Целую вечность целую

      Илья закрыл за собой дверь номера и на секунду прижался спиной к холодной поверхности. Глаза сами собой закрылись — веки опустились, как занавес после тяжёлого акта. Он слышал, как где-то внизу, в холле, хлопнула входная дверь — кто-то вернулся с прогулки, принёс на подошвах уличный холод и чужие разговоры. Слышал, как гудели лампы под потолком — всё тот же монотонный гул, который ввинчивался в мозг с первого дня. Слышал собственное поверхностное дыхание.       Часы на телефоне показывали без десяти девять. Он вышел на пятнадцать минут раньше, чем планировал — просто потому что сидеть и ждать было невыносимо, будто торчать в приёмной стоматолога, где каждая минута растягивается в резиновую вечность. Он пытался залипнуть в телефон — пролистал Инстаграм, потом Твиттер, потом снова Инстаграм, — но ни одна картинка не задерживалась в голове дольше секунды, всё проваливалось в какую-то чёрную дыру невнимания. Пытался перебрать сумку — разложил коньки, чехлы, запасные шнурки, косметичку, снова сложил, словно ритуальная сортировка вещей могла заглушить внутренний бардак. Пытался просто лечь и смотреть в потолок. Но потолок молчал, как безучастный свидетель, а мысли орали, перекрикивая друг друга.       Все они возвращались к одному и тому же — к проклятой арифметике отчаяния: через сколько минут можно выйти, чтобы не выглядеть жалким? Слишком рано — и он отчаянный, бегущий на зов, как пёс, которому бросили кость. Слишком поздно — и он играет в недотрогу, заставляет себя ждать, делает вид, что ему не очень-то и надо, как капризная принцесса в башне. Илья ненавидел этот внутренний торг. Он был унизительным, липким. Он превращал его в подростка, который считает минуты до свидания и боится написать первым — трясущегося над телефоном, будто над хрустальной туфелькой. Но он ничего не мог с этим поделать. С Петей вообще всё было иначе — не по плану, не по схеме, не по привычке.       Коридор был пуст. Ковровая дорожка глушила шаги, и он двигался почти бесшумно — кроссовки мягко ступали по ворсу, оставляя едва заметные следы, которые тут же исчезали. Он шёл, и в голове у него была выстроена чёткая последовательность действий — каркас, на котором держалось его спокойствие. План был его бронёй, его скафандром в невесомости чужих ожиданий.       Шаг первый: зайти в номер. Шаг второй: поздороваться. Шаг третий: посидеть для приличия — чай, шоколадки, небольшой разговор ни о чём, тот самый светский щебет, которым птицы заполняют паузы перед грозой. Шаг четвёртый: Петя потушит свет или просто подвинется ближе, и всё пойдёт по тому же сценарию. Или, может, они начнут прямо с порога — как в прошлый раз.       Он будет сверху, контролировать, будет брать. Илья действительно был в предвкушении: он помнил прошлый раз. Помнил, как Петя рвано и сбито дышал под ним в темноте, а потом сказал его имя без акцента, тихо, почти шёпотом, и это имя прозвучало иначе, чем из чьих-либо уст, будто Петя нашёл в нём какой-то новый, никому не ведомый оттенок. Илья сбежал, не дожидаясь утра. Вор, стащивший чужое тепло. Помнил, как лежал и слушал его дыхание, пока оно не стало ровным.       Секс должен был всё исправить. Секс — это разрядка, хирургическое решение проблемы без лишних реверансов, ещё и приятное. Он пришёл, «разобрался» и ушёл. Так это работало всегда, он делал так десятки раз до Пети — приходил, брал, уходил, и наутро даже не помнил лица, все они сливались в одну безликую карусель. Должен был вернуться контроль — его старый добрый диктатор, который держал всё в ежовых рукавицах. Должен был исчезнуть этот странный зуд где-то под рёбрами, который появлялся каждый раз, когда он видел Петю на льду или в столовой.       Не исчез.       Петя остался в голове — занозой, которую не вытащить. Всплывал в случайные моменты — без спроса.       На тренировке, когда Илья отрабатывал дорожку шагов, он вдруг ловил себя на том, что смотрит на тех, кто катается рядом. Ищет знакомое лицо. В столовой он искал его глазами, находил и подсаживался за один стол.       Перед сном, в темноте, он вспоминал не секс, а момент после — как Петя дышал, засыпая, как у него дрожали ресницы, мелко, почти незаметно, как крылья бабочки, попавшей в банку. Как он не убрал крестик, который должен был быть снят по всем правилам их безбожной игры. Как он не спросил «ты уходишь?» — хотя имел полное право спросить. Илья злился на себя за это, скрипел зубами от злости, он не мог позволить себе отвлекаться — тем более на человека, которого сам же вычеркнул из жизни полтора года назад, перечеркнув жирной красной линией.       Поэтому когда Петя предложил зайти к нему «на шоколадки», Илья испытал не радость, а, наверное, простое облегчение: наконец-то. Снова. Может быть, во второй раз получится, после второго раза контроль вернётся окончательно, и Петя перестанет занимать столько места в его голове, ужмётся до размеров обычного эпизода. Может быть, если повторить, это станет обычным, рутинным, не важным — просто ещё одна галочка в списке дел, между «размяться» и «поужинать».       Он поднимался по лестнице — не на лифте. Ему нужно было движение, нужно было сбросить избыток энергии, которая гудела под кожей, как ток по оголённому проводу, искря и потрескивая.       Из-под двери Пети плыла тонкая полоска света. Илья поднял руку, чтобы постучать, и на секунду замер, будто стоял на пороге не отельного номера, а какой-то иной, незнакомой жизни.       Илья постучал.       Дверь тут же открылась, и Петя стоял на пороге — домашний до невозможности, в мягкой футболке, с влажными после душа волосами, спадающими на плечи. От него пахло хвоей — свежестью, лесом, чем-то диким и одновременно уютным. Илья заметил это сразу. В прошлый раз он тоже пах хвоей. Тогда Илья не придал этому значения, но сейчас зачем-то запомнил, внёс в какой-то внутренний реестр важных вещей. В номере горел тёплый обволакивающий свет от настольной лампы вместо больничного потолочного. На тумбочке стояли две кружки и лежал распечатанный пакет шоколадок «Алёнка» — натюрморт под названием «неискушённое гостеприимство». На кровати лежал открытый ноутбук с каким-то видео на экране на паузе — фигурист в неестественной позе, замерший в середине прыжка.       — Привет, — сказал Петя так просто. — Заходи. Я чай заварил.       Илья зашёл, скинул обувь и сел на край кровати с идеально прямой спиной, как струна, натянутая до предела. Плечи развернул, как на параде, как перед выходом на лёд, когда тысячи глаз смотрят на тебя через объективы камер. Он был готов к прикосновениям.       