он вспоминал, что зима никуда не ушла. И теперь, когда солнце село, воздух стал густым, плотным, напитанным холодом, который поднимался от камней и опускался с неба одновременно.       Воздух пах камнем, который помнил ещё римлян. Пах пылью, которая за день осела на тротуарах и теперь, потревоженная их шагами, поднималась в воздух и кружилась в свете фонарей. Пах хвоей — где-то рядом, может быть, в паре кварталов отсюда, ещё стояли рождественские ели, которые не успели убрать после праздников, и их запах, слабый, едва уловимый, примешивался к общему букету. И ещё — бензином, нагретым асфальтом, который остывал после дня и отдавал в воздух тепло, накопленное за часы солнца.       Тишина была не пустой. Пустая тишина бывает в безлюдных местах — в пустыне, в горах, в заброшенных домах, — а здесь тишина была населена. В ней жили звуки, которые по отдельности были бы незаметны, но вместе создавали симфонию. Где-то далеко, за несколько кварталов, гудели машины: шорох шин по брусчатке — редкие такси ещё развозили запоздавших зрителей. Чей-то высокий смех донёсся из открытого окна и тут же оборвался, как будто захлопнули створку. В другом окне горел тёплый, жёлтый свет, и за занавеской двигалась тень — кто-то готовил ужин, кто-то жил своей обычной жизнью, не имевшей никакого отношения к фигурному катанию.       Свет фонарей лился на тротуар жёлтыми, почти масляными пятнами. В световых пятнах кружилась пыль — микроскопическая, невидимая глазу, пока луч фонаря не выхватывал её из темноты. Она танцевала, поднимаемая их шагами, и этот танец был бесконечным: пылинки взлетали, кружились, оседали и снова взлетали при следующем шаге.       Тени от деревьев лежали на асфальте, как рисунок тушью, потому что ветер стих ещё днём и теперь ни один лист не шевелился. Деревья вдоль аллеи стояли голые, по-зимнему строгие, и их ветви чернели на фоне неба, как трещины на старом фарфоре, как вены на мраморе, как линии на ладони — такие же уникальные и неповторимые.       Небо было глубоким, тёмно-синим, почти чернильным. Оно нависало над городом, как купол, и редкие звёзды проступали на нём, как точки на старинной карте. Но у самого горизонта, там, где город заканчивался и начинались предгорья Альп, ещё теплилась бледно-розовая полоса. Закат умирал медленно, неохотно, как будто не хотел уступать место ночи. Он цеплялся за край неба, за шпили соборов, за крыши домов, и в этом умирающем свете было что-то торжественное.       Они шли молча. Петя порывался ещё у выхода забрать у Ильи сумки и чехол с костюмом, как будто у самого не было столько же — а может, ещё больше вещей. Илья, ничего не сказав, вырвался вперёд. Так и шёл один, пока Петя не понял, что это означает отказ.       Кроссовки Ильи мягко стучали по асфальту. Петя шагал рядом, чуть медленнее, и его шаги были тяжелее. Их дыхание вырывалось в холодный воздух белыми облачками — у Ильи чаще, у Пети реже, — и эти облачка смешивались, переплетались, исчезали в темноте. Иногда они шли в ногу — несколько шагов, — потом сбивались, и Илья ловил себя на том, что прислушивается к ритму Пети, чтобы попасть с ним в унисон. Он не делал это специально — это получалось само.       Он чувствовал, как внутри медленно, неохотно отпускает то, что держало его весь день. Усталость — она всё ещё была здесь, в мышцах, в костях, в той точке между лопаток, где капюшон толстовки под курткой сбился в комок. Тревога — она всё ещё пульсировала где-то на периферии, как далёкий сигнал, который то появлялся, то исчезал. Напряжение — оно всё ещё жило в челюсти, в плечах, в пальцах, которые то сжимались в кулак, то разжимались. Илья не понимал, чего ждать от этой… прогулки.       Но всё это отступало на второй план. Отступало перед тишиной. Перед Петей. Перед тем, что он был не один.       Он не смотрел на Петю — просто знал, что он здесь. Знал по звуку шагов, по облачкам пара, которые то появлялись, то исчезали в поле зрения, по тому, как иногда их плечи почти соприкасались, но не касались — между ними оставалось расстояние в несколько сантиметров, и это расстояние было наполнено чем-то, чего Илья не мог объяснить.       Теперь они шли по той аллее, что днём была заполнена спортсменами, волонтёрами, журналистами, а сейчас лежала перед ними пустая и тихая, как декорация после спектакля. Фонари здесь были выше, чем в городе, и светили ярче — белым, почти клиническим светом, который не оставлял теней. Под ногами хрустел мелкий гравий, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, кроме их шагов и дыхания.       Петя заговорил первым. Не поворачивая головы, не замедляя шаг — просто сказал в воздух, как будто обращался не к Илье, а к звёздам над головой:       — Я не думал, что ты согласишься.       