Целую вечность целую

      Илья зашёл на лёд с опозданием. Не то чтобы он специально — просто будильник, который он поставил на полчаса раньше, прозвенел, а он его выключил и ещё пять минут лежал, глядя в потолок. Потом ещё пять. Потом понял, что если не встанет сейчас, то опоздает окончательно. Как-то так система в организме, заточенная под неприкосновенное подчинение времени, дала сбой. В коридоре он уже почти бежал, перепрыгивая через ступеньки, и думал, что отец его убьёт. Ну, не убьёт, конечно, но посмотрит так, что лучше бы убил.       Отец и правда уже стоял у бортика. Илья заметил его тёмный пиджак краем глаза, когда заходил. Он ничего не сказал. Даже не окликнул. Просто смотрел, как Илья опаздывает, и от этого молчания было хуже, чем от любого крика. Илья не стал смотреть в ту сторону. Не потому что испугался — а потому что не хотелось. Потом разберётся. Потом объяснит. Хотя что тут объяснять — проспал, бывает. С каждым бывает. Даже с олимпийскими чемпионами.       Он ступил на лёд. Лезвия коснулись поверхности с этим знакомым хрустом, который он слышал тысячи раз и который никогда не надоедал. Холод пошёл вверх — от ступней к щиколоткам, от щиколоток к икрам. Это было приятно.       Он поднял голову и увидел Петю.       Тот уже был на другом конце льда. Раскатывался, разогревал тело перед прыжками медленно, плавно, не суетился и никуда не торопился. Илья засмотрелся — просто потому что Петя двигался красиво. Свет от прожекторов падал ему на плечи, на спину, на волосы, собранные в низкий хвост. Илья на секунду завис, а потом одёрнул себя — хватит, пришёл работать, а не пялиться, — откинул чехлы на бортик и выехал на лёд.       Они катались вместе, но не вместе.       В одном пространстве, но каждый сам по себе. Так всегда бывало на тренировках — кто-то делал своё, кто-то своё, и все делали вид, что не смотрят друг на друга. Илья знал, что его снимают. Операторы уже были на месте — он видел их, когда заходил, — и камеры следили за каждым его движением. Это было привычно. Даже приятно. Он любил, когда его снимали. Он расправил плечи, поправил волосы и поехал делать своё.       Первый тройной — чисто. Второй — ещё чище. Пошёл на четверной и чуть с позором не упал, коснувшись льда рукой. Видимо, недостаточно хорошо размялся. Вернулся к тройным: получилось вообще идеально. Мышцы слушались, но всё равно нещадно ныли, даже сильнее, чем когда-либо. Бёдра и икры жгло.       Но краем глаза он всё равно следил за Петей. Не специально — просто тот был в поле зрения, и Илья замечал его движения, даже когда не хотел. Петя заходил на прыжок — разгон, отрыв, вращение — и что-то пошло не так. Корпус завалился влево, ось ушла, и на выезде Петя чуть не упал. Выпрямился, поехал дальше. Илья видел, как он злится. Не по лицу — лицо у Пети было спокойное, он вообще умел держать лицо. А по плечам. Они стали жёстче, напряжённее, как будто он пытался удержать в себе раздражение, но оно всё равно прорывалось наружу.       Петя попробовал снова. Разгон, отрыв — и опять недокрут. На этот раз он всё-таки коснулся льда пальцами, выпрямился и покатился по инерции, тяжело дыша и отчего-то потирая плечо.       Илья продолжал кататься, прыгать и заставил себя больше не смотреть в сторону Пети. На соревнованиях вид чужой неудачи всегда раззадоривал только сильнее где-то на подсознании. Это подтверждало собственную самоуверенность и в какой-то мере тешило эго — или душу, если верить в её существование. Сейчас же Илья не чувствовал привычного довольства этим. Ему не было всё равно на то, что Петя из раза в раз пытается и у него не получается, но это было другое небезразличие.       Что у Пети не так? У него хорошая техника, комплекция, скорость… Почему так получается?       Илья переставал думать об этом и прокручивать в голове на повторе момент прыжка Пети, только когда сам оказывался в воздухе — тогда хранить что-то в мыслях не получалось физически.       Илья подъехал к бортику, взял бутылку и отпил. Вода была ледяная, аж зубы свело. Поставил бутылку обратно. Петя снова заходил на тот же прыжок — и снова ошибка. На этот раз на отрыве: слишком рано, слишком резко, как будто он спешил. Петя рвано выдохнул и упёрся руками в колени.       Илья огляделся по сторонам: почему-то не нашёл рядом ни Рафаэля Владимировича, который мог бы помочь Пете на правах временного наставника, ни Веронику Дайнеко. Все тренеры резко будто испарились. Наверно, это и стало причиной такой потерянности Пети перед собственными ошибками. Илья видел, как тот борется с собой, что-то анализирует, но бестолку.       