Все твои тайны

Соуп не считал себя плохим человеком. На доброго самаритянина, разумеется, он тоже не тянул — обычный, как все, с хорошими поступками и с косяками. Но теперь, в крошечной деревне посреди Вселенского Нихуя, в доме, постепенно пропитывающемся ароматом свободной омеги, потихоньку начинал сомневаться в собственных моральных принципах. Это ужасало. То, как ловко и умело Гоуст всё это время притворялся, скрывался, выдавал себя за кого-то другого — и как Соупа размазало по его запаху сейчас. То, как много в этой ситуации было всяческих «но», каждое из которых делало её совершенно невыносимой. То, как Гоусту — вот тут, за стенкой, хватило бы нескольких шагов, чтобы добраться до двери — было хреново; Соуп знал, что было, в конце концов, он проходил через это и сам. Но ещё — и в особенности — то, как Соупа крыло. И как больной и голодный зверь в его груди, эта не вовремя очухавшаяся тварь, продолжал вопреки всем доводам рассудка требовать завалить разложить покрыть пометить повязать своего. Ясное дело, Соуп не собирался. Будь всё иначе, считай он Райли бетой по-прежнему или хотя бы выскажи тот встречное желание, и, может, выгорело бы. Устав подобное запрещал, но устав был всего-навсего толстой книжкой, лишённой осознания человеческих слабостей; многие нарушали его на волне плотской жажды или — случалось даже между альфами — чувств. Впрочем, Райли-то был не из тех, кто пошёл бы против правил базы. Не здесь, не вот так и не с ним. Если Гоуст добровольно загнал собственную сущность в рамки вечного подавления, чертовски тесной клетки, предлагаемой блокаторами… …можно вообразить себе, насколько сильно он этого не хотел — всего, что вмещал в себя его о-статус. Соуп, в противовес, продолжал хотеть. Какой-то своей обезумевшей, звериной частью. Отличный повод, чтобы почувствовать себя полнейшим мудаком. разве я виноват в том что твои феромоны лишают меня здравомыслия и разве сорвись я ты бы смог меня Конечно, он бы не простил. Соуп сам бы себя не простил — если бы воспользовался его уязвимым положением, если бы сделал что-то против его воли. Если бы уподобился тем, кто, выходит, однажды его… — С-сука, — он с силой вдавил в лицо ладонь, но дышать от этого легче не стало. Соуп и без того уже перебрался в самую дальнюю от спальни комнату — а толку? Запах Райли, эта ебучая морская соль, казалось, уже успел въесться ему под кожу. И тот отклик, который это вызывало в Соупе… Был пугающе, до неправдоподобия похож на начало долбаного гона. Ослабь поводок, который ты затянул вокруг своей шеи, и от тебя не останется ничего, кроме голой похоти. Рация продолжала молчать. За пределами домика всё ещё лютовала непогода. Райли, наверное, крыло и выламывало болью там, в той комнатушке. А Соуп сидел здесь — раздавленный, абсолютно беспомощный. Воюющий с самим собой. Газ бы сказал, что это отличный урок на будущее — как для кого-то, кто до сих пор думал исключительно членом. Лучше бы здесь был этот хренов Газ: рецессивный; не сходящий с ума от зова инстинктов; благополучно избавленный от чрезмерных реакций на чужие феромоны; никогда не представлявший Райли в самых разнообразных неуставных контекстах. Но здесь был Соуп. Повезло же Гоусту с компанией. Следовало всё-таки свалить, пока он не растерял остатки порядочности и достоинства. Соуп даже собирался — он ведь преодолел половину узкого коридора именно с этой целью. На кой чёрт надо было тормозить возле той-самой-двери и приоткрывать её? Убедиться хотел, придурок наивный, что всё нормально. Нормально не было. Райли, свернувшийся в клубочек на кровати, казался с такого расстояния меньше и худее, чем был на самом деле. На фоне чёрной балаклавы испещрённые рубцами руки, касающиеся ткани там, где она повторяла очертания носа, выглядели мертвенно-бледными. Аромат был настолько густым, что в голову — автоматной очередью — дало сразу же; ещё немного, и эти дрожащие, тяжёлые, влекущие ноты стали бы осязаемыми. Безумие. Соуп — идиот поплывший, последние мозги с этой внеплановой не-течкой и его ответным не-гоном растерял — только тогда в полной мере осознал, что Гоуст тоже должен был чувствовать его запах. И что для Гоуста это, вероятно… Их глаза встретились. У Райли они были измученные и больные. — Чёрт, — слабым голосом произнёс Соуп, вцепившись в дверную ручку, чтобы остаться на месте. Вместо крови в его висках шумела тупая безжалостная жажда. — Извини, я… Осёкся. Замялся. Нахлебался — под завязку — этого растревоженного