Илья не ответил сразу. Он смотрел на гравий под ногами, на то, как кроссовки оставляют в нём неглубокие следы, и думал о том, что сам не ожидал от себя такого. Он никогда ни с кем не ходил просто так. Он всегда был один — по собственному выбору, по привычке, по неумению быть с другими. А сейчас он шёл рядом с Петей, и это было... странно. Не плохо. Не хорошо. Просто странно. Как будто он вдруг оказался в чужой жизни и примерял её на себя.       — Neither did I, — ответил он наконец.       Петя чуть повернул голову — не полностью, вполоборота, — и Илья увидел его профиль, подсвеченный фонарём: прямую линию носа, тень от ресниц и приподнятый уголок губ.       — Тогда почему согласился?       Илья ощутил, как внутри что-то сжалось. Почему. Хороший вопрос. Он сам не знал ответа. Он мог бы сказать: потому что устал. Потому что ты предложил. Потому что это было проще, чем отказать. Всё это было бы правдой — но не всей. Настоящая правда была сложнее. Она была в том, как Петя стоял у стены и ждал его. В том, как он сказал «два друга». В том, как он смотрел — спокойно, без ожидания, без давления. Илья не знал, почему согласился. Он просто почувствовал, что хочет этого. Что ему нужно это. Что если он сейчас скажет «нет» — он пожалеет.       — I don't know. Just... wanted to.       Петя промолчал. Но Илья заметил, как тот чуть ускорил шаг — не отрываясь, не убегая вперёд, а просто чтобы идти ровно рядом. Это было незаметное движение — всего пара сантиметров, — но оно что-то изменило. Как будто Петя сказал: «Я здесь. Я никуда не ухожу». И от этого внутри стало ещё теплее.       Они прошли ещё несколько метров в тишине, и Илья уже думал, что разговор закончился, когда Петя снова заговорил:       — Ты всегда такой уверенный?       Илья усмехнулся. Этот вопрос ему задавали сотни раз. Журналисты, соперники, отец. Но когда его задал Петя, он прозвучал иначе. Как любопытство.       — Always. You don't know, huh?       — Это не утомляет?       Илья на секунду задумался. Утомляет ли? Никто не спрашивал его об этом. Никто не думал, что уверенность может быть утомительной. Она была его бронёй, его оружием, его способом существовать в мире, который требовал от него побед. Но иногда — редко, по ночам, когда он лежал в темноте и смотрел в потолок, — он чувствовал, как эта броня становится тяжёлой. Как она давит на плечи. Как хочется снять её хотя бы на час.       — It's exhausting. Being the best.       Петя кивнул.       — Сочувствую.       Илья фыркнул. В этом «сочувствую» не было ни жалости, ни насмешки. Только понимание. Как будто Петя знал, что значит нести эту тяжесть. Как будто он тоже нёс её — свою, другую, но такую же тяжёлую.       — Thanks.       Они подошли к входу на территорию Олимпийской деревни. Привычно пикнули карточками на турникетах — Илья первым, Петя за ним, — и пошли к корпусам. Здесь было ещё тише, чем в городе: фонари горели, но окна корпусов уже были тёмными — кто-то спал, кто-то готовился к завтрашнему дню. Гравий под ногами сменился асфальтом, и шаги стали громче.       Вдруг Петя остановился. Илья сделал ещё шаг по инерции, потом обернулся. Петя стоял и смотрел куда-то в сторону. Илья проследил за его взглядом — там, в стороне, под старым деревом, стояла лавочка. Обычная деревянная лавочка, какие бывают в парках.       — Сядешь? — спросил Петя.       Илья посмотрел на лавочку, потом на Петю. Тот стоял, сунув руки в карманы, и, держа под мышкой вещи, не поместившиеся в сумки, и ждал. От него не чувствовалось ни ожидания, ни давления. Петя просто предложил — как предлагают то, что кажется естественным.       Илья кивнул.       Они сели — не рядом, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга. Илья откинулся на спинку и поднял голову к небу. Звёзды здесь были ярче, чем в городе, — или ему просто так казалось.       — Я завтра не знаю, что делать, — сказал Петя. Голос прозвучал тихо, но в тишине аллеи он был отчётливым.       — Me neither.       — Может, просто посидим?       Илья повернул голову и посмотрел на Петю. Тот смотрел прямо перед собой, на тёмные окна корпусов, и его лицо было спокойным. Усталым, но спокойным.       Илья ощущал себя очень хорошо от мысли, что сейчас ему не нужно никуда торопиться и идти. Что он может просто сидеть на лавочке с кем-то и ничего не делать.       — Yeah.       Они сидели на лавочке. Молчали. Завтра был выходной — редкий день, когда никуда не нужно было спешить. И это было странное, но приятное чувство. Как будто время остановилось и дало им передышку. И послезавтра тоже выходной. А потом — день, в который всё решится. Илья заберёт своё заслуженное золото, а Петя… А что Петя — Илья не знал.       Петя вдруг выдал тихо-тихо, почти шёпотом, будто выдавал сокровенную тайну:       — Завтра выходной.       — I know, — Илья кивнул.       — Просто звучит странно. Выходной. На Олимпиаде.       Илья хмыкнул и на секунду прикрыл глаза.       — It's a trap.       — Думаешь?       — They want us to relax. Then we lose focus. They want us to think it's a day off. It's not.       Петя повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — не улыбка, но близко.       — Кто «они»?       — I don't know. The Olympics. Fate. My father.       Илья сам не понял, что хотел сказать и что сказал, ведь отец наоборот не желал ему потери концентрации и расслабления. Он настраивал на отдых, но не во вред — напротив, всё равно не мог не поощрять то, что свободное время от плановых тренировок Илья занимается внеплановыми тренировками.       Петя тихо рассмеялся — почти беззвучно, но Илья увидел, как дрогнули его плечи.       — Твой отец — это судьба? Странно звучит.       — Sometimes.       — А ты? Ты — судьба?       Илья задумался. Вопрос был странным, но Петя задал его так, будто это было важно.       — I'm the one who decides.       — Значит, ты — судьба.       — Maybe.       Петя как-то блаженно покачал головой, поджав губы, и снова отвернулся к тёмным окнам.       — Тогда реши, — вынес вердикт. — Что делать с выходным?       Илья посмотрел на него. Петя сидел, расслабленно откинувшись на спинку, ждал и спрашивал — как будто ему действительно было интересно, что Илья ответит, как будто он действительно согласует свой день с мнением Ильи.       — I don't know. Maybe sleep. Maybe walk. Maybe just... this.       — Это?       — Sitting here. With you.       Илья посмотрел прямо перед собой, хотя хотел бы повернуться к Пете, чтобы увидеть его улыбку, но не мог себе позволить такую вольность — пришлось глядеть периферийным зрением.       — Ты замёрз? — спросил Петя.       — No.       — У тебя нос красный.       Илья машинально потрогал нос тыльной стороной ладони. Действительно холодный.       — Yours too.       — Я не говорил, что замёрз.       Илья театрально вздохнул, отчего Петя улыбнулся ещё шире и искреннее. Не получалось сдержаться. От этой улыбки внутри у Ильи органы четверные крутили и никак не хотели приземляться. Он не привык, что Петя улыбается ему. Не так — не на льду, не перед камерами, а вот так: просто, потому что смешно. Потому что хорошо. Потому что они сидят вдвоём на лавочке в пустой аллее, и завтра выходной, и можно никуда не спешить.       — Знаешь, — признался Петя, — у меня завтра даже плана нет. Вообще. Впервые за две недели. Только на тренировку надо записаться.       — Same.       — А обычно есть?       — Always.       — И что в плане на завтра?       Илья задумался. Обычно в его плане было всё: подъём, завтрак, разминка, лёд, зал, обед, восстановление, сон. Каждый час был расписан. Каждый день был выстроен вокруг одной цели. Но завтра цели не было. Завтра был выходной — странный, невозможный день, в который можно было делать всё что угодно.       Однако Илья знал, где он окажется завтра независимо от настроения.       На льду.       Там же, где и Петя.       Может, даже в одно время.       Придётся уговорить отца, настаивающего на этом выходном, записать его на тренировку тоже.       — Nothing.       — Ничего — это тоже план.       — I guess so.       Петя помолчал, а потом сказал:       — Может, повторим?       Илья повернул голову и посмотрел на него.       — What?       — Ну, это. Погуляем. Или посидим. Ты, я, выходной.       Илья не знал, что ответить. Его часто звали куда-то выбраться, и в последние полтора года он упрямо одаривал таких инициаторов жестоким «нет». Но сейчас он хотел согласиться, хоть и не понимал, как это сделать. Или не хотел.       — Maybe.       — «Может быть» — это не «нет».       — It's not «yes» either.       — Но и не «нет».       Илья цокнул языком. Петя был невозможен. Он говорил простые вещи, но за ними всегда стояло что-то ещё. Что-то, что Илья не мог уловить до конца, но что отзывалось где-то глубоко внутри.       — Ладно, — сказал Петя и поднялся с лавочки. — Думай. У тебя есть целая ночь.       Он потянулся — хрустнули позвонки, — одёрнул куртку и поднял с земли свои вещи. Илья встал следом. Ноги затекли, и он чуть пошатнулся. Петя заметил, но ничего не сказал. Просто подождал, пока Илья выровняется, уложит всё в руках, и они пошли дальше. До корпуса нейтральных оставалось несколько минут ходьбы. Илья не хотел, чтобы этот путь заканчивался. Но он знал: завтра будет ещё. Завтра — выходной. И Петя предложил повторить. И, может быть, он согласится. Может быть, они снова пойдут куда-то вместе. Может быть, просто посидят на лавочке. Илья не знал. Но впервые за долгое время ему было интересно узнать.       С Петей хорошо. С Петей поразительно спокойно.