Илья оттолкнулся от бортика и подъехал ближе.       — Let me see.       Петя обернулся. В его глазах было непонимание — он явно не ожидал, что Илья объявится в такой непосредственной близости с ним. Илья не стал объяснять. А что тут объяснять? Он просто ждал, пока Петя сам сложит два плюс два и поймёт, что от него требуется.       Петя хлопал глазами, чуть сведя брови к переносице.       Илья тяжело вздохнул.       — Do it again.       Петя, не меняя выражения лица, отвёл взгляд и завис ещё на несколько секунд, а потом отъехал на безопасное расстояние, разогнался и зашёл на прыжок.       И снова — недокрут, сбитый выезд, пальцы касаются льда.       Илья смотрел на него, поставив руки на боки и прикусив губу. — Your upper body, — сосредоточенно выдал Илья и указал жестом на своё тело. — You're leaning on the takeoff. That's why you're under-rotating.       Он извернулся, показывая, как Петя выглядит со стороны. Немного утрированно, конечно, а как ещё донести?       — Я знаю, — ответил Петя.       — Then why don't you fix it?       — Потому что не могу.       Нет слова «не могу», есть слово «не хочу».       Илья замолчал, глядя на Петю. Он рассматривал его напряжённые плечи, челюсти, сжатые до скрипа, пальцы, которые сжимали невидимую опору.       Петя злился не просто так — это скорее было похоже на вздохи подыхающей птицы.       Петя просто устал. Не от этого прыжка — от всего. От Олимпиады, от давления, от того, что он должен быть лучшим, наверное, по мнению федерации, даже когда не может. Илья знал это чувство, сам с ним жил, хоть и не признавал, но он не понимал: что побуждает Петю в один из двух выходных перед решающим прокатом идти на лёд вместо отдыха, который с его стороны был бы более рациональным?       Искреннее желание и мотивация занять пьедестал? Петя не глуп, он, наверное, имеет представление о том, что пьедестал ему не светит — не позволят все существующие обстоятельства. Да даже по баллам уже не доберётся хотя бы до третьего места: всё равно засудят. Никто не будет ставить честные оценки нейтральному атлету, как бы он хорош не был. Несправедливо. Илью раздражало то, что повлиять на это не выйдет. Можно сколько угодно кричать, что мы изменим этот мир, но правила игры поменять не получится.       Тренера? Вряд ли. Вероника Дайнеко выглядит строгой, а не жестокой. Илья слышал, что она доносила Пете правильные вещи, и сто процентов не забыла вбить ему в голову главную истину: отдых так же важен, как и труд.       Илья эту истину послушает как-нибудь потом. Он в отличие от Пети в более конкретной ситуации.       Если расслабится Илья — он потеряет то, к чему шёл очень долго.       Если расслабится Петя — он не потеряет ничего, потому что и так и так не сможет забрать ни бронзу, ни серебро, а золото и подавно.       Золото Илья отдавать не намерен.       Но раз уж пришёл — пусть работает с пользой.       — Let's try something else. Start the approach, but don't take off. Just ride the edge. Feel your axis, — протараторил Илья, проглотив половину звуков.       Петя посмотрел на него. Ничего не ответил.       Илья едва не закатил глаза.       — Let's try it differently. Go into it, but don't jump. Just ride the edge. Feel your axis, — повторил Илья то же самое, но более простыми словами. Он чуть не начал показывать на пальцах, что имеет в виду, но, к счастью, в глазах Пети что-то изменилось — Илья не понял, что именно, но это было похоже на согласие.       Петя кивнул и разогнался. Зашёл на дугу так, будто собрался прыгать, но не оттолкнулся: просто скользил по льду, позволяя телу вспомнить, как это должно быть. Илья смотрел внимательно. Видел, как плечи всё ещё слишком наклонены вперёд, как корпус уходит влево.       — Too deep. Try higher.       Петя попробовал снова. Дуга стала ровнее — плечи выровнялись, корпус перестал заваливаться. Илья заметил, как напряжение уходит из его спины. Не полностью, но достаточно, чтобы движение стало чище.       — Better. Again.       Петя сделал ещё раз. Теперь уже почти идеально — ось ровная, плечи на месте, заход плавный. Илья смотрел и не мог не улыбнуться. Он чувствовал… не гордость — гордость тут вообще ни при чём, наверное, скорее удовлетворение, как будто он сам только что сделал что-то правильно.       — Now jump.       Петя разогнался. Зашёл. Прыгнул. Чисто. Приземление мягкое, выезд плавный — вообще без ошибок. Илья смотрел, как он выезжает, как плечи расслабляются, как он облегчённо выдыхает.       — Получилось, — шепнул Петя. Он хотел сказать нормально — в полный голос, но воздуха не хватило на это. Всё растратилось на прущее изнутри удивление.       — I saw.       Илья развернулся и поехал к своему бортику, больше не желая видеть Петю и чувствовать его присутствие рядом с собой на льду ни секунды. Оно подогревало в нём (где-то в области сердца) очень странные чувства, явно мешающие работать дальше. Илья не ждал благодарности или продолжения разговора. Просто уехал — потому что сделал то, что хотел. Петя больше не мучился, и оттого на душе стало чуть легче. Он снова взял бутылку, сделал глоток и не смотрел в сторону Пети. Но краем глаза всё равно заметил, как тот стоит на льду и смотрит ему вслед.       — Не отвлекайся, — вдруг выдернул из своих мыслей Илью отец.       Илья проморгался и перевёл на него взгляд.       — I'm not… Я не отвлекаюсь. Я просто помог ему.       — Ты здесь не для того, чтобы помогать.       Илья ничего не ответил. Ему вдруг в моменте стало так обидно, что даже думать об этом противном чувстве не хотелось. Отец говорил это по-своему нудным и скучающим тоном, и Илья облизал губы. Противно. Привкус пота и застоявшейся слюны. Он делал что-то правильно, он знал это, но для отца это всегда было недостаточно правильно. Недостаточно эффективно. Недостаточно математически точно. Помог — молодец, улучшил карму, но ты сюда не за этим приехал. Ты сюда приехал побеждать. А помощь своему же сопернику в план побед не входит.       Илья понимал это. Он был согласен.       — Тут камеры, — продолжил отец. — Но это тренировка, а не шоу. Сосредоточься на каскадах сейчас. Не отвлекайся на других.       Илья кивнул просто потому что спорить было бесполезно. Он уже давно понял: спорить с отцом — это как биться головой об лёд. Только голова болит, а лёд как был, так и остаётся.       — Я понял.       Отец опустил взгляд в телефон. Разговор был окончен. Для него — да. Для Ильи — нет. Но Илья не стал продолжать. Опять взял ледяную бутылку, хотя пить не хотелось — делал это буквально только что. Зубы заломило.       Илья отъехал от бортика.       Тут камеры.       Да, и их много.       Операторов было трое, и они были повсюду. Один — у дальнего бортика, с большой камерой на штативе, которая была направлена прямо на центр катка. Такие камеры обычно снимали прокаты для официальных трансляций — неподвижные, тяжёлые, с длинными объективами, которые ловили каждую деталь. Илья знал, что этот оператор здесь не просто так: он снимает тренировку для федерации, для анализа, для истории. Второй оператор стоял ближе, у судейской вышки, и держал камеру на плече — более лёгкую, мобильную. Такие обычно работали на новостные каналы, снимали короткие сюжеты, которые потом пойдут в эфир с пометкой «эксклюзивные кадры с тренировки». Третий — совсем рядом, у самого бортика, — с маленькой ручной камерой и в наушниках. Этот, судя по логотипу на куртке, был из японского телеканала, того самого, который брал у Ильи интервью после короткой программы.       Илья привык к их присутствию, как привыкают к мебели. Они всегда были здесь. Всегда снимали. Это было нормально. Это было частью работы. Но сейчас, глядя на их объективы, Илья вдруг подумал о том, что они только что записали.       Они записали, как он подъехал к Пете. Не просто проехал мимо, не просто оказался рядом случайно, а именно подъехал целенаправленно. Оттолкнулся от бортика, сделал несколько шагов по льду и остановился в метре от него. Это был осознанный выбор — и камеры его зафиксировали. Они записали, как он заговорил с Петей. Как Петя обернулся к нему, как они стояли лицом к лицу посреди катка, и между ними было расстояние вытянутой руки. Как Илья почти приказал повторить, и Петя, вместо того чтобы отъехать или отшутиться, послушался.       Они записали, как Илья давал ему советы. Как он смотрел на заход Пети, на его дугу, на его плечи. Как он сказал про корпус — и Петя, который вообще-то был его соперником, который вообще-то имел полное право послать его куда подальше, не послал. Они записали, как Петя попробовал снова — и как у него получилось.       Илья знал, как это работает. Он жил в этом мире с малых лет. Любой кадр можно вырвать из контекста. Любой жест можно истолковать по-своему. Любой взгляд можно превратить в заголовок. Он уже видел, как невинная фраза, сказанная в микст-зоне, становилась поводом для скандала, а скриншот из трансляции, где два фигуриста просто стояли рядом, обсуждался в соцсетях неделями, обрастая домыслами и теориями. Спортсменов травили за то, что они просто дружили. А тут — не просто «стояли рядом». Он, Илья Малинин, главный фаворит личного турнира, действующий чемпион, человек, который всегда говорит «я лучший» и никогда не оглядывается на других, — подъехал к нейтральному атлету и потратил несколько минут своей тренировки на то, чтобы поправить ему прыжок.       Что из этого сделают? «Малинин помогает сопернику перед личным турниром» — это ещё мягкий вариант. «Малинин тренирует Гуменника: что это значит для американской сборной?» — уже хуже. «Малинин и Гуменник: тайная связь?» — вот это уже совсем плохо. Расценят это как благоразумие или выльют на Илью слой презрения, подумав, что таким действием он поддерживает политику России? Бред.       Люди замечают всё. Каждый взгляд, каждый жест, каждую секунду, когда он задерживается рядом с кем-то дольше обычного. А он задержался. Он, который всегда был сам по себе, который ни с кем не ходил вместе, который не заводил друзей среди соперников, — всё чаще и чаще крутился возле Пети.       Внутри поднялась тревога. Не паника — до паники было далеко, — а так, лёгкое, неприятное ощущение. Он знал, что ничего плохого не сделал. Он просто помог. Просто подсказал. Просто сделал то, что сделал бы любой нормальный человек, если бы увидел, что у другого не получается. Но он также знал, что «нормальный человек» и «Илья Малинин» — это две разные вещи. Ему нельзя было просто помогать. Ему нельзя было просто подъезжать. Ему нельзя было просто стоять рядом с Петей и смотреть на него так, как он, наверное, смотрел. Потому что мир, в котором он жил, не прощал таких вещей. Потому что камеры всегда смотрели. Потому что каждый его шаг был под увеличительным стеклом. Потому что он был не просто фигуристом — он был брендом, активом, инвестицией, и любая мелочь, которая не вписывалась в этот образ, могла обернуться проблемой.       Илья отогнал эти мысли, холодящие позвоночник. Не сейчас. Он не мог думать об этом сейчас. У него была тренировка. У него были прыжки, которые нужно было сделать. У него был лёд, который требовал его внимания — здесь и сейчас, а не в вечерних новостях.       Он прыгнул. Чисто. Ещё раз. Чисто. Ещё.       Он делал свою работу. Он был лучшим. И никто — ни операторы, ни отец, ни заголовки, ни комментарии, — не могли этого изменить.       Илья вдруг подумал, что Петя, наверное, вообще не переживает о таких вещах. Не потому что ему всё равно — нет, Петя не был равнодушным, он просто не считал нужным оправдываться. Он сделал то, что сделал. Илья сделал то, что сделал. И всё. И точка. Никаких «что подумают», никаких «как это выглядит», никаких «а вдруг». Петя, наверное, жил в мире, где поступки значили больше, чем их интерпретации.

***

      Илья толкнул дверь раздевалки плечом — сил поднимать руку уже не было. Не то чтобы он умирал, нет, просто после такой тренировки тело становилось чужим, неповоротливым, и каждый жест требовал отдельных переговоров с мышцами.       Он вошёл, и дверь за ним закрылась с мягким стуком — пневматика, не хлопнет, — отрезая шум катка. Там ещё кто-то оставался: слышно было, как тренер орёт кому-то через весь лёд, как лезвия с визгом уходят в поворот, как музыка из чьей-то программы долбит басами в стены. А здесь — тихо. Только гул ламп под потолком, холодный воздух с катка, который просачивался даже сквозь закрытую дверь. Илья поёжился.       И Петя.       Тот сидел на скамейке через несколько шкафчиков — всё ещё в тренировочной футболке, поверх которой была накинута кофта, и в спортивных штанах. Коньки он уже снял и поставил рядом. Волосы, влажные от пота, были кое-как собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к шее и вискам. Он сидел, чуть ссутулившись, уперев локти в колени, и смотрел куда-то в пол, в кафельную плитку, в никуда.       Почему-то Петя не уходил.       Петя его не заметил.       Илья замер. Смотрел на то, как вздымается грудная клетка Пети, подрагивают тёмные ресницы, отбрасывая едва заметную тень, как он потирает влажную от пота переносицу длинными пальцами и разминает шею.       Илья ничего не сказал. Во-первых, не знал, что сказать. Во-вторых, не хотелось. Хотелось просто ещё немного постоять вот так, пока Петя не видит. Украсть ещё пару секунд, пока никто не засёк, пока можно просто смотреть и не думать, как это выглядит со стороны. Как будто он не стоит и пялится, а просто задержался у двери. По делу. По очень важному делу.       Он прошёл к своему шкафчику — не по прямой, а чуть в обход, чтобы не подходить к Пете слишком близко.       Илья открыл шкафчик, кинул сумку на пол — она упала с глухим стуком, и сел на скамейку. Он наклонился к конькам — и тут Петя поднял голову.       Их взгляды встретились.       На секунду. Не больше. Петя смотрел, будто чувствовал его присутствие затылком.       Илья улыбнулся. Не специально — просто само вышло. Уголки губ дрогнули, и он не смог это прятать: не получилось приказать своему телу расслабиться и не делать такое глупое выражение лица.       Никто ничего не сказал.       Петя снова опустил голову, потянулся к своим конькам — начал убирать их в сумку. Илья наклонился и начал расшнуровывать свои. Пальцы работали сами — привычное движение, которое он делал тысячи раз.       Первый конёк соскользнул с ноги, Илья поставил его на пол и взялся за второй. Краем глаза, самым краешком, он всё ещё смотрел на Петю. На то, как тот затягивает молнию. Как проводит ладонью по лицу, словно прогоняя сон.       Они сидели молча. Илья стянул второй конёк и откинулся спиной в облегчении. Наконец-то тело ничего не сковывало. Оставалось только тренировочную форму снять, но сейчас представать перед другими спортсменами голым не очень хотелось. Дыхание становилось глубже и ровнее. В груди что-то отпускало — то ли напряжение после тренировки, то ли что-то ещё, чему он не знал названия.       Он не смотрел на Петю. Ну, почти не смотрел. Просто знал, что он здесь. Знал по звуку его дыхания, по тому, как какой-то пакет шуршит в его пальцах. Знал по тому, как скрипнула скамейка, когда Петя переступил с ноги на ногу.       — Мне сегодня сон приснился, — вдруг сказал Петя.       Илья поднял голову. Петя не смотрел на него — он застёгивал ещё какие-то карманы на сумке, аккуратно, чтобы молния не заела.       — What kind? — спросил он.       — Странный, — Петя пожал плечами. — Будто мы на сборах, но не на катке, а где-то на море. И ты стоишь на пирсе и орёшь мне, что вода тёплая. А я не верю. А ты орёшь: «Петь, ну я тебе говорю, тёплая, залезай давай». И вроде зима, и снег кругом, а вода — тёплая.       Петя замолчал. Молния наконец застегнулась до конца. Он поднял голову и посмотрел на Илью так спокойно, как будто только что не рассказал, что Илья ему приснился.       Или, может, это только для Ильи… так? Слишком для того, чтобы невозмутимо говорить об этом посреди раздевалки, заполненной другими людьми.       Илья смотрел на него. Он представил море. Пирс. Себя, орущего про тёплую воду. Петю на берегу, не верящего. Представил и вдруг понял, что Петя только что сказал: «ты мне приснился». Не просто сон приснился. А сон с ним. С Ильёй.       Он не знал, что с этой информацией делать.       Грудь вдруг ощутимо потяжелела, словно сердце впитало в себя то ли всю теплоту воды, о которой говорил Петя, либо излучало собственную.       — Me, I usually just dream about ice, — признался он.       Петя чуть прищурился. Это был такой странный диалог. О таких глупостях с Петей он даже не думал: всегда представлял что-то более серьёзное. Их первую встречу, совместные тренировки, жаркие поцелуи, которые раньше обдумывал только чисто гипотетически, но не простой разговор о снах, не несущий в себе никакого подтекста.       — Только лёд? — переспросил он.       — Well, — Илья запнулся. — Ice. Locker room. Coach screaming. Forgot my skates. You step out for your run, and your blades are dull. Classic.       Петя молчал, и Илье на секунду показалось, что диалог окончен и можно перейти к своим делам, но потом он спросил:       — А я?       Петя смотрел на него своими внимательными тёмными глазами и чего-то ждал. Возможно, честного ответа или такого же подробного пересказа какого-нибудь сна.       Илья открыл рот. Закрыл. Шнурок, который он всё ещё держал в руках, скользнул между пальцев.       — Sometimes, — сухо ответил Илья.       Слово вышло короче, чем он хотел, но он не знал, как добавить к нему что-то ещё, потому что «иногда» — это было правдой, но не всей. Иногда — это значило «чаще, чем я готов признать». Иногда — это значило «ты мне снишься, и я просыпаюсь с таким чувством, будто мне что-то дали подержать и тут же отобрали, и я не знаю, что это было».       Петя смотрел на него ещё секунду и улыбнулся одним уголком губ.       — Иногда, — повторил он. — Ну, уже неплохо.       — Oh, yeah? — Илья хмыкнул, — Big competition?       — А то. Там у тебя лёд, раздевалка, тренер орёт. Серьёзные соперники, — перечислял Петя и надавливал пальцами на своё плечо.       Илья слушал вполуха, уже не улавливая смысл, потому что взгляд упал на руку Пети. Это движение Илья уже видел сегодня на льду, когда прыжок не получился, но не придал ему значения. Всякое бывает, может, просто от психологического дискомфорта тёр. Сейчас действие выглядело таким же механическим. Отчего-то Илья напрягся. Не специально — просто тело отреагировало раньше головы. Он перебил Петю на полуслове, сам не успевая за своими мыслями:       — What's up with your shoulder?       Петя осёкся. Опустил руку, посмотрел на Илью — и отвёл взгляд.       — Ничего. Всё нормально.       — You've been rubbing it for half the day, — возразил Илья.       — Просто затекло, всё нормально.       — Yeah. It's stiff. Of course it is.       Петя вздохнул и наконец посмотрел на него прямо.       — Надорвал недавно. Я в порядке.       Илья не понял, что на русском означает «надорвал», но машинально поднялся и сделал шаг к Пете. Сам не понял, почему, как и зачем. Потом ещё один. Остановился рядом, и только сейчас его схватила паника.       И что теперь делать? Для чего он вообще дёрнулся с места? Петя сейчас покрутит пальцем у виска, оттолкнёт его — и всё.       — Lemme see.       — Чего? — Петя уставился на него. — Показать?       — Yeah, right. What?       — Я не…       — Just stop fidgeting and show me.       Петя смотрел на него ещё секунду, потом сдался, выдохнул, стянул с себя кофту и повернулся боком.       Илья невесомо положил ладонь ему на плечо, ощущая теплоту кожи сквозь ткань, и мышцы под ней — напряжённые, как натянутый канат. Он надавил чуть сильнее, и Петя тихо втянул воздух сквозь зубы.       — Right here?       — Ну… да.       Илья закатал рукав футболки Пети.       — Damn.       Илья начал медленно разминать плечо. Он не был массажистом, не был врачом — в отличие от медсестрички Пети, — но он знал, как работают мышцы. Знал, где может скапливаться напряжение после неправильного захода. Пальцы двигались почти сами — нащупывали зажимы, проходили вдоль трапеции, поднимались к основанию шеи. Петя сидел молча, не двигался, и только дыхание стало чуть чаще.       Илья залип. Просто взгляд упал на плечо Пети, на то, как мышцы перекатываются под кожей при каждом движении, как проступает чёткий рельеф, заработанный годами. Он видел эти плечи недавно — как они двигаются, когда Петя сидел за тягой блока. Но тогда он смотрел издалека, а сейчас — вблизи, под пальцами, — это было совсем другое. Трапеция напряглась под его ладонью, и он почувствовал, какая она твёрдая. Округлая дельтовидная мышца перекатывалась при каждом нажатии. Кожа была гладкой, тёплой, и Илья вдруг поймал себя на том, что рассматривает Петю слишком внимательно. Как свет ламп падает на его плечи. Как лопатки чуть сдвигаются, когда он наклоняет голову. Как линия шеи переходит в плечо плавно, без единого изъяна.       — You need to stretch. For real. Do you even stretch?       — Растягиваюсь.       — Yeah, I can see that. That's why your shoulder's like a rock.       — Это не камень. Это мышца.       — That's a rock. I know what I'm saying.       — Ты во всём разбираешься?       — Actually yes.       Петя фыркнул. Илья почувствовал, как его плечо чуть расслабилось под пальцами, и продолжил, сам не понимая, почему он это делает. Он никогда никому не разминал плечи. Никогда не сидел вот так, в уже опустевшей раздевалке, и не прикасался к кому-то просто так. Это было странно. Непривычно. И Петя, кажется, чувствовал то же самое — он сидел молча.       — Ну всё, хватит, — прервал Петя наконец. Голос прозвучал глуше, чем обычно. — Мне уже лучше.       — Liar, — Илья усмехнулся.       — Я не вру!       — Okay. Whatever you say.       Илья убрал руку и отступил на шаг. Петя повернулся к нему — и Илья заметил, что кончики его ушей покраснели. Он не стал это комментировать. Просто вернулся к своей скамейке. В раздевалке снова стало тихо.

***

      Они вышли из раздевалки вместе — так же молча, как сидели. Никто не говорил «давай вместе дойдём», никто не предлагал и не спрашивал. Просто Петя подождал, пока Илья застегнёт сумку. Просто Илья придержал дверь, хотя мог бы пройти первым. И они пошли.       Сухой воздух ударил в лицо. Тонкая корочка льда на лужах хрустела под ногами и рассыпалась на тысячи осколков под давлением. Пахло едва уловимым шлейфом чьих-то духов — не Пети, Илья знал точно. Петя пах по-другому. Фонари висели на кованых кронштейнах и качались на ветру, и тени от них качались тоже — длинные, размытые, плывущие по брусчатке.       Илья задумался. Смотрел под ноги, на свои ботинки, на Петины ботинки рядом. Мысли текли вяло, ни о чём и обо всём сразу. Он чувствовал холод на щеках, чувствовал, как немеет кончик носа, чувствовал тепло от Петиного плеча — они шли близко, почти касаясь друг друга, но не касались. Просто шёл за Петей по инерции.       Это было странно. Он шёл рядом по чужому городу с человеком, которого полтора года назад вычеркнул из своей жизни. И ему было комфортно.       Не просто «нормально» или «терпимо» — именно комфортно, и это сбивало с толку. Потому что с Петей не должно было быть комфортно. С Петей должно было быть сложно, напряжённо, неловко. После всего, что было. После того, как Илья сказал «я не знаю, кто ты» и повесил трубку. После того, как он заблокировал его и вычеркнул. После того, как он пришёл к нему в номер и сделал то, что сделал. После всего этого они должны были избегать друг друга и не знать, куда девать глаза. Но они не избегали, и девать глаза никуда было не нужно.       Это очень странно. Он вообще не привык, чтобы с кем-то было комфортно. С отцом — неловко. С мамой — хорошо, но дистанция, которую он сам создал, никуда не делась. С журналистами — работа. С соперниками — конкуренция. С Эмбер и Алисой — приятно, но всё равно чувствуешь, что ты не до конца свой. А с Петей — просто. Как будто не нужно ничего из себя строить, можно молчать, и это молчание не будет неловким.       Илья снова вспомнил, как разминал ему плечо, хотя никогда никому этого не делал. И как это было естественно, словно они уже сто раз так делали. И это было в порядке вещей. Но в том-то и дело, что не было. Никогда не было. Илья никогда не ходил ни с кем вместе бесцельно и не чувствовал, что он на своём месте. А сейчас — чувствовал.       Он не знал, что с этим делать. Не знал, как реагировать. Он привык контролировать всё — свои эмоции, свои слова, свои действия, — но это не контролировалось.       Петя свернул в проулок.       Илья не заметил. Просто повернул следом. Шаг в шаг. Проулок был ещё уже — здесь и двум людям было тесно, и стены домов сходились так близко, что, казалось, можно коснуться сразу обеих вытянутыми руками. Где-то высоко, на одном из балконов, висело бельё — застывшее на морозе, колом стоящее, забытое. Почти картина. Пахло сыростью, старой штукатуркой и чуть-чуть — сигаретным дымом, остывшим и несвежим.       Они прошли мимо припаркованного мопеда с накинутым на руль пледом в красную клетку — кто-то заботливо укутал его на ночь, как коня. Мимо ставней, выкрашенных зелёной краской, облупившейся по краям. Мимо окна, за которым кто-то тихо играл на пианино неуверенные гаммы. Одна и та же нота фальшивила, и невидимый музыкант возвращался к ней снова и снова, и от этого проулок казался не чужим, а каким-то обжитым, домашним.       Петя шёл уверенно, как человек, который наизусть знает дорогу, а не как турист. Он не сверялся с картой, не оглядывался по сторонам, не останавливался на перекрёстках. Просто шёл — сворачивал то вправо, то влево, нырял под арки, переходил пустые дворы, где в темноте угадывались контуры фонтанов и скамеек. Илья не спрашивал, куда они идут. Ему было всё равно. Вернее — не всё равно, а просто так хорошо, что можно идти и знать, что тебя ведут.       Илья поднял голову, только когда они остановились.       Кофейня.       Маленькая. Не туристическая — без английского в меню, без пафосных вывесок и без инстаграмного интерьера. Просто дверь с деревянной табличкой, на которой от руки, неровным почерком, по-итальянски было написано «Caffè, tè, dolci». Буквы чуть облупились — видно, что табличка висела здесь давно. Окно светилось жёлтым — единственное живое пятно в тёмном проулке. Свет был мягкий, масляный, как от свечи, и на мостовую падал тёплый квадрат, в котором танцевали снежинки. Почти невидимый снег всё-таки пошёл. Он не лежал на асфальте, а таял сразу, оставляя только блестящие капли.       За стеклом угадывались пара столиков, барная стойка, заставленная банками с чаем и кофейными зёрнами, полка с книгами, которые явно никто не читал, но все брали в руки. На подоконнике стоял засохший цветок в глиняном горшке. На стене висела картина — какой-то пейзаж, горы и озеро, — покосившаяся, выцветшая. Пахло оттуда — даже через закрытую дверь — кофе, крепким и горьковатым, корицей, горячим молоком и свежей выпечкой. Тёплый воздух струился из-под двери и таял на морозе лёгким паром.       