аромата, взволнованного, измученного. Нижнюю губу прикусил, пока во рту не стало солоно. А потом — зачем-то — выдал: — Ты в порядке? Самое тупое, что можно было спросить в данной ситуации. Райли не ответил и не пошевелился. Очевидно, вторжению он рад не был. Но и воспротивиться — преодолей Соуп расстояние между ними, навались он сверху, вцепись он пальцами в эти худые запястья, зубами в это белое горло с отметиной от верёвки — не сумел бы. Не в таком состоянии. И эта чудовищная, отвратительная, пугающая в своей силе мысль сделалась вдруг в сознании Джона МакТавиша совершенно отчётливой картинкой. Во всех подробностях. Того, каким жёстким и горячим ощущалось бы под его ладонями чужое тело. Того, как дрогнул бы под прикосновением губ его острый кадык. Того, как Гоуст выгнулся и закричал бы на первом толчке. проклятье он ведь ранен и пережил то после чего будет совершенно логичным возненавидеть всех без исключения альф что ещё ты хочешь с ним сделать твою-то мать мактавиш добить? Соуп сходил с ума. Какой уж тут порядок у кого из них. Стоило выйти за эту ёбаную дверь и в срочном порядке подыскать себе другое убежище на время снежной бури — пока не тронулся с концами. Нашёл же в себе мужество развернуться, прервать зрительный контакт, сделавшийся болезненным и неуютным для обеих сторон. Выдохнуть: — Прости. Не знаю, о чём я думал. Я сейчас уйду. А потом в его спину — не хуже шальной пули — влетело еле слышное: — Постой. И он остановился. Забавно. Хватило одного слова, чтобы рвущееся с цепи животное, которым сделалась его сущность, вдруг превратилось в восторженного пса, виляющего хвостом: смотри я послушный я твой я буду самым хорошим мальчиком только приласкай меня похвали позволь приблизиться дай побыть рядом. Ёбаная же срань. — Сделай. Это. Ещё. Раз, — Гоуст выговаривал слова с трудом, с длинными паузами, словно они застревали у него в глотке битым стеклом; а может, это гортань Соупа раздирали в мясо крошечные осколки его многочисленных фантазий и желаний. — Выпусти. Феромоны. — Что?.. — из всех мыслимых просьб, с которыми Райли мог обратиться к нему в такой момент, эта была самой… дикой. Самой неправильной. — Феромоны, — повторил Райли сипло. Когда Соуп рискнул оглянуться, оказалось, что тот привстал на локте и теперь теребил пальцами краешек балаклавы там, где она облегала горло. Будто эта тонкая тряпка была в силах заставить его задыхаться. — Ты сделал это. Пока я спал. Сделай. Снова. И — на грани слышимости: — Пожалуйста. Выпустить чёртовы феромоны. Сейчас, когда Соуп был на волоске от срыва. Позволить их запахам войти в контакт, вплестись друг в друга, сделаться одним целым. Он вообще понимал, о чём именно просил? — Это… плохая идея, — просипел Соуп, сдавив двумя пальцами переносицу. Лёгкая боль отрезвила — настолько, насколько возможно. — Я не уверен, что смогу… сдержаться и не перейти черту после которой останется только пулю себе в висок пустить когда я осознаю что натворил — Сможешь, — Гоуст рвано, болезненно дёрнул головой. Будто борясь с дурнотой. — Ты должен, капитан. Я… Осечка. Как он собирался закончить эту фразу? «…готов рискнуть»? «…больше не выдержу»? «…доверяю тебе»? Какая из так и не озвученных вариаций заставила Соупа сдвинуться с места, на этот раз — к нему, а не от него? Наверное, дело и правда было в карме. В расплате за все его праздные домыслы, за сцены и картинки, на которые Соуп не имел права даже в пределах своего воображения. Вот он — Гоуст, рядом с ним, на расстоянии прикосновения. Сжавшийся и настороженный; напряжённый. Пахнущий так, что можно лишиться рассудка. Реагирующий на его присутствие, на его аромат, на альфу рядом с собой. И его — такого — нельзя. Запретная территория: кусочек влажно блестящей от пота шеи под задравшейся балаклавой. Несколько часов назад, совершая тот бездумный поступок, который, возможно, и запустил цепную реакцию в его организме, Соуп думал лишь о том, что хочет согреть его; Райли тогда был холодным и никак не переставал дрожать. Теперь, пока Соуп осторожно присаживался на краешек матраса рядом с ним, он был неподвижен, как безропотная кукла. От него шёл нездоровый лихорадочный жар, ощущающийся даже через одеяло. Здорово же его — не привыкшего жаловаться на боль лейтенанта Райли — должно было выламывать изнутри, чтобы он озвучил эту рискованную просьбу. Чтобы выдавил своё сиплое «пожалуйста», ещё звенящее у Соупа в ушах отголосками эха. Смог бы Соуп выполнить этот приказ? Выