Все твои тайны

На улице творилось чёрт знает что. Вовремя они с Гоустом добрались до этой деревеньки — могло повезти и меньше. Обошлись, по сути, малой кровью: так, покувыркались в снегу (эта формулировка звучала двусмысленно даже у него в голове), Райли немного покоцали, но ничего серьёзного. Жить будет. Кстати, как он? Соуп заглянул в комнату. Райли спал спиной к нему, закутавшись в плед, из импровизированного кокона торчала только его макушка. Без балаклавы. Светловолосый, надо же. И — внезапно — кудрявый, когда Соуп подошёл чуть ближе, стало видно завитки. Кажутся мягкими; удивительная, трогательная, не вяжущаяся с Саймоном «Гоустом» Райли подробность. Совсем как веснушки. Обойди эту несчастную кровать — и наконец-то разглядишь лицо, остающееся тайной даже для отряда. Но он обещал не смотреть. Бог его знает, что с ним сотворило бы подобное открытие. И что сделал бы — впоследствии — Райли. Соуп вздохнул, протянул руку, вслепую коснулся кончиками пальцев чужого лба. И выругался: Гоуст всё ещё был ледяным. Может, конечно, это была стандартная температура его тела — не то чтобы до сих пор Соупу доводилось контактировать с ним кожей к коже, — но ничего нормального в таком градусе не было. Похоже, печи и пледа оказалось мало. Придётся прибегнуть к экстренным мерам. — Твою ж мать, — глухо высказался Соуп вслух. Выпрямился. Замешкался. А потом — раньше, чем успел бы опомниться и передумать — опустился на матрас у Гоуста за спиной. Притиснул его, прямо в одеяле, к себе, обхватив поперёк груди. Дрожит же, блядь. Нет бы сказать об этом словами через рот. Попросить о помощи. Саймон Я Справлюсь Сам Райли. Как же. — Что ты делаешь? — тихий голос Гоуста застал его посреди мысленной тирады на тему высокомерных гордых говнюков. — Грею тебя, что-что, — буркнул Соуп, почему-то слегка смутившись. — Ты как лягушка. Окочуришься ещё посреди ночи, мне что делать? — Я ни о чём не просил, — интонация у Гоуста была убийственная; тем не менее попыток отодвинуться Райли не совершал, хотя на тему его мнимой беспомощности Соуп иллюзий не питал. Такой не постесняется вмазать по яйцам, если сочтёт, что его капитан превысил свои полномочия. — Ой, заткнись и наслаждайся, пока я добрый, — проворчал Соуп. Гоуст хмыкнул и затих. Какое-то время Соуп лежал неподвижно, вслушиваясь в его ровное дыхание. Без балаклавы, оказывается, его можно было различить донельзя отчётливо, разобрать на составляющие, на отдельные ноты. Чокнуться можно. Он обжимался с Саймоном Райли. И Саймон Райли ему это позволял. С оговорками, нюансами и жирнющим «но», считывающимся между строк, однако… Соуп усмехнулся собственным мыслям и прикрыл глаза. Прямо перед лицом щекотно маячили светлые кудряшки. Он не собирался делать ничего предосудительного, ничего двусмысленного, просто это вдруг показалось ему логичным: ткнуться в них носом, вдохнув едва уловимый запах шампуня и чего-то ещё, дразнящего, ускользающего от рецепторов. И правда мягкие. Кто бы мог подумать. Хорошо, что между ними была эта прослойка из пледа. Плохо, что помогала она скверно. В отношении всяких там идиотских выходок и размышлений. Наверное, это был какой-то рефлекторный, инстинктивный порыв, что-то на уровне голоса природы. В конце концов, Соуп и сам не знал, зачем — и в какой момент — выпустил феромоны, так, как сделал бы со своей омегой, чтобы успокоить и защитить. Райли ведь даже не мог их почувствовать; бессмысленная была выходка. Отключился он раньше, чем успел бы её толком осознать.

***

Снилось что-то невнятное и волнительное. Кажется, с участием Гоуста: Соуп мог бы поклясться, что видел эту его уродскую балаклаву во сне. А проснулся — от ощущения жара, внутреннего, сосредоточившегося у него в рёбрах, до того концентрированного, что больно было дышать. Соуп разлепил ресницы и обнаружил, что всё ещё сжимает Райли в объятиях; что тычется носом в его обнажённую шею; и что от Гоуста… какого хера …слабо, едва уловимо пахнет. Не кровью и не снегом — даже не армейским мылом. Чем-то… Неуловимо свежим, покалывающим язык. Этот почти несуществующий аромат хотелось собрать губами, разложить на составляющие. Перекрыть своим — чтобы въелся намертво, впечатался в кожу не хуже татуировки или шрама. Вместе с меткой. взять тебя подчинить присвоить оставить отпечаток моих зубов на твоей холке показать всем что ты принадлежишь мне да что же я такое Соуп сглотнул — во рту скопилась слюна. Что за?.. Должно быть, ему показалось. Вероятно, они ещё не прошли до конца — последствия передозировки, превращающие его сущность в больную и жадную тварь. Придумал же себе. Чтобы от Гоуста — вдруг — потянуло омегой. От беты-то. Невозможно. Нелепо. Абсурдно. Если только… …он часто дышал. Гоуст, в смысле. Соуп не сразу сумел это определить: в висках шумно стучала кровь. Лоб, которого он коснулся вновь, ощущался влажным и раскалённым; и это — после стадии мертвецкого холода. — Райли, — глухо позвал Соуп, но тот не ответил — только издал маленький измученный звук, что-то, что в чьём-то другом исполнении, не от Гоуста, прозвучало бы как задавленный стон, и пошевелился. Прижался — к нему — ближе. Теснее. Задницей к бёдрам. Плед, оказывается, был до безумия тонким. А Соуп, как выяснилось, — отзывчивым и чувствительным. — Блядь, — он торопливо отпрянул, поднялся с кровати и с силой стиснул переносицу. Да что за херня происходит-то? С ним самим — и, главное, с Гоустом? только не говори мне что у тебя нет ну как ты можешь быть Запах усилился — забил ему ноздри, перекрыл глотку. Встал Соупу комом в горле. Морская соль и скошенная трава — точно. Вот что это за нотки. На этот раз ошибки быть не могло. Не показалось и не почудилось. Не то чтобы Райли пользовался парфюмом. И потом, ни на одни духи не будет такого отклика — там, внутри, в животе, в паху. На уровне первобытных альфа-инстинктов, чтобы аж до спазма, до животной потребности вернуться в постель, нависнуть сверху и разложить Райли, прямо такого, спящего, ещё податливого. Это… — …пиздец, — беззвучно произнёс Соуп и — от греха подальше — свалил на кухню. Пока не наломал дров. Смена дислокации не сделала открывшуюся ему истину менее оглушительной, но помогла взять себя в руки, прочистить враз переставшую функционировать — в комнате, рядом с Гоустом — башку. Осознать и обдумать факты. Саймон Райли был омегой. По какой-то причине отряд об этом не знал. Нетрудно догадаться, что в планы Гоуста не входило оповещать сокомандников о своём о-статусе — наверняка у него были причины это скрывать. Но как… Как ему удалось всех обмануть? Он успешно проходил медосмотры. Тренировался, ел, спал и воевал рядом с другими бойцами отряда. Был образцово-показательным бетой — промороженным до самых внутренностей. Лишённым каких-либо реакций на феромоны окружающих его альф. Течек. И того аромата, который Соуп с удовольствием списал бы на зарождающуюся шизофрению. Он, конечно, воображал себе, что было бы, будь Райли омегой, но эти голословные допущения не тянули ни на что, кроме праздного любопытства. Гоуст был интересный, весь из себя загадочный и цепляющий, вот его и переклинило. Однако сейчас… — Ты ведь наверняка знал, да? — тихо спросил Соуп у пустующей кухни. Как если бы