Откуда вообще Петя знает это место?       — Where'd you take me? — спросил Илья.       Петя пожал плечами.       — Сюда. Хочешь кофе?       Илья посмотрел на него. Петя стоял под фонарём — свет падал на волосы, на воротник куртки, на кончик носа, делая его лицо мягче, чем обычно. Пар изо рта поднимался вверх и таял, смешиваясь со снегом. Ресницы у Пети были влажные — то ли от мороза, то ли от пара, — и на них дрожали крошечные капельки. Он не улыбался, но смотрел спокойно и тепло. Как будто они не в чужом городе, среди незнакомых улиц, а у него дома.       — Maybe, — сказал Илья.       Они зашли. Дверь звякнула старым колокольчиком. Звук был глухой и приятный, как из детства. Внутри было пусто и тепло, так, что Илья почувствовал, как просыпается, хотя до этого шёл на автопилоте. Где-то тихо играла музыка — что-то итальянское, довоенное, с потрескиванием, как со старой пластинки. Может, и правда с пластинки. На стойке стоял проигрыватель, и чёрный диск крутился, и иголка подрагивала на виниле.       Только сонный парень за стойкой и женщина в углу с ноутбуком. Она сидела, поджав ноги, в огромном свитере, и пила что-то из большой кружки, и смотрела в экран невидящим взглядом. Парень за стойкой кивнул вошедшим молча.       Илья уставился в меню, но итальянские слова плыли. Рукописный шрифт, мелом на чёрной доске, скакал перед глазами. «Caffè lungo, caffè ristretto, latte macchiato, cioccolata calda…» Он ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку, не до конца понимая названия на чужом языке.       Парень кивнул. Петя заказал себе что-то, потом посмотрел на Илью. Илья полез за картой.       Петя уже приложил свою. Терминал пиликнул. Парень в шапке отвернулся к кофемашине.       — I could've done that on my own, — недоверчиво сказал Илья, не понимая, зачем Петя это сделал.       — В следующий раз, — ответил Петя.       Он сказал это небрежно, даже не глядя на Илью, но Илья вдруг зацепился за эти слова. «Следующий раз». Значит, будет следующий раз. Значит, Петя уже предполагает, что они ещё куда-то пойдут вместе. Илья не стал уточнять.       Они отошли к стойке ожидания. Встали рядом — плечо к плечу, почти касаясь. Илья смотрел на полку с книгами. Там стояли потрёпанные томики на итальянском, словарь с оторванным корешком, путеводитель по Риму десятилетней давности. На проигрывателе пластинка закончилась, и иголка съехала в тихое шипение, но никто не подошёл её перевернуть.       Атмосферно, — думал Илья. — Почти киношно.       Илья даже не думал, что такие кофейни действительно существуют. Как из романов Мураками.       Парень в шапке поставил на стойку две чашки. От кофе поднимался пар, густой и слоистый, и пах он горько и сладко одновременно. Илья взял свой, как оказалось, чай. Петя взял кофе. Илья глянул в Петину чашку — и вдруг его осенило:       — You're an Earl Grey fan, right? — неуверенно спросил Илья.       Петя замер. Чашка на полпути ко рту. Пар над кофе вился и таял, и Петя смотрел сквозь этот пар на Илью.       — Чего?       — You mentioned a while ago that your mom buys black tea with bergamot, and that you like it. Earl Grey was on the menu… or did I imagine that?       Петя опустил чашку. Посмотрел на неё. Потом на Илью.       — Ты помнишь, что я говорил про чай?       Илья вдруг понял, как это прозвучало. Что он помнит. Что он запомнил тот разговор. Что он таскает в голове Петины слова про чай уже чёрт знает сколько. Что он вообще таскает в голове много Петиных слов.       — Yeah, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — And you got coffee.       — И что?       — Nah, nothing. Just noticed.       — Ты много всего замечаешь, — тихо хмыкнул Петя.       И ничего не добавил.       Илья не понял, насмешкой это было или искренним заявлением.       Он кивнул. Петя отвернулся к окну.       Они отошли к столику у окна. Столик был маленький, круглый, и колени под ним почти соприкасались. Илья сел лицом к окну, Петя — напротив. За окном был Милан — узкий проулок, фонарь, мопед с пледом, ставни. Снег усилился — теперь он падал гуще, и снежинки были крупные, мохнатые, как тополиный пух. Они летели в жёлтом свете фонаря и таяли на мостовой. Где-то далеко снова звякнул трамвай — звук растянулся в морозном воздухе и стих, как будто его и не было.       Илья грел руки о стакан.       Петя пил кофе. Молчал.       Пластинка закончилась. Иголка соскочила и зашуршала по пустому винилу — тихо, монотонно. Парень за стойкой встрепенулся, подошёл к проигрывателю и перевернул диск. Музыка вернулась — что-то медленное, фортепианное. Илья не знал эту мелодию, но она подходила и к Милану, и к снегу за окном, к Пете, который сидел напротив и смотрел в свою чашку.       Петя тоже впервые попал в эту кофейню.       Он вообще никогда до Олимпийских игр в Милане не был, но виртуально обласкал каждую улицу, пока искал ночью во всех социальных сетях и путеводителях «самые атмосферные места, чтобы прочувствовать эстетику главного города северной Италии и устроить романтический вечер».