А Петя не сел рядом.       Он забрался на кровать с ногами, поджал их под себя — как кот, устраивающийся на любимом подоконнике, — и кивнул на ноутбук.       — Тут чувак с лутца падает. Я понять не могу, что он делает не так. Уже третий раз перематываю.       Илья машинально посмотрел на экран: какой-то фигурист в воздухе — корпус завален, плечи уходят вправо, как Пизанская башня. Стоп-кадр. Илья не знал, кто это. Наверно, один из российских спортсменов.       — His axis is off, — отрезал Илья. — He shifts his weight to the inside edge on the takeoff and then tries to correct it in the air. Doesn't work like that.       Петя перемотал назад, прищурившись в экран. Посмотрел, будто решал сложную головоломку.       — А, точно. Я думал, он просто не докручивает.       — He's not getting the rotation because the axis is gone. It's a consequence, not the cause.       — Логично.       Илья ждал, что сейчас ноутбук закроется с хлопком, Петя скажет что-то вроде «ладно, хватит о работе» — и начнётся шаг четвёртый, тот самый, ради которого он, собственно, сюда и припёрся, как последний идиот. Петя не закрыл ноутбук. Он продолжал смотреть с упрямством человека, которому действительно интересно. На экране фигурист снова заходил на лутц — перемотал и включил с начала, как заевшую пластинку.       — А вот здесь, — указал Петя, ткнув пальцем в экран, — смотри, он плечо доворачивает. Это правильно?       Илья хотел ответить резко — что-то вроде «ты меня зачем позвал, прыжки разбирать или...» — но осёкся, будто на полуслове подавился собственным языком. Петя смотрел на экран с таким искренним интересом, что становилось ясно: он правда хотел понять. Вернее, наверное, он и так понимал — Илья не верил, что фигурист уровня Пети может не понимать базовые ошибки, — но хотел послушать его. Он не тянул время, как плохой актёр, забывший текст, и не создавал фон. Не играл — вообще не играл, в этом-то и было всё дело. Он просто смотрел Ютуб, пока ждал Илью. Не для того, для чего Илья, как ему казалось, сюда пришёл.       Илья наклонился к экрану — и в этом движении было что-то от капитуляции, хотя он сам ещё этого не осознал.       — No. You can't twist the shoulder. It has to move with the body. If the shoulder goes forward, the jump falls apart.       — А если назад?       — Back is even worse. Then you won't get the rotation at all.       Петя задумчиво хмыкнул. Перемотал ещё раз. Илья смотрел на него — на влажные волосы, потемневшие от воды, слипшиеся в тонкие пряди. На то, как он хмурится, вглядываясь в стоп-кадр, и между бровей залегает тонкая морщинка. На небольшое пятно от чая на футболке — акварельный развод на бледной ткани. На то, как он покусывал губу, когда думал, — зажимал нижнюю зубами и чуть оттягивал, а потом отпускал, и губа становилась ярче. Петя не играл, не соблазнял, не создавал антураж — не приглушал свет заранее, не раскладывал на кровати шоколадки сердечком.       У Ильи внутри что-то медленно, неумолимо оседало. План, который он так тщательно выстроил, его идеальная четырёхшаговая схема, не рушился с грохотом — он просто оказывался ненужным, как костыль, на который опирался здоровой ногой. Он отвёл взгляд от экрана. Посмотрел в сторону. На тумбочке — две одинаковые кружки. Разве можно их, столовую посуду, забрать в номер? Кажется, нет. Но Петя откуда-то взял. Или он с собой в Милан привёз из России? Да ну — бред.       От этой мысли стало тепло — и тут же стыдно, что он пришёл сюда, мысленно уже раздевая Петю — заходя в номер и представляя, как стянет с него эту дурацкую футболку с чайным пятном, что он воспринял шоколадки как тайный знак «давай потрахаемся», а приглашение — как криптограмму. Сейчас от этого стало даже мерзко. Грязно.       Он потянулся и захлопнул крышку ноутбука.       Петя посмотрел на него удивлённо, без возмущения. В его взгляде — только лёгкое, мимолётное непонимание.       — Ты чего? — спросил он.       Илья не знал, как объяснить. Слова застревали где-то между грудью и горлом, кость, которую не проглотить. Он не мог сказать «я думал, ты меня трахаться позвал». Не мог сказать «я не умею просто сидеть с людьми и чай пить». Он вообще мало что мог сказать вслух — не привык к искренним словам.       — Nothing, — ответил Илья и закусил внутреннюю сторону щеки клыками. — Just tired of jumps. Let's just have tea.       Петя посмотрел на него, и от этого у Ильи, кажется, загорелись кончики ушей. Ему казалось, Петя видел его насквозь — видел его дурацкий план, его постыдные мысли, его внутреннего стратега, который даже сейчас пытался что-то просчитывать. Видел его стыд, выползающий на щёки красными пятнами. Видел всё — и ничего не сказал. Просто кивнул — и отодвинул ноутбук в сторону, освобождая место для чего-то более важного.       — Ладно. Чай правда остывает.       Он протянул кружку, и Илья взял её за ушко. Чай терпко пах имбирём и лимоном, почти по-домашнему. Илья сделал глоток и едва не обжёг язык.       Чай согревал не только горло — согревал что-то глубже, под рёбрами, там, где раньше зудело и ныло.       Петя подвинулся к нему чуть ближе и потянулся к пакету с шоколадками. Фольга зашуршала: он достал одну, развернул и протянул Илье. В этом простом жесте было столько безыскусной заботы, что у Ильи на секунду перехватило дыхание.       Петя тоже кусал шоколадку — свою, конечно, но если бы он попросил Илью поделиться, он бы, наверное, не отказался.       Илья не помнил, какой был на вкус российский шоколад раньше, но этот ему понравился. По сравнению с американским — резиновым — он казался более приятным и сладким, таял во рту.       Петя взял телефон и открыл Тикток, продолжая цедить чай. Либо хотел заполнить паузу, либо найти тему для разговора. А может, просто заставить Илью расслабиться и привыкнуть к нему в каком-то бытовом смысле.       Илья проследил взглядом за его пальцами. На экране мелькали какие-то коты, падения, чьи-то танцы — калейдоскоп чужих жизней, проплывающих перед глазами. Петя иногда усмехался — каким-то видео, своим мыслям, непонятно чему, и этот звук был тёплым, как мурлыканье. Он не требовал внимания — вообще ничего не требовал. Не ждал, что Илья будет смотреть вместе с ним, комментировать, смеяться над тем же, над чем смеётся он.       