Целую вечность целую

      Илья проснулся и сразу понял: что-то не так. Это было первое, что пришло ему в голову — даже не мысль, а ощущение, которое накрыло его раньше, чем он открыл глаза. Он лежал на кровати, и тело казалось ему чужим, мышцы — непослушными и неповоротливыми. Он ещё не пошевелился, даже не попробовал перевернуться на бок, но уже пессимистично был уверен в том, что сегодня всё пойдёт наперекосяк, раз проблемы начались ещё с пробуждения.       По-хорошему так не надо думать, ведь мы — творцы своей реальности, мысли влияют на физику, мы сами создаём своё настроение и состояние, обстоятельства играют вообще наименьшую роль… Но так плевать. Сил не было контролировать, что лезло в голову.       Илья открыл глаза. Обвёл взглядом белый потолок, потом — серый февральский свет в окне, который не давал теней, не давал тепла, просто заполнял комнату и слегка резал роговицу. Ничего не хотелось. Ни проверять уведомления, пришедшие за ночь, как он обычно делал после пробуждения, ни есть, ни вспоминать о том, что завтра завершающий день мужского личного турнира. А что о нём вспоминать? Программу он не забудет никак — тело не позволит. Нужно только собрать все иссякающие (истончающиеся) силы в кулак, чтобы абстрагироваться и позволить мышцам самим двигаться в нужном направлении, напрягаться, приземлять прыжки и изгибаться в хореодорожках.       Он сел на кровати и вдруг потерялся в пространстве. Комната до тошноты завертелась, покачнулась и еле встала на место. Илья замер, пережидая это головокружение, упершись ладонями в матрас. Потом встал. Ноги держали, но как-то неуверенно и без энтузиазма, словно он шёл по палубе корабля, а не по твёрдому полу. Он дошёл до ванной, сбросил с себя одежду, включил воду и встал под душ. Горячая — температуру было слишком неохота настраивать — вода ударила по плечам, по спине, потекла вниз, и он стоял, упершись ладонями в кафель, глядя в одну точку на стене. Кожу обожгло.       Что делать дальше? На каток пойти? Нет, нужно было записаться на тренировку ещё вчера, а сейчас думать уже поздно — списки сформировали, времени свободного нет. Почему вообще отец решил за него, что выходной ему нужен? Нет, может это, конечно, резонно, мол, «подкопит силы перед важным днём», но самого Илью спросить кто-то хотел? Илья бы пошёл на лёд, чтобы просто не думать ни о чём лишнем и убедиться в том, что он готов к завтра. Не смог бы пойти — пополз бы.       А если в зал? На ОФП? Нет, тело перегружать не хочется. На льду, правда, он, может, тоже бы перегрузил, но ощущалось это больным спортивным мозгом Ильи по-другому.       Раз пойти на лёд и в зал он не может, значит, нужно попробовать провести утро как все нормальные люди. Пойти в столовую, позавтракать — тем более хоть раз насладиться шведским столом, а не монотонно запихнуть в себя пищу ради чувства насыщения. Хочет ли Илья есть? Желудок не ощущался пустым. Там, наверное, со вчерашнего дня ещё чай не переварился, которым Петя его угостил. А как чай вообще может не перевариться? Это же просто вода, подкрашенная какими-то листьями.       Ладно. Есть он не хочет.       Но надо. То, что мозг отказывается признавать потребность, не отменяло её и не делало тело машиной, работающей на солнечной энергии, как бы Илье этого не хотелось.       Илья вылез из душа, постоял немного на коврике, чувствуя, как капли стекают по ногам на ткань. Вытираться не хотелось — мокрым быть тоже, но двигаться всё равно надо, и желательно не простыть на холодном воздухе. Он заставил себя взять жёсткое полотенце, пахнущее хлоркой, как и всё в Олимпийской деревне. Он вытерся кое-как, бросил полотенце на кровать и начал одеваться.       Джинсы чистые, хоть на этом спасибо — вчерашние он успел закинуть стирать перед тем, как пойти на ту дурацкую тренировку, где он сначала помогал Пете с прыжком, а потом разминал ему плечо в раздевалке. Илья замер на секунду, не донеся ногу до штанины. Зачем он вообще это сделал? Нет, понятно зачем — плечо болело, Петя мучился, Илья знал, как помочь. Но с каких пор он помогает соперникам? С каких пор он вообще замечает, что у кого-то что-то болит? С каких пор он сидит в раздевалке и разминает чужое плечо, чувствуя под пальцами тёплые, твёрдые мышцы, и не может заставить себя убрать руку?       Он тряхнул головой. Натянул джинсы. Потом ту же мягкую толстовку — просто потому что она очень удобная, с вытянутыми рукавами, которые он вечно натягивал на костяшки пальцев. Кроссовки. Шнурки завязал на автомате, даже не глядя. Всё. Одет. Можно идти.       В зеркало он всё-таки глянул — случайно, проходя мимо. Лучше бы не глядел. Вид был тот ещё: волосы торчат во все стороны, словно током ёбнуло, под глазами — тени, которые не проходят уже которую ночь подряд. Он выглядел так, будто не спал неделю, хотя вообще-то вчера лёг рано и вроде бы даже уснул быстро. Но сон — это одно, а отдых — совсем другое. Его тело, кажется, разучилось отдыхать. Оно умело работать, тренироваться, прыгать, приземляться, потеть и снова работать. А отдыхать — нет.       Илья накинул куртку сборной и вышел из номера, не думая о маршруте. Вильнул через пустой коридор. Столовая была в соседнем корпусе, идти — минуты три быстрым шагом, но он не спешил. Спешить было некуда. Выходной. Отец сказал — отдыхай. Рафаэль Владимирович сказал — отдыхай. Мама написала — отдыхай. Все вокруг хотели, чтобы он отдыхал, а он хотел на лёд. Или в зал. Или хоть куда-нибудь, где можно было бы выключить голову и включить тело. Но на лёд нельзя — не записался. В зал — не хочется перегружаться перед завтрашним днём. Значит, столовая. Значит, завтрак. Значит, попробовать сделать вид, что он нормальный человек, который по утрам ест, а не запихивает в себя еду на ходу между тренировками.       На улице было серо. Небо висело низко, затянутое ровным слоем облаков, и казалось, что солнца сегодня не будет вообще. Илья поднял капюшон и пошёл быстрее — просто чтобы согреться.       В столовой было шумно. Звякали подносы, гудели голоса, кто-то заливисто смеялся, и этот смех резанул по ушам. Илья взял поднос и пошёл вдоль раздачи. Яичница. Бекон. Тосты. Круассаны — свежие, даже на вид мягкие. Фрукты нарезанные — дыня, ананас, виноград. Йогурты в маленьких баночках. Соки. Кофе. Чай. Всё это выглядело так, будто его разложили специально для него — бери, ешь, наслаждайся. А ему не хотелось. Он смотрел на еду и не чувствовал ничего. Ни голода, ни отвращения, ни интереса. Просто то, что нужно запихнуть в себя, чтобы тело не отключилось посреди проката.       Илья положил на поднос одинокий круассан. Лениво обвёл взглядом всё остальное — логично было бы добавить к этим сплошным булочным углеводам что-то типа белков и жиров, а ещё напиток. Нет. Вообще ничего не хочется даже запихивать в себя.       Свободных столов было много — всё-таки он пришёл не в самый час пик, — но он не смотрел на них. Он смотрел в угол, к окну. Там, за маленьким столиком на двоих, сидел Петя. Один. Перед ним стояла кружка с чаем, и он держал её свободной рукой, залипая в телефон. Свет из окна падал на его лицо: на лоб, на скулы, на прядь волос, которая выбилась из низкого хвоста и упала на плечо. Петя был сосредоточен, судя по сведённым к переносице бровям и напряжённой шее, и явно не замечал ничего вокруг.       Илья пошёл к нему, не думая. Просто ноги сами понесли. Он подошёл к столу, поставил поднос и сел напротив.       Петя поднял голову. Их взгляды встретились — и Илья увидел, как узнавание в глазах Пети сменилось чем-то другим. Петя не удивился, он вообще, кажется, уже привык, что Илья появляется вот так, без приглашения, без предупреждения, просто садится напротив и делает вид, что так и должно быть. Будто бы беспокойство пробежало по лицу Пети лёгкой тенью и тут же исчезло. Он своими внимательными глазами заметил и то, как Илья спал (паршиво), и то, как он себя чувствовал (никак), и то, что он взял один круассан просто потому, что не знал, чего хочет.       — Ты спал? — спросил Петя.       Вопрос был простым, но прозвучал он не как дежурное «как дела». Петя спрашивал так, будто ему действительно было важно. Будто он правда хотел знать. Илья открыл рот, чтобы ответить что-то привычное — «нормально», «да», «всё в порядке», — но слова застряли. Он посмотрел на Петю, на его кружку с чаем, на его красивые руки, и понял, что врать не хочется. Не ему. Не сейчас.       — Yes.       — И?       Илья вздохнул. Вздох получился длинным, каким-то рваным, как будто он выдыхал не воздух, а что-то тяжёлое и липкое.       — I dunno.       Петя посмотрел на него ещё секунду, потом оценил взглядом почти пустой поднос и, видимо сжалившись, взял свою кружку — ту, из которой только что пил, — и протянул через стол. Илья посмотрел на кружку. На пар, который поднимался над чаем, тонкий, почти прозрачный. На пальцы Пети, которые только что держали её за гладкий керамический бок. Капелька конденсата скатилась по стенке и упала на стол.       — Возьми, — настоял Петя. — Всухомятку вредно есть.       Всухо… что? Илья не знал, что означает это слово, но он так устал, что, кажется, из рук Пети был готов и яд выпить, ведь выглядел он так спокойно и безопасно.       Илья взял кружку и сделал глоток. Чай с бергамотом. Эрл грей. Горячий, немного горьковатый, с тем цитрусовым послевкусием, которое остаётся на языке и не уходит ещё несколько секунд. Илья не хотел чай. Хотя оттого, что этот принадлежал Пете, он был даже вкусным.       Он держал кружку в руках и чувствовал, как внутри становится чуть легче. Не потому что чай помогал — чай тут был ни при чём, Илья вообще не верил в то, что напитки могут решать проблемы. А потому что Петя был рядом — буквально, в метре — и не спрашивал, что с ним. Не говорил «ты плохо выглядишь» или «тебе надо выспаться». Не лез с советами и не пытался развеселить. Просто сидел напротив, наверное, рассматривал и пытался напоить чаем, как малолетнее дите. Илью это даже не обижало.       Илья сделал ещё глоток. Поставил кружку на стол, но не отодвинул — оставил перед собой, чувствуя, как тепло всё ещё держится в ладонях. Он посмотрел на свой поднос и оторвал от круассана краюшек пальцами. Слоёное тесто разошлось чутка влажными ярусами. Надо было бы нож с вилкой взять, или как там по этикету принято есть круассаны — Илья видел в Тиктоке видео русской женщины про всякие такие штуки и даже сохранял в «Избранные» на всякий случай, но на самом деле ничего не запоминал. Да и было как-то всё равно сейчас: какая разница, как есть? Операторов тут нет, снимать никто не будет, Пете, видимо, тоже плевать, насколько грамотно Илья себя ведёт. Он продолжал пялиться на него, словно пытался убедиться и проконтролировать этот приём пищи.       — Have you even eaten breakfast? — спросил Илья, пережёвывая.       — Чай, — ответил Петя.       — That's not a breakfast.       — Ну, значит, нет.       Илья усмехнулся и отщипнул ещё кусочек.       — You should eat.       Петя улыбнулся и отвернулся к окну, наверное, смутившись.       — Кто бы говорил.       Илья опустил взгляд на свою руку, лежащую на столе. Ну да, правда, он сам-то заставить себя не мог что-то кроме французской булки съесть, а тут ещё что-то Пете толкует. Ну и ладно, почему если Илья ведёт себя неправильно, то Петя так же должен?       Мизинец, которым он только что держался за кружку, чуть сдвинулся и подтолкнул круассан в сторону Пети.       — Here. Eat. Or are you too good to share food with me?       Петя перевёл взгляд с окна на круассан, потом на Илью. На лице его ничего не отразилось, но пауза получилась чуть длиннее, чем нужно. Он неуверенно протянул руку и отломил кусок от середины, где тесто было мягче.       — Почему я должен… брезговать? — тихо ответил вопросом на вопрос Петя, сомневаясь, правильно ли он понял, что имел в виду Илья.       Илья пожал плечами.       — I don't know. Maybe because I'm me.       Петя смотрел так, что Илье вдруг захотелось отвернуться. Но он не отвернулся.       — Ты — это ты, — подтвердил Петя. — И что?       Илья не ответил. Да и что тут было говорить? Петя отломил ещё кусок — теперь уже от другого края, самого хрустящего, — и протянул Илье. Тот взял. Пальцы на секунду соприкоснулись, и это прикосновение длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы передать кусок круассана, не больше. Илья его запомнил.       Так и ели один круассан на двоих. Это, наверное, со стороны выглядело как мышка из дебильного видео, поедающая конфеты под печальную музыку, только в двойном экземпляре.       — Как можно брезговать человеком, которого ты целовал?       Илья чуть не поперхнулся.       Круассан, который он только что отправил в рот, вдруг стал сухим, как картон, и застрял где-то в горле. Он закашлялся, схватил кружку с чаем и сделал большой глоток. Чай уже почти остыл, но сейчас это было неважно. Важно было то, что Петя только что сказал. И как он это сказал. Тихо. Спокойно. Как будто это было в порядке вещей.       Петя часто говорил подобные вещи настолько обыденно, будто такое можно обсуждать за обеденным столом.       У Ильи внутри всё сжалось теперь не от самих слов, а от того, в каких обстоятельствах они были сказаны: в общей столовой Олимпийской деревни, где вокруг сидели люди. Он вдруг остро осознал это — не умом даже, а кожей, затылком, тем самым животным чутьём, которое включалось, когда кто-то смотрел на него слишком долго. За соседним столом, через два ряда, канадский фигурист ел хлопья и листал что-то в телефоне. За другим — японец в тренировочной форме что-то обсуждал с тренером, и они оба смеялись. Кто-то прошёл мимо с подносом. Кто-то окликнул кого-то через весь зал. Обычное утро. Обычные люди. Но любой из них мог услышать. Любой мог обернуться. Любой мог заметить, как Петя сказал это — «человека, которого ты целовал» — и как Илья замер с кружкой в руке. Тем более учитывая то, сколько русскоговорящих участвуют в Олимпийских играх.       Эта мысль ударила его, как ледяная вода. Он представил — на секунду, не больше, — как кто-то из сидящих рядом поднимает голову. Как смотрит на них. Как достаёт телефон. Как через час об этом пишут в соцсетях. Он быстро оглядел зал ещё раз. Никто не обернулся. Никто не смотрел. Пронесло. Но внутри всё равно что-то дрожало.       Илья поставил кружку обратно и посмотрел на Петю. Тот сидел напротив и спокойно жевал свой кусок круассана, глядя куда-то в сторону. Никакого напряжения. Никакого ожидания, словно это не было тем, о чём они молчали все эти дни и не было тем, что Илья старательно обходил стороной.       Внутри у Ильи всё заметалось. Он не был готов к этому разговору. Не здесь. Не сейчас. Не за завтраком, над остатками круассана, в столовой, полной людей. Он вообще не был уверен, что когда-нибудь будет готов. Он отвёл взгляд, уставился на свою кружку, на остатки чая на дне, на чаинки, которые плавали там, как маленькие тёмные точки.       — I don't know what you're talking about, — отмахнулся Илья.       Петя перестал жевать. Илья услышал, как он проглотил. Потом — тишина. Потом — голос, всё такой же спокойный:       — Знаешь.       Илья не ответил. Он взял кружку, сделал ещё глоток, хотя там уже почти ничего не осталось. Просто чтобы чем-то занять руки и не смотреть на Петю. Сделать вид, что он ужасно занят чаем.       Петя не повторил вопрос. Он давал ему пространство. Давал время. И от этого было только страшнее — потому что Илья не знал, что с этим пространством делать. Он привык, что от него требуют ответа. Привык, что на него давят. Привык к отцовскому «ты должен». А Петя опять не вписывался в рамки и не требовал. Петя просто сказал — и замолчал. И теперь Илья сидел, уставившись в пустую кружку, и чувствовал, как тишина между ними становится всё плотнее.       — Maybe, — неловко выпалил Илья.       — Может быть? — переспросил Петя.       — Maybe I know.       Петя кивнул и снова замолчал. Илья выдохнул — он не заметил, что задерживал дыхание. Внутри всё ещё было неспокойно, но паника отступила. Петя не стал развивать тему. Не стал вытягивать из него признания.       Но Илья до сих пор чувствовал, как эти слова сидят где-то под рёбрами, как ключ, который повернули в замке, и теперь дверь приоткрылась, хотя он не был уверен, что хочет туда заходить.       Но Петя зашёл. Петя не побоялся. Петя сидел напротив, допивал чай — который они потягивали из одной кружки! — и не выглядел так, будто только что переступил через какую-то невидимую черту. И Илья вдруг подумал: если Петя смог, то почему он не может? Если Петя позволил себе спросить такое, если он позволил себе быть настолько прямым, настолько честным, — то почему не может? Что он теряет? Что он вообще теряет?       — Do you really pray? Before your skates?       Петя моргнул. Не удивился — скорее, задумался.       — Да.       — Like, for real?       — А что значит «по-настоящему»?       Илья задумался. Он сам не знал, что значит. Он видел, как Петя молился — там, в зоне ожидания, перед прокатом. Петины губы двигались беззвучно, а пальцы касались крестика, но Илья не понимал… сердцем, что это было. Для него это было чужим. Непонятным. Но важным — он чувствовал это.       — I don't know, — сказал он честно. — Like, you actually believe someone's listening?       Петя посмотрел на него долго. Не так, как смотрят, когда собираются читать проповедь. А так, как смотрят, когда думают, как объяснить что-то важное человеку, который говорит на другом языке — и не только в смысле английского.       — Бог всегда всё слышит и слушает, — задумчиво протянул Петя. — Я просто… говорю, всё что в голову приходит, каюсь в чём-то, и становится легче. Иногда прошу.       Илья хмыкнул. Не скептически — скорее, неловко.       — What do you ask for?       — О разном. Иногда — чтобы получилось. Иногда — чтобы не упасть. Иногда — чтобы сил хватило.       — And does it work?       Петя чуть склонил голову набок, как внимательная птичка.       — Ну, я здесь. Значит, работает.       Илья фыркнул. Логично. Он не мог спорить с этим. Петя действительно был здесь — без флага, без гимна, без рейтинга, — и он откатал так хорошо, что все заметили — не только русская публика. Может, и правда работало.       — А ты?       — What about me?       — Ты о чём-то просишь? Перед прокатом. Или просто выходишь и делаешь?       Илья задумался опять. Он никогда ни о чём не просил. Ни у кого. Он выходил на лёд и делал свою работу — ту, которой его учили с детства. Он не верил, что кто-то там наверху следит за его прыжками. Но иногда — редко, очень редко, — перед самым стартом, когда музыка ещё не началась и в зале было тихо, он говорил себе просто делать и не думать. И это, наверное, тоже было похоже на молитву. Только он никогда не называл это так.       — I just tell myself to do it.       — И помогает?       — I'm here.       Они замолчали. Илья смотрел на Петю — на то, как тот сидит, расслабленно откинувшись на спинку стула, как его длинные музыкальные пальцы лежат на столе. И вдруг понял, что хочет спросить ещё что-то. Послушать голос Пети.       — Have you always believed? In God. Since you were a kid.       — Да. Отец священник, приучал к религии, но не давил, конечно. И я как-то… не знаю. Просто всегда верил сам.       — And you never doubted?       — Сомневался. Конечно, сомневался. Все сомневаются. Был… переломный момент. Долгий.       А Илья никогда не сомневался — он просто не верил. С самого детства, сколько себя помнил, он не мог понять, как люди могут верить в то, чего не видят. В то, что нельзя потрогать. В то, что нельзя доказать. Для него это было странно. Чуждо. Если Бог есть, то почему умирают дети? Почему он ещё не наказан кармой за всё плохое, что делал? А, нет, карма — это не те дебри. Это не христианское, наверное… или так можно сказать?       — I don't get how it works, — признался Илья. — Faith. You say it helps. But how? You just say the words and you feel better?       Петя посмотрел на него и чуть прикусил нижнюю губу.       Илья не смог оторвать взгляд.       Не по-христиански как-то пялиться на влажные от слюны губы собеседника во время разговора о Боге. Не православно.       — Не совсем. Слова — это же не магия, но работает в какой-то мере… Блин, даже не знаю, с чем сравнить. Как психотерапия, может. В Писании есть такие слова: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам». Я не то чтобы воспринимаю это буквально — ну, что вот я попросил, и мне сразу дали. Это не так работает. Но сама возможность попросить — она уже меняет что-то. Ты перестаёшь надеяться только на себя. А это… тяжело, вообще-то. Всё время надеяться только на себя. Понимаешь?       Илья понимал, что означает «надеяться только на себя», слишком хорошо.       — It's foreign to me, — Илья переплёл пальцы одной своей руки с пальцами другой и заломил их до хруста. — But I think I get it. A little.       Петя улыбнулся.       — Это уже больше, чем ничего.       Они продолжили говорить, и не заметили, как сначала доели круассан, потом накинули свои куртки, а потом вовсе оказались на улице возле столовой. Когда осознали — вдруг резко замолчали, будто случилось что-то страшное и непоправимое.       Шли рядом в неизвестном направлении. Илья наблюдал за тем, как появляется пар из их ртов и тут же тает. Петя наблюдал за голубем на карнизе и вдруг сказал:       — Ты знаешь теорию, что голуби — это шпионы?       Илья посмотрел на него глазами с пять копеек от услышанного. Он точно правильно понял русские слова?       — What?       — Ну да.       Илья смотрел на голубя. Потом на Петю. Бред какой-то.       — Are you serious?       — А ты посмотри на него, — Петя кивает на голубя. — Он сидит и смотрит на нас. Не шевелится даже.       Илья перевёл взгляд на голубя снова. Тот действительно сидел неподвижно и пялился на них. Илья невольно улыбнулся, но Петя так убедительно и уверенно говорил, что ему даже на секунду стало страшно, что это правда, и сейчас за всё сказанное прилетит какая-нибудь ответка, даже если они ничего плохого и вызывающего сомнения не сказали. Пете бы в дипломаты с такими навыками коммуникации идти, а не в спортсмены. Хотя как спортсмен Петя экстра хорош…       — Я серьёзно, есть такая теория, что голуби — не птицы, а правительственные шпионы. Типа, Пентагон их запустил ещё в пятидесятых. Сначала как шутку, а потом люди поверили.       — You believe that? — уточняет Илья.       — Нет, — говорит Петя. — Но прикольно звучит. Я где-то читал, что в США даже протесты были. Люди выходили на улицы и требовали, чтобы голубей убрали. И знаешь, что самое смешное?       О такой части истории США Илья почему-то не был в курсе.       — What?       — Пентагон реально разрабатывал дронов-птиц. Не голубей, конечно, но что-то похожее. Так что теория, может, и бредовая, а у неё есть ноги.       Илья зачем-то пересчитывал шаги. Сбился на пятнадцатом. Петя шёл рядом. Иногда сворачивал, но не уходил далеко — и Илья покорно следовал за ним, даже не спрашивая, куда они держат путь.       Они вышли к небольшой площади. В центре стоял старый фонтан с каменной чашей и потрескавшейся скульптурой посередине, из которой когда-то била вода. Сейчас она замёрзла. Лёд внутри был толстый, мутный, покрытый слоем пыли и сухих листьев, прилипших к поверхности. Вода превратилась в ледяную корку.       Петя сел на скамейку рядом. Не в центр, а с краю. Илья сел рядом — тоже с краю, оставляя между ними небольшое пространство. Но скамейка была маленькая — расстояние почти не чувствовалось.       Петя продолжал говорить. Рассказывал и дальше что-то про голубей, про теорию заговора, про то, как кто-то в США требовал убрать всех птиц с улиц. Илья слушал вполуха, но не потому что ему было неинтересно — просто его внимание разрывалось между голосом Пети и тем, как холодный воздух касался лица, как солнце слепило глаза, как медленно таял лёд на ветках. Петя говорил ровно, наверное, просто пересказывал ту статью из интернета, которую когда-то прочитал и запомнил. Его спокойный голос проникал внутрь и согревал, хотя на улице было холодно. Илья смотрел на замёрзший фонтан, на ледяную корку, под которой угадывалась тёмная вода, на листья, вмёрзшие в лёд.       