капитан Прайс, которого давно с ними не было, мог его услышать. — Ты не мог не… проклятье. Если знал, то, выходит, покрывал. А Гоуст был хорош. Раз ни у кого даже мысли не возникло о нём в роли омеги. Ничем, ни единого раза себя не выдал, если не считать тот крошечный эпизод с обезболом — теперь Соуп задумался о том, насколько хорошо Райли должен был понимать его состояние после блокаторов. Если… Если он — сам — принимает их на постоянке, так, чтобы подавить сущность намертво, не дав ей ни шанса… Почему Соуп учуял его в этой ёбаной деревушке в Богом забытой стране? Что за внезапный сбой, почему именно сейчас? И что должно твориться с его телом? Подавители — та ещё дрянь, не лучше наркоты; если пить их на регулярной основе, без перерывов, заглушая ими даже течки, это… может убить тебя ты безрассудный кретин …ну да. Выльется в пресловутый феромоновый шок, которым его пугали Ройс и доктор Коулсон. При первой же возможности — едва пропустишь приём таблеток. Или на фоне стресса. Или… да масса может быть причин, чтобы изношенный организм сдался. Они с Гоустом вполне могли собрать целое комбо. Сколько они уже торчат в этом домике? За окном царила непроглядная мгла, свистел и выл ветер. По такой погоде запрашивать экстренную эвакуацию — без шансов. К тому же это поставит тайну Гоуста под удар. Бросать его здесь одного и перебираться в другой домик тоже не вариант, он ранен и, очевидно, пребывает не в лучшем состоянии. Возвращаться в комнату, возможно, уже пропитавшуюся его ароматом… — Да чтоб тебя, — сдавленно чертыхнулся Соуп и вышел в коридор. Не такую он надеялся получить кармическую ответочку за ленивые мысли о том, каково оно — трахаться с Райли. Когда он набрался мужества заглянуть в спальню, Гоуст уже сидел в постели, натянув высохшую балаклаву обратно. Почему-то Соуп мысленно обозначил для себя эту деталь с лёгким разочарованием — как если бы ему хотелось обратного. Узнать, как Гоуст выглядит под маской. Выяснить, как много в нём — настоящем — омежьего. Должно же быть… что-то. Хоть что-нибудь, кроме запаха, врезавшего Соупу под дых не хуже кулака. Их взгляды встретились. Глаза у Гоуста были чёрные и больные, но дышал он ровно — будто заставлял свои лёгкие работать в штатном режиме насильно. Зная его, это вполне могло являться правдой. Соуп не знал, что следовало сказать ему в отношении произошедшего. Соуп не знал даже, останется ли в нём хоть капелька выдержки на то, чтобы вести светские беседы, если он подойдёт поближе; с такого расстояния — несколько торопливых шагов — Гоуст пах приглушённо и ненавязчиво, но в животе всё равно пульсировало и тянуло. Как в канун гона. Много же у Райли должно быть самоконтроля, чтобы выглядеть таким спокойным. В сложившихся обстоятельствах. Придётся соответствовать. Соуп прикрыл за собой дверь. Помедлил немного, ещё сомневаясь, а потом разозлился на себя за это соплежуйство, встряхнулся и опустился на пол возле косяка. Прижался спиной к холодной стене. И хрипло спросил: — Зачем? Гоуст даже не вздрогнул, но на мгновение — всего на одно — линия его плеч сделалась до того напряжённой, что Соуп всерьёз забеспокоился за сохранность его костей. Как если бы одного прикосновения могло оказаться достаточно для того, чтобы они переломались. Все до одной. Переспрашивать и уточнять Райли не стал; похоже, и ему было совершенно ясно, что проговаривать очевидное смысла уже нет. Не после… явных свидетельств. — Из личных соображений, — сказал он тихо. — Не хотел, чтобы мы знали? — получилось резче, чем Соуп планировал; словно он имел хоть какое-то право ощущать себя обманутым и преданным; зато Гоуста его тон пробрал — тот дёрнулся, впервые с момента возвращения Соупа в комнату перестав напоминать неподвижную куклу в человеческий рост. Покачал головой. — Не хотел, чтобы знали другие, — вопреки изменившемуся языку тела, звучал он сухо. — Почему? На этот раз заминка длилась вечность. Соуп уже и не надеялся на объяснения, не от Райли. Но… — Ты в курсе, — медленно и ядовито осведомился Гоуст спустя бессчётное количество секунд, — что с солдатами-омегами делают в плену? блядь Соуп открыл рот — и закрыл его, шумно клацнув зубами. Отчего-то теперь, для разнообразия, кольнуло в груди: Райли ведь не имел в виду, что его… что он пережил… твою мать твою мать твою мать Было из-за чего почувствовать себя полнейшим ублюдком. И — неожиданно — понять, на что намекал Газ. Может, это из-за него — из-за той идиотской выходки, попытки согреть на уровне феромонов — Гоуста накрыло? Вдруг она стала последней каплей? Они лежали в обнимку, спали вместе, на фоне сбившегося приёма блокаторов очухавшаяся сущность вполне могла расценить это как нечто… особенное. Что, если во всём был виноват Соуп? С самого начала — с того момента, как принял решение взять на эту миссию Гоуста вместо Роуча. Лучше бы здесь был Сандерсон. Со всеми его соплями. — Я… прости, — получилось сквозь зубы и сквозь болезненный спазм. — Не хотел… бередить. И чтобы всё так получилось, не хотел тоже. — Неважно, — сейчас голос у Гоуста был безжизненным и очень усталым. — Всё это уже не имеет значения. Работаем с тем, что есть. До Соупа запоздало дошло, что чувствовать он себя должен был просто отвратительно. На фоне ранения и переохлаждения, после которых его добило этим. Феромоновым откатом. Течкой без течки. Говорили, это больно. Когда накрывает вот так. Хорошо, если рядом есть партнёр, который поможет успокоиться и прийти в себя, или капельницы для стабилизации состояния. А у них ни первого — Соуп на свой счёт не обманывался, не теперь, — ни второго. Только растерянность. И этот проклятый запах, щекочущий рецепторы. Даже балаклава его уже не притупляла. — Принято, — Соуп поднёс руку к лицу, ткнулся носом в собственную ладонь — так дышать было легче. — Таблетки? — На базе, — ожидаемо ответил Гоуст. И прикрыл глаза. — Думал, быстро вернёмся. — Это… впервые? — пробормотал Соуп после длинной паузы. — С тобой. Гоуст неопределённо пожал плечами. Понимай как хочешь. — Насколько тебе хреново по шкале от одного до десяти? Светлые ресницы дрогнули. Соупу следовало перестать пялиться. — Двенадцать, — надо же, ему хватало мужества шутить. — И долго это продлится? Вздох. — В лучшем случае сутки. — А в худшем? Ещё одно столкновение взглядами. Теперь Гоуст смотрел так, будто раздумывал, не пристрелить ли его на месте. Вероятно, Соуп заслуживал. — Ты не захочешь выяснять, — откуда в нём — с его колеблющимся, взволнованным, постепенно усиливающимся запахом, приобретающим отчаянные и болезненные нотки — только бралось так много ледяного равнодушия в текущей ситуации? Соуп бы так не смог. Соуп, наверное, впал бы в панику или в ярость, если бы его переебало — подобным образом. Унизительно, откровенно и постыдно. В компании человека, которому он не доверял в достаточной степени для того, чтобы поделиться с ним своей тайной по доброй воле. а чудовище во мне продолжает думать о тебе в контекстах за которые ты с лёгкостью бы меня возненавидел за которые я и сам-то себя ненавижу проклятье — Ладно, — Соуп сглотнул и легонько сжал зубами кожу на указательном пальце — слабая вспышка боли отрезвила. — Я могу что-то сделать для тебя? Глаза Райли потемнели ещё сильнее — до непроглядной черноты. — Да, — хрипло ответил он, с неясным надломом, срезонировавшим у Соупа в подреберье, — можешь. И — еле слышно — добавил: — Выйди нахер из комнаты.