А потом Илью начало отпускать. Сначала опустились плечи — он сам не заметил, насколько высоко они были подняты, как будто он всё ещё держал осанку перед всем миром, ждавшим от него величия. Следом челюсть перестала быть сжатой — он только сейчас осознал, что сжимал зубы последние полчаса, и мышцы лица ныли от напряжения. Дыхание непроизвольно стало глубже.       Илья сидел, пил чай, кусал шоколадку и смотрел, как Петя листал Тикток. В этом не было цели, и именно поэтому было хорошо — так хорошо, как не было уже очень, очень давно.       Он откинулся на подушку — не потому что устал, хотя устал он смертельно, просто не нужно было больше вести себя так, как отчаянно приказывал вопящий мозг.       Петя повернул экран, и его движение вырвало Илью из задумчивости.       — Кот смешной.       Илья посмотрел на это глупое видео и залип. Там красовался рыжий кот, пушистый, с выражением крайнего оскорбления на морде, как будто его только что разбудили самым бесцеремонным образом и он был глубоко, фундаментально возмущён этим фактом.       — I had one like that, — мурлыкнул Илья. — Also ginger.       — Да? — Петя повернулся к нему, и в глазах его запрыгали искорки любопытства. — А звали как?       — Bublik.       Петя чуть не рассмеялся. То ли от самого факта, то ли от того, как Илья это сказал.       — Бублик? Почему Бублик?       — Slept curled up in a ring. My mom named him. She thought it was clever.       — По-моему, отличное имя. — Петя всё ещё тепло улыбался. — Гораздо лучше, чем Васька или Барсик.       Илья пожал плечами.       Петя листал дальше. Телефон постепенно переходил из рук в руки — Петя тянулся за шоколадкой, Илья брал и листал сам, и в этом молчаливом обмене было что-то от древнего ритуала, от дележа хлеба и вина. Он листал быстрее, чем Петя — пропускал скучное, задерживался на смешном.       Илья не заметил, как сполз ниже — тело само нашло удобное положение. Он перевернулся на живот, подмяв под себя подушку, и ноги сами собой согнулись в коленях, а икры начали покачиваться в воздухе туда-сюда.       Расслабленное плечо Пети прижалось к его плечу. Илья не отодвинулся — даже не задумался об этом. Он даже не заметил этого сразу — просто в какой-то момент осознал, что они соприкасаются, и это было нормально, словно их тела знали друг друга лучше, чем они сами.       На экране мелькнуло что-то знакомое — вихрь кудрявых волос, которые не спутаешь ни с чьими другими, и дурацкая улыбка от уха до уха.       — Oh, look, — Илья ткнул пальцем в экран, едва не попав по кнопке лайка. — Misha.       Шайдоров пытался сделать танцевальный челлендж и терпел в этом деле сокрушительное фиаско. Путался в собственных ногах, которые на льду выделывали такое, что дух захватывало. Чуть не упал — зацепился носком за ковёр и смешно взмахнул руками. Илья прыснул, не сдержавшись.       — Он говорил, что у него координация хорошая, — заметил Петя.       — His coordination is fine on the ice. Off the ice — no.       — Надо ему написать так.       — Don't. He'll get offended.       — Он не обидчивый, — возразил Петя, но в голосе его уже звенело сомнение.       — He'll say we're sitting here laughing at him without him.       — А мы разве не без него? — Петя вскинул бровь, и в этом жесте было столько мальчишеского озорства, что Илья чуть не рассмеялся снова.       Петя задумался на секунду — видимо, представил обиженное лицо Миши, его надутые губы и театральное «я вам это припомню».       — Ладно. Не будем.       — Told you.       Видео сменилось, и теперь на экране был тигр. Настоящий, большой, с густой рыжей шерстью и чёрными полосами, которые расходились по бокам. Он валялся на снегу, подобно домашнему коту на ковре. Снег — белый, пушистый, и тигр тёрся об него спиной, задирал лапы вверх, переворачивался с боку на бок. Его движения были ленивыми, тягучими, полными той особенной, необъяснимой кошачьей грации, которая не исчезает даже у самых крупных хищников. Он жмурился от удовольствия, и из его пасти вырывались облачка пара. Снежинки застревали в шерсти, таяли на носу, и он встряхивал головой, сбрасывая их, а потом снова валился на спину и замирал, раскинув лапы в стороны.       Илья засмотрелся. Тигр на экране перевернулся ещё раз, и теперь его морда была прямо в камеру — большие глаза, чёрные зрачки, усы в снегу. Он смотрел в объектив с выражением абсолютного, ничем не замутнённого довольства.       — Beautiful, — восхищённо вздохнул Илья.       Илья вдруг подумал о том, что люди вечно придумывают им какие-то значения, которых у них, может, и нет. Тигр — мощь и грация. Лев — царь зверей, хотя кто его короновал, непонятно. Лиса — хитрость, хотя на самом деле она просто выживает как умеет. Сова — мудрость, хотя она просто сидит и хлопает глазами. Люди смотрели на животных и видели в них себя — или тех, кем хотели бы быть. Скажешь «он — волк-одиночка» — и всем сразу ясно, что ты имеешь в виду. Скажешь «она — змея» — и не нужно добавлять, что она опасна. Животные были как универсальным языком, на котором можно было сказать о человеке всё, не говоря ничего конкретного.       Вот его отец, например, был бы волком. Илье так казалось. Волк — хищник, стратег, вожак. Всегда знает, куда ведёт стаю. Никогда не показывает слабости. Рафаэль Владимирович — медведь. Спокойный, мощный, неторопливый. Может долго сидеть на месте, а потом поднимается, и все сразу понимают: этот человек здесь главный, просто ему не нужно было это доказывать. Шайдоров — точно какой-нибудь лабрадор. Вечно виляет хвостом, радуется, даже когда проигрывает. Его все любят, и он всех любит. Эмбер — колибри. Яркая, быстрая, вечно в движении. Не задерживается на одном месте дольше секунды.       А он сам? Кто он?       Илья сам не заметил, как вопрос всплыл из глубины и сорвался с языка, прежде чем внутренний цензор успел его остановить:       — What animal do you associate with me?       Он спросил в экран, не глядя на Петю.       Петя не ответил сразу, и Илья не торопил — он пересматривал видео с тигром, всё ещё размышляя об архетипах.       А потом, через несколько долгих, как вечность, секунд — он почувствовал, как на поясницу легла тяжёлая тёплая ладонь.       Петя надавил совсем чуть-чуть — так, чтобы Илья ощутил вес руки через ткань футболки, не больше.       Ноги Ильи перестали покачиваться — замерли в воздухе. В комнате вдруг стало очень тихо — так тихо, что Илья слышал биение собственного сердца, отсчитывающего удары где-то в висках.       Петина рука сместилась выше — на середину спины, туда, где позвоночник делает лёгкий изгиб. Пальцы нашли ложбинку — тонкую канавку, проходящую через всю спину, — и медленно, очень медленно повели вверх. Подушечки пересчитывали каждый позвонок через ткань. Движения были такими плавными, как если бы он гладил спящего зверя.       Илья перестал дышать — воздух застрял даже не в лёгких, а где-то в глотке. Илья боялся сделать вздох, будто если грудь пошатнётся, то Петя исчезнет, испарится, перестанет его касаться.       Длинные пальцы дошли до шеи. Задержались на загривке — и мурашки побежали вниз, к пояснице и к ногам. Илья выронил телефон из рук. Тот упал на ткань, и, наверное, экран уже давно погас. Илья не смотрел: лихорадочно пытался сообразить, почему его тело так странно и непривычно реагирует на простое бытовое прикосновение к спине.       А потом Петя залез под футболку.       Кожа к коже — и Илья чуть не застонал в голос. Он успел прикусить губу. Металлический привкус осел на языке.       — Кошка, — наконец-то Петя ответил на вопрос. Сказал совсем негромко, почти шёпотом.       И всё. Больше ничего. Сказано так, будто он не думал ни секунды. Будто знал ответ всегда.       Илья перевернулся на спину. Ему нужно было увидеть лицо Пети.       Ладонь соскользнула на простыню, и Петя не отдёрнул руку, просто оставил лежать рядом с бедром Ильи.       Петя, кажется, был полностью расслаблен. Его лицо не выражало ни напряжения, ни неуверенности. Покрасневшие от вечных покусываний губы чуть приоткрыты. Илья смотрел на него и хотел поцеловать. Цеплялся взглядом за ещё влажные волосы и чуть сползшую на плечо футболку.       Крестик выбился из ворота и свисал в воздухе.       У Ильи внутри — тектонические сдвиги. Он потянул руку, чтобы просто коснуться. Пальцы нашли край Петиной футболки и замерли. Дай просто подержаться. Ему просто хотелось ощутить Петю и всё, что с ним связано, тактильно.       Петя наклонился к нему и завис в сантиметре от губ Ильи.       Он чувствовал дыхание Пети на своём лице.       Петя поцеловал его через битые секунды.       Илья ответил — и тут же попытался инстинктивно ускорить, углубить поцелуй, перехватить главенство. Тело помнило лишь один сценарий, в котором веселится — Илья, доминирует — Илья, берёт — Илья. Всё принадлежит Илье.       Но Петя молча чуть отстранился и посмотрел на него серьёзно.       Илья замер в недоумении.       А потом у него в груди вспыхнуло острое раздражение, злость на Петю — за то, что смеет его останавливать, на себя — за то, что позволил себя остановить. Челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. Какого хрена? Он не для того сюда пришёл. Он пришёл, чтобы трахнуть Петю. Он должен быть сверху. Он всегда сверху. Почему Петя не даёт? Почему Илья не может просто взять и перевернуть его? Он же может. Но почему-то не делает. Почему?       Петя снова не стал ничего говорить — и это было хуже любых слов, вместо них он поднёс руку к лицу Ильи и медленно, почти невесомо поправил прядь, упавшую на лоб. Заправил за ушко. Кончиками пальцев провёл по скуле — вниз, к челюсти, очертил линию подбородка.       Илья облизал губы, глядя на него из-под вздрагивающих ресниц. Это прикосновение выбило его из колеи сильнее, чем всё остальное. Илья окончательно перестал понимать, что происходит. В этом действии не было ни грамма секса, но оно заставило его позорно прикрыть глаза и тяжело вздохнуть. Так касаются любимых, а не партнёров на одну ночь, не тел для разрядки.       И Илье страшно. И... не страшно? Он не знает. Он запутался.       Петя положил ладонь на грудь Ильи — там, где колотилось сердце. Илья с ужасом осознал, что он действительно чувствовал себя маленьким под этой рукой, накрывающей его кожу от ключиц. Миниатюрным. Хрупким. Блять.       Если Петя захочет — прижмёт, и Илья не сможет пошевелиться.       И от этой мысли член дёрнулся.       Ему стало стыдно, так чертовски невыносимо стыдно, что он хочет телом именно этого. Стыдно, что Петя, наверное, чувствует, как загнанно колотится его сердце, как у пойманной в клетку птицы.       Он снова потянулся к Петиной футболке неосознанно и не думая — рука сама двинулась. Ему нужно было сравнять счёт, убрать это неравенство. Если Петя будет хотя бы частично раздет, то, может, у Ильи получится вернуть себе контроль.       Но Петя перехватил его запястье:       — Нет.       Илья дёрнул руку — Петя держал. Дёрнул сильнее — Петя держал крепче. Илья выдохнул со злостью.       Да что, блять, такое? Почему Петя ему не даёт? Он хочет просто снять с него футболку, это не преступление. Ему никто никогда не говорил «нет». А Петя говорит, и Илья... слушается? Какого хрена он слушается?       Он отвёл взгляд. Это максимум, что он мог сделать.       Петя отпустил запястье. Повёл ладонью по его груди, по рёбрам. Спустился к животу — и вдруг крепко сжал талию.       Илья посмотрел вниз и увидел, какая у него узкая талия по сравнению с Петиной ладонью. Господи. Петя держит его как куклу, как будто Илья ничего не весит. Как будто Петя может сжать сильнее, и он сломается. И он хочет, чтобы Петя сжал сильнее. Хочет, чтобы снова остались следы. Хочет завтра посмотреть в зеркало и увидеть синяки от Петиных пальцев у себя на талии. Это сумасшествие. Но он хочет.       С Петей всё по-другому. Никакая девушка не сможет держать его так и одним словом и взглядом заставлять его подчиняться. Никакой парень не сможет подмять его под себя и вызвать тяжесть в животе такими простыми касаниями. Всё это подвластно только Пете.       И Илья, кажется, подвластен только Пете.       Петя отпустил талию. Повёл ладонью выше — пересчитывая рёбра большим пальцем. Остановился у солнечного сплетения. Надавил. Илья дёрнулся. Петя убрал палец. Повёл выше — к ключицам. Нашёл ямку между ними и точечно надавил снова.       Илья подавился воздухом. Откуда Петя знает? Откуда он знает, куда нажать, чтобы Илья забыл, как дышать? Он что, изучал его? Или это просто... нет, не может быть. Слишком точно. Петя знает, что делает. Он всё знает.       Петя убрал руку. Совсем. Илья лежал, и место, где только что был большой палец, всё ещё горело. Он ждал следующего прикосновения — и ненавидел себя за это ожидание. Коснись. Коснись ещё. Пожалуйста. Нет, блять, он не будет просить. Не будет. Но как же он хочет, чтобы Петя коснулся.       Петя наклонился и поцеловал его в шею — туда, где бился пульс. Просто прижался губами и так замер. Илья чувствовал его дыхание, чувствовал, как губы чуть двигаются, считая удары сердца. У него самого сердце колотилось так, что, наверное, было слышно в коридоре. Мысли разбегались от судорожной мольбы не уходить до животного желания, чтобы его отпустили и дали сделать всё по-своему.       Но Петя не остановился и не отпустил. Он вёл влажно языком вверх, оставляя дорожку, которая тут же остывала на воздухе. Илья чувствовал, как член твердеет до боли, как головка становится мокрой, как смазка впитывается в ткань штанов. Блять. Блять-блять-блять. Он течёт как сука. Петя ещё даже ничего не сделал, а Илья уже готов кончить просто от того, что ему лижут шею. Что с ним не так? Почему он такой? Он никогда таким не был. Ни с кем. Только с Петей.       Петя дошёл до уха — и вдруг резко прикусил мочку. Зубы сомкнулись на коже, и Илья ахнул. Он дёрнулся от неожиданности, от боли, от удовольствия — всё смешалось в один ком. Ещё. Укуси ещё. Боже, о чём он думает?       Петя отстранился и не спеша опустил взгляд туда, где на серых спортивных штанах расползалось влажное пятно. Илья знал, что он видит. Теперь не получится отвертеться. Пусть смотрит, какой Илья из-за него. Илья никогда таким не был. Никогда не тёк так, что штаны насквозь. Это всё Петя. И Илье стыдно.       — Мокрый уже, — спокойно сказал Петя, будто говорил о погоде.       Илья промолчал. Щёки горели ещё сильнее: стыд растекался по телу, смешиваясь с возбуждением, и он уже не мог отделить одно от другого. Петя повёл ладонью по влажной выпуклости с нажимом. Илья застонал сквозь зубы — и тут же возненавидел себя за этот звук.       Илья прикрыл рот тыльной стороной ладони.       Петя убрал руку. Илья чуть не всхлипнул, но ладонь вернулась — теперь под футболку, на голый живот. Гладила круговыми движениями, от пупка к рёбрам и обратно. Илья лежал и не понимал, почему от этих невинных прикосновений возбуждение становится острее. Почему живот — просто живот, не эрогенная зона, — отзывается дрожью. Почему он хочет, чтобы эта рука никогда не останавливалась. Что Петя делает? Почему Илья течёт от того, что ему гладят живот? Это ненормально. Но пусть продолжает. Пусть гладит. Пусть залезет под футболку и гладит, пока Илья не кончит.       Петина ладонь поднялась на грудь. Большой палец обвёл сосок, едва касаясь, и Илья закусил губу до боли, до крови почти, чтобы не застонать. Не показывать. Если он покажет, Петя поймёт. Хотя он и так понимает. Он видит Илью насквозь. И от этого ещё стыднее. И ещё слаще.       Петя обвёл второй сосок — так же медленно, затем сжал оба одновременно, и Илья выгнулся, не успев себя остановить. Стон вырвался сам. Тело предало снова. Пусть Петя делает с ним что угодно. Он хочет Петю так, что это унизительно. Так, что он готов просить. А он никогда не просит.       — Правда кошка. Спинку выгибаешь. Котёнок.       Илья открыл глаза. Петя смотрел на него до дрожи внимательно и ласково, чуть улыбаясь одними уголками губ.       Илья снова потянулся к его футболке.       Петя перехватил оба запястья, а потом отвёл по разные стороны и прижал к подушке.       Илья дёрнулся сильнее — и Петя перехватил его запястья одной рукой и зафиксировал над головой. Вторая рука осталась свободной. Петя держит его одной рукой. Илья даже не может вырваться. Или может? Может, но не хочет. Он уже не понимает. Он хочет вырваться и одновременно хочет, чтобы Петя держал его так вечно.       И теперь Петя начал методично его разбирать.       Провёл пальцами по лбу — от виска к виску, стирая напряжение. Почему он это делает? Почему он не торопится? Почему он касается Ильи так, будто у него всё время мира? Так, будто Илья не тело для разрядки, а что-то... ценное.       Петя провёл пальцами по брови — очерчивая изгиб. По скуле — вниз, к челюсти. По губам — медленно, словно рисовал контур. Илья не дышал. Никто его так не касался. Никогда. Почему Илья не может это остановить? Почему он не хочет это останавливать?       — Ты такой красивый, Илюш, — шепнул Петя, склонившись к уху.       Илья всхлипнул, сам не зная от чего.       Петя провёл пальцем по его шее, уложил на неё всю ладонь и сжал. Не перекрывая воздух полностью, но и не давая сделать вдох полной грудью. Он посмотрел на руки Ильи — всё ещё сжатые в кулаки над головой.       — Расслабь руки.       Илья не двигался. Расслабить руки — значило сдаться. Признать, что он не главный. Признать, что он подчиняется. А он не подчинялся. Никогда. Никому. Нет. Он не будет. Он не сдастся. Он не такой.       Петя ждал. Не давил. Не повторял. Смотрел — и в его взгляде было такое спокойное, уверенное терпение, что Илья почувствовал, как его пальцы начинают разжиматься сами. Против его воли. Один за другим. Мучительно. Как будто он разжимал не пальцы, а что-то глубоко внутри — пружину, закрученную с детства, с первого чемпионата, с первого «ты должен». Вот так. Вот так он сдаётся. Вот так он позволяет. Вот так он становится... кем? Непонятно. Но обратного пути нет.       Ладони плавно раскрылись.       — Умница, — Петя провёл свободной рукой по его волосам.       Слово ударило его прямо в грудь, в место, где только что лежала Петина ладонь. Илья вздрогнул. Умница. Петя назвал его умницей. Его — дважды чемпиона мира, рекордсмена, Олимпийского чемпиона… Назвал умницей, как ребёнка. Как котёнка, которого только начинают воспитывать. Блять, что с ним не так? Почему он тает от этого слова? Почему оно работает?       Или дело в том, что это говорит Петя?       Глотка резко поджалась и опустилась. Воздух коротко вырвался изо рта, и глаза заболели, будто он долго смотрел на солнце. Начали слезиться.       Петя отпустил его запястья. Илья не двинулся. Руки остались над головой. Он больше не пытался перехватить инициативу. Просто лежал. Он подчинился. Впервые в жизни. И ему... не плохо. Странно. Стыдно. Но не плохо.       Петя стянул с него штаны и сразу же боксеры, не раздевая, а распаковывая. Член шлёпнул по животу, оставляя влажный след. Петя отбросил вещи куда-то на пол. Илья лежал почти нагой — тело теперь прикрывала только футболка. Петя был одет. Илья голый, а Петя одетый. Илья открытый, а Петя закрытый. Это неправильно. Это нечестно. Но именно это заводит. Блять. Ну что ж такое.       Он снова потянулся к Петиной футболке. В который раз. Просто не мог остановиться.       Петя перехватил руку, медленно отвёл и заглянул прямо в глаза. Посмотрел, как на нашкодившего котёнка.       — Я же сказал: нет. Почему ты такой строптивый?       Илья выдернул руку и стыдливо отвёл взгляд. Да, Петя сказал. И Илья послушается.       Петя сел и всё-таки стянул футболку. Илья рассматривал, наверное, в сотый раз его широкие плечи, рельефную грудь, адонисов пояс, две резкие линии, уходящие к паху. У него пересохло во рту. Господи, какой Петя красивый. Он хотел провести языком по этим линиям. Хотел попробовать их на вкус. Илья снова потянулся пальцами — коснуться. Петя отодвинул его руку.       — Будь хорошим мальчиком. Не трогай, пока не разрешу.       Илья прикусил губу. Почему Петя ему не даёт просто потрогать? Петя говорит «нет», и Илья слушается. Опять.       Возможно, Илья просто не признаёт, насколько он хочет быть хорошим мальчиком для Пети.       Петя снял штаны, и Илья смотрел на такой же влажный, как и собственный, член, только, кажется, больше и тяжелее. В прошлый раз он не обратил на это внимание. Капля предэякулята стекла Илье на живот.       Илья хотел этот член в рот. Хотел его в себя. Хотел, чтобы Петя трахнул его так, чтобы он не мог сидеть.       Петя лёг рядом и положил ладонь на живот Илье. Повёл вниз — медленно, мучительно медленно. Остановился в миллиметре от члена. Не касаясь. Илья чувствовал тепло его руки, чувствовал воздух между кожей и ладонью. Зазор был крошечный, микроскопический, но его хватало, чтобы свести с ума. Коснись. Коснись. Коснись. Ну пожалуйста. Он же видит — Петина рука прямо там. Почему Петя не двигается? Почему он мучает его?       Секунда. Две. Пять. Десять. Петя не двигался.       — Ты течёшь, — сказал Петя. — Я даже не трогаю, а ты уже весь мокрый. Ты себя видел?       Илья молчал и не шевелился, но Петя ждал — и он опустил взгляд. Пришлось. Живот блестел. Член стоял, прижатый к животу, головка багровая, влажная насквозь. Боже, на что он похож. Он весь мокрый. Ему должно быть стыдно. Ему стыдно. Но член от этого только твёрже. Почему?       — Стыдно? — спросил Петя.       Петя всё ещё держал ладонь в миллиметре от члена. И ждал. Да, стыдно. Очень стыдно. Но одновременно он хотел, чтобы Петя смотрел. Смотрел, что он с Ильёй делает. Илья никогда таким не был.       Илья уже не соображал вообще ничего. Он не понимал, как отвечать и какие слова нужно использовать.       — Да, — выдавил Илья наконец.       Петя отчего-то дёрнулся и громко вздохнул.       — Посмотри на себя. Ты твёрдый, мокрый, дрожишь. Я ещё даже не прикоснулся. Как ты думаешь, что будет, когда я прикоснусь?       Илья зажмурился. Он кончит. Кончит через секунду. Это будет самый позорный и самый... блять, просто самый.       — Попроси, — приказал Петя.       Илья сжал челюсть. Нет. Он не просит. Он никогда не просил. Он не умеет просить. Это унизительно. Он чемпион. Он...       Петя ждал. Ладонь не двигалась. Прошла минута. Может, две. Илья чувствовал, как возбуждение становится болезненным. Как пульсирует в паху. Как смазка стекает, не переставая. Как член дёргается в пустоту. Петя не прикоснётся. Он реально не прикоснётся, пока Илья не попросит. Он будет лежать и ждать вечность. Петя упрямее.       — Попроси, — тихо повторил Петя.       — No, — мяукнул Илья.       Петя убрал ладонь. Совсем. Отодвинулся на пару сантиметров. Илья почувствовал потерю физически — холод, пустоту. Нет. Верни. Верни руку. Пожалуйста. Он не может. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.       — Пожалуйста.       Сломленное слово сорвалось с языка.       Илья лежал и не верил, что сказал это. Вслух. По-русски. Это конец. Это полный конец. И ему всё равно. Пусть. Только бы Петя прикоснулся.       Петя повернул голову.       — Что?       Блять. Он специально. Он издевается.       — Прикоснись. Пожалуйста. Я больше не могу.       — Где?       Илья закрыл глаза. Стыд жёг лицо, грудь, всё. Петя заставляет его сказать. Он хочет, чтобы Илья произнёс это вслух. И он произнесёт. Потому что он хочет Петину руку на своём члене больше, чем хочет сохранить достоинство. Достоинство — это то, что у него было до Пети. А сейчас есть только руки Пети.       — К члену. Please. Прикоснись к моему члену. Пожалуйста.       Петя потянулся и обхватил его рукой. Повёл медленно, плотно, от основания до головки.       Илья застонал и тут же закрыл себе рот ладонью, отвернулся к подушке, попытался заглушить звук, но Петя убрал его руку от лица.       Петя трогал его, и Илья подавался бёдрами навстречу — пытался, пока тот не остановился.       Илья чуть не заскулил. Ну почему?       — Не двигайся.       — Петя...       — Ты просил прикоснуться — я прикоснулся. Теперь лежи.       Илья всхлипнул и заставил себя замереть. Поднял руки над головой и прижал бёдра к матрасу. Пожалуйста, продолжи. Он будет лежать. Он не будет двигаться. Только не останавливайся.       — Хорошо. Умница.       Снова это слово. Снова удар под дых. Илья зажмурился. Почему оно так действует? Почему от него внутри всё переворачивается? Он не умница. Он просто лежит и не двигается. Но для Пети — достижение. И Петя хвалит его за это. И от этого Илья чувствует себя хорошим. Он никогда не чувствовал себя хорошим в постели. Сильным — да. Лучшим — да. Но не хорошим. А сейчас — хороший.       Петя возобновил движение. Доводил почти до края — и останавливался. Трижды. Четырежды. Илья дрожал, всхлипывал, умолял глазами. Пожалуйста, дай ему. Он больше не может. Он на грани. Что ещё Пете нужно?       — Попроси ещё, — опять сказал Петя.       У него что, пунктик какой-то на это?       — Пожалуйста... Let me… дай мне кончить... Петь, дай.       — Нет. Ещё рано.       Петя рывком перевернул его на живот и прижал лицом к подушке. Илья лежал и чувствовал себя полностью, абсолютно беспомощным. Не видел ничего, только ткань. Не мог пошевелиться. Только чувствовал. Петя поцеловал его позвоночник — от шеи до поясницы, каждый позвонок. Нежно, влажно, почти благоговейно. Почему Петя целует ему спину? Так, будто ему важно. Ему правда важно.       А потом Петя вдруг прикусил загривок, и Илья вскрикнул. Яркая боль прошила позвоночник и тут же ушла в тепло в низ живота.       Петя сжал его талию обеими ладонями. Пальцы почти сомкнулись. Вёл ладонями по бокам, по рёбрам, снова сжимал — то нежно, то резко. Да. Сжимай. Оставляй следы. Илья хотел синяки. Хотел помнить, что принадлежал.       Петя запустил руку в волосы и потянул, заставляя прогнуться, открывая горло. Илья ахнул. Голова закружилась. Петя держит его за волосы. Его. Никто никогда не смел. А Петя держит, и Илья позволяет. Он хочет, чтобы Петя держал. Чтобы делал с ним всё, что захочет.       — Вот так, — прошептал Петя, склонившись к ушку Ильи. — Ты мой сейчас. Скажи.       Илья молчал. Петя потянул сильнее. Твой . Он Пети. Он никогда не был ничьим. А сейчас — Пети.       — Твой, — выдохнул он. — Твой.       Петя отпустил волосы и вернул его на спину. Он потянулся за смазкой… в прикроватную тумбочку? Блять, это что, теория прикроватных тумбочек работает? Почему настолько книжно…       Илья смотрел, как он выдавливает гель на пальцы, как разогревает его. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас. Сейчас это случится. Он пришёл за этим. Но теперь это другое. Теперь это не просто секс.       — Раздвинь ноги.       Илья медлил секунду. Если он раздвинет, обратного пути не будет. Он откроется полностью. Петя увидит всё. Илья будет голый по-настоящему.       Илья раздвинул.       — Шире.       Раздвинул ещё. Петя устроился между его ног. Положил ладонь на низ живота, надавил. Петина рука. На нём. Давит. Илья чувствует её внутри — хотя Петя ещё даже не вошёл.       — Я буду здесь. Ты хочешь этого?       Блядство.       — Да.       — Скажи.       — I wa- Я хочу, чтобы ты был внутри.       Петя осторожно вошёл одним пальцем. Илья выдохнул. Да. Наконец-то. Он чувствует Петю. Внутри. Петя двигал пальцем медленно, давая привыкнуть. Потом второй — Илья застонал. Третий — Илья выгнулся. Петя растягивал его тщательно, не торопясь. Петя растягивает его так, будто хочет, чтобы Илье было хорошо. Будто сам процесс важен. Будто Илья важен. Никто никогда так не делал. Илья никому не позволял так делать.       Илья подался навстречу — и Петя убрал пальцы.       — Лежи.       Илья сжал зубы. Опять. Почему Петя всегда останавливается? Почему он контролирует каждый его жест? Почему Илье это нравится? Нравится, что Петя контролирует. Нравится, что Петя решает. Илья устал решать.       Петя вошёл своими длинными пальцами снова, задевая простату. Илья застонал в голос. Да. Вот здесь. Ещё. Пожалуйста. Он так близко. Петя убрал пальцы. Приставил головку ко входу — и замер. Посмотрел Илье в глаза.       — Смотри на меня. Я хочу видеть твоё лицо.       И медленно вошёл до середины.       Илья заскулил. Петя внутри — большой, горячий, заполняющий. Илья чувствовал каждую вену, чувствовал, как растягиваются мышцы. Петя внутри. Почти весь. Илья чувствует всё. Почему это так правильно? Почему это как будто... он всю жизнь этого ждал?       Петя плавно вошёл до конца, положил ладонь на низ живота и надавил — туда, где выпирал изнутри.       — Чувствуешь? Я здесь.       — Yeah…       Петя начал двигаться с долгими паузами на самом дне. Илья лежал и принимал. Впервые в жизни — принимал. Его не трахают. Его... трахают? Нет, не так. Мозг в кашу. Он не трахает. Его трахают. Он всегда думал, что это унизительно. А это не слабость. Это как будто он отпустил что-то, что держал годами. И ему легко. Почему он раньше этого не делал? Это же прекрасно. Просто лежать и чувствовать. Просто доверять.       Петя наклонился и поцеловал его в уголок губ. Илья всхлипнул. Слёзы потекли по вискам. Это самый позорный момент в его жизни. И самый счастливый. Он не знал, что так можно.       — Красивый, — тихо повторял Петя. — Ты такой красивый. Ты волшебный…       Илья плакал. Он чувствовал так много всего. Слёзы текли в волосы, на подушку, смешивались с потом. Петя говорит, что он красивый. Сейчас. Когда он плачет. Когда он под ним. И он Пете верит.       — Петя... пожалуйста...       — Что?       — Быстрее. Пожалуйста. Я хочу…       — Хочешь что, Илюш?       — Кончить… for you.       — Кто тебя трахает?       — You.       — Кому ты принадлежишь?       — Тебе. Yours. Я твой.       Петя ускорился и положил руку на горло, перекрывая воздух.       — Можно.       Петя обхватил его член — и Илья окончательно сошёл с ума. Сперма выплеснулась на живот, на грудь, на Петину ладонь.       Петя сделал ещё несколько толчков и вышел — кончил на живот Ильи, смешивая их сперму. Илья чувствовал горячие капли на своей коже. Петино. На нём. Он хотел, чтобы оно осталось.       Повисла тишина. Было слышно только общее на двоих дыхание — тяжёлое, рваное.       Петя потянулся за влажными салфетками. Вытер Илью бережно. Как мать-кошка вылизывает котёнка, хотя это, наверное, не самое удачное сравнение. С Ильёй никогда так не делали. Он всегда сам. А Петя делает. И это приятно.       Петя вытер себя, бросил салфетку на пол. Илья думал, что сейчас всё кончится — вот сейчас Петя встанет, пойдёт в душ, или за телефоном, или просто отвернётся, и тишина станет неловкой, и нужно будет собираться, искать штаны, футболку, свои кроссовки, свою броню, своё лицо. Вставать и уходить, как всегда.       Но Петя не встал.       Он притянул Илью к себе и закинул на него ногу, прижимающую к матрасу. Накрыл одеялом — их обоих, одним движением, как будто они были чем-то целым.       Илья дёрнулся инстинктивно. Он уже начал приподниматься, уже напряг мышцы, уже нашёл глазами край кровати, чтобы сползти, встать, исчезнуть. Но Петина нога лежала на нём — тяжёлая, — и он не мог. Или не хотел. Или мог, но не хотел. Он сам не понимал.       Петины пальцы зарылись в его волосы.       Взмокшие, спутанные, безобразные — после всего. Петя перебирал их медленно, прядь за прядью, распутывая узелки, которых Илья даже не чувствовал. Ногти легко царапали кожу головы — мурашки бежали вниз, к шее, к плечам, к кончикам пальцев. Вторая рука легла на позвоночник и гладила спину. От поясницы к шее. От шеи к пояснице. Успокаивая. Убаюкивая.       Илья лежал на его плече. Всё ещё дрожал от переизбытка. От того, что тело не справлялось с количеством чувств, которые на него обрушились. Слёзы высохли, но в груди было странно — пусто и полно одновременно. Как будто из него вынули всё, что там было, и заполнили чем-то другим. Чем — непонятно. Светом, наверное. Или теплом. Или тишиной — такой тишиной, какая бывает только в детстве, когда засыпаешь у мамы под боком, и всё хорошо, и ничего не страшно.       Ему было страшно.       Потому что это было слишком хорошо. Потому что он не знал, что с этим делать. Потому что всё его существо кричало: беги. Вставай и беги, пока не поздно. Пока ты не привык. Пока ты не поверил, что так можно всегда. Пока ты не начал нуждаться.       Илья хотел уйти.       Ему нужно было уйти. Прямо сейчас. Найти штаны, натянуть на всё ещё влажные бёдра, нашарить кроссовки в темноте, уйти в свой номер, где нет никого, кто гладил бы его по спине и называл умницей. Где тихо. Где безопасно. Где он один — и это привычно, и это понятно, и это не делает ему так больно, как Петина ладонь на позвоночнике.       Петя заговорил первым.       — Ты как?       Илья хотел ответить «нормально». Это было бы правильно. Он открыл рот — и не смог. Языки путались в голове. Английский исчез, испарился, ушёл куда-то вглубь, где хранятся все ненужные вещи. Нормально? Нет. Он не нормально. Он разбит. Он собран заново — и не уверен, что правильно. Он не знает, кто он сейчас. Он не знает, где у него кнопка «включить обратно». Но это — то, что сейчас, — это хорошо. Несмотря на страх. Несмотря на дрожь. Несмотря на пустоту внутри. Хорошо.       — Не знаю, — прохрипел Илья. — Я вообще не существую сейчас.       Петя фыркнул и поцеловал его в макушку — так нежно, что у Ильи перехватило горло. Не поцелуй даже — прикосновение губами. Едва ощутимое. Петя будто боялся его спугнуть.       — Существуешь, — мурлыкнул Петя. — Ещё как.       Илья не ответил. Он лежал и чувствовал, как Петина рука всё ещё гладит его по спине — вверх-вниз, вверх-вниз, — и этот ритм был самым успокаивающим звуком в мире. Ровнее сердцебиения. Ровнее дыхания. Ровнее всего, что Илья знал о спокойствии.       Петя склонил голову.       Илья почувствовал его дыхание на своей щеке, а потом Петя чмокнул его. Сначала в одну щёку. Потом в другую. Илья замер. Он не знал, куда девать руки. Не знал, можно ли дышать. Не знал, что вообще делают в таких ситуациях. Его целовали в щёки. Не в шею. Не туда, куда целуют, когда хотят. В щёки — куда целуют, когда любят.       А потом Петя поцеловал его в губы робко — очень осторожно, не настаивая, не углубляя. Просто прижался чуть сухими после всего губами к чужим и замер. В этом поцелуе не было страсти, только один вопрос: можно?       Илья не знал, что он чувствует и чувствует ли он что-то вообще. Эмоции кончились. Их выжали до дна, а потом ещё немного, а потом Петя вытер его влажными салфетками, и вместе со спермой с кожи стёрлись остатки самоконтроля. Илья лежал пустой. И одновременно — полный до краёв. И это было невозможно.       Он должен был уйти. Должен. Иначе — что? Иначе он останется, и утром будет неловко, и надо будет что-то говорить, и смотреть друг на друга при свете дня, и завтракать, и делать вид, что ничего не случилось, хотя случилось всё. Илья не умел просыпаться в чужих кроватях. Он не умел быть с кем-то дольше, чем длится секс. Он не умел. Он не...       — I need... to go.       Голос чужой. Сломанный. Он сам не узнал его.       Илья начал приподниматься — осторожно, пытаясь выбраться из-под Петиной ноги, из-под одеяла, из-под тепла. Мышцы не слушались. Рука, на которую он опёрся, дрожала. Вторая искала край матраса, но находила только простыню.       — Илюш.       Он замер.       Илья поднял взгляд.       Петя смотрел на него тепло и чуть грустно — как будто он знал, что Илья сейчас скажет, и заранее с этим соглашался. Но всё равно хотел попробовать. Всё равно хотел попросить. Потому что это было важно. Потому что Илья был важен.       — Останься. Пожалуйста. Хотя бы раз.       Пожалуйста. Петя сказал «пожалуйста». Его надежда была сильнее страха.       Илья смотрел на него.       На тёмные влажные ресницы, слипшиеся стрелками. На губы — чуть припухшие. На ямку между ключицами, где всё ещё блестела капелька пота. На крестик, который сбился набок и лежал теперь не на груди, а на плече. Петя был красивый. Не так, как бывают красивыми люди на обложках. Не так, как бывают красивыми фигуристы на льду. А так, как бывает красивым человек, которого ты... которого ты что?       Илья не знал этого слова. Он никогда им не пользовался. Он не был уверен, что оно у него есть.       Но он знал, что хочет остаться.       Хочет, чтобы Петина нога и дальше лежала на нём — тёплая, увесистая, придавливающая к матрасу, к реальности, к этому моменту. Хочет, чтобы Петины пальцы и дальше перебирали его волосы.       Хочет.       Блять. Он хочет.       Илья медленно, очень медленно опустился обратно. Лёг на Петино плечо — в ту самую ямку, которая как будто была создана для его головы. Вдохнул запах. Петя. Самый странный и самый родной запах в мире. Закрыл глаза. Ресницы были мокрыми — он не заметил, когда опять заплакал.       Петя выдохнул длинно, прерывисто, уткнулся носом в макушку.       — Умница, — прошептал Петя в его волосы.       Они лежали молча. Долго. Может, пять минут. Может, двадцать. Время перестало иметь значение. Петины пальцы всё ещё блуждали по его позвоночнику — уже не ритмично, а хаотично, словно он рисовал какие-то узоры. Круги. Спирали. Буквы? Илья пытался угадать — и не мог.       — Ты чего? — спросил Петя тихо. Не требовательно. Просто заметил, что Илья не спит.       Илья не ответил сразу. Он лежал и слушал. Петино сердце — ровное, спокойное. Ветер за окном — кажется, стихает. Дыхание — теперь уже синхронное, на двоих. И вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так.       Так — это как?       Так — это когда не надо ничего делать. Не надо быть лучшим. Не надо держать лицо. Не надо первым разрывать тишину, потому что тишина сама по себе хорошая. Когда можно просто лежать под чужим одеялом, на чужом плече, и чувствовать, как чужие пальцы выводят круги на твоей спине, и это не обязывает тебя ни к чему. Это просто есть.       — Странно, — выдал Илья наконец.       — Что странно?       — Ты спросил «ты как». И я хотел сказать «нормально». Но я не нормально. Я... по-другому.       Петя чуть повернул голову — теперь его губы были где-то у виска Ильи.       — По-другому — это как?       Илья задумался. Как объяснить? Как объяснить человеку, что ты впервые за много лет чувствуешь себя живым — и от этого страшно? Что чем теплее тебе, тем холоднее где-то на периферии, где уже сгущается что-то тёмное, чему ты не можешь дать названия?       — Знаешь, — признался Петя едва слышно, словно говорил не Илье, а куда-то в воздух, в ночь, в неизмеримое пространство, — я бы тебя целую вечность целовал.       Сердце ударило так, что, наверное, было слышно за километр. Он не знал, что ответить. Не знал, что вообще отвечают на такое. Никто никогда не говорил ему таких слов. Ему не говорили про вечность и поцелуи. Ему вообще не говорили таким голосом — тихим, чуть хриплым, как будто Петя сам не до конца верил, что имеет право это произнести.       — Вечность — это долго, — прошептал Илья в ответ. Глупо. Совсем по-детски. Но других слов не нашлось.       — Не страшно, — сказал Петя. — Я терпеливый.       Илья фыркнул, носом уткнувшись в Петино плечо.       — Я заметил.       — Вот и не убегай тогда.       Илья не ответил. Он слушал, как бьется сердце Пети — снова сбилось, как будто Петя тоже волновался и эти слова дались ему нелегко. Как будто он тоже боялся, но всё равно сказал.       Илья не мог обещать.