Илья положил руку на скамейку просто потому что устал держать в кармане. Пальцы лежали неподвижно, чувствуя, как холодный воздух касается кожи. Поверхность скамейки была прохладной и чуть шершавой. Петя продолжал говорить — про то, что голуби, возможно, просто птицы, а люди сами придумывают им роли, чтобы чувствовать себя менее одинокими. Илья смотрел на свои пальцы. Потом заметил, что рука Пети лежит на скамейке рядом. Очень близко. Их пальцы разделяло всего несколько сантиметров.       Петя не отодвинул руку. Илья не приблизил.       — Вот… Мне Влад давно ещё рассказал об этом, когда мы маленькими были.       Петя закончил рассказ. Не то чтобы он подвёл итог — просто слова иссякли, и он замолчал. Тишина повисла между ними. Теперь Илья слышал, как ветер шуршит сухими листьями на льду фонтана. Слышал, как дышит Петя рядом. Смотрел на свои руки. На пальцы, которые лежали на скамейке, не двигаясь.       Петя тоже смотрел на свои руки. Он не поднимал головы, просто смотрел вниз — на пальцы, на расстояние между ними, на то, как свет падает на скамейку. Потом он медленно, почти незаметно, сдвинул руку на сантиметр ближе к руке Ильи. Илья почувствовал это движение, ощутил кожей, напряжением, которое возникло в воздухе между ними.       Он замер. Не дышал.       Петя сдвинул руку ещё чуть-чуть. Теперь их пальцы разделял всего один сантиметр. Илья чувствовал тепло — почти физическое, почти осязаемое. Петя перестал двигаться. Чего-то ждал. Илья смотрел на его длинные пальцы, лежащие так близко, что он мог бы дотронуться до них.       Он сдвинул мизинец. Медленно. Очень медленно. Кончик его пальца коснулся кончика Петиного. Кожа у Пети была тёплая вопреки ледяному ветру. От этого прикосновения по руке пробежал ток — не метафорически, а вполне реально, как будто он коснулся оголённого провода.       Петя так же медленно, так же осторожно подвинул свой мизинец в ответ. Не просто коснулся — переплёл. Его палец скользнул под чужой, и теперь они лежали крест-накрест.       Илья выдохнул.       Они оба отвернулись по разным сторонам.       — Ты давно в России был? — вдруг спросил Петя.       — I don't remember. When I was still a kid, — неуверенно ответил Илья.       — У меня в номере шоколадки есть российские. Хочешь?       Вообще-то ему нельзя брать еду с чужих рук. Никакому спортсмену нельзя. Это было одно из первых правил, которое вбил ему отец, когда Илья только начал выступать на соревнованиях. «Ничего не бери. Ни у кого. Никогда. Ни воду, ни еду, ни лекарства. Даже если человек кажется тебе другом. Даже если ты ему доверяешь. Ты не знаешь, что там внутри». Илья помнил это правило. Соблюдал его всегда. Он никогда не принимал угощений от соперников, никогда не пил из чужих бутылок, никогда не брал еду, которую кто-то уже открывал. Паранойя? Может быть. Но он знал случаи — реальные случаи, — когда спортсменов травили. Когда подсыпали что-то в пищу. Когда допинг-тесты показывали то, чего человек не принимал. И, строго говоря, Петя вполне мог хотеть ему отомстить за всё, что Илья делал, мог подсыпать что-то в чай — и Илья бы не заметил. Мог накормить допингом — и тогда всё, конец карьере, конец всему.       Но чисто технически он уже пил чай из рук Пети в незнакомой кофейне, и сегодня в столовой — тоже.       Так что правило уже было нарушено. Несколько раз. И ничего не случилось.       Правда, оставался ещё шоколад. Шоколад вообще-то нельзя. Он и так съел сегодня слишком много вредного — круассан, полный масла и пустых калорий, и этот чёртов чай, который, если честно, был скорее данью Петиному присутствию, чем реальным желанием. Шоколад — это лишнее.       Но это не звучало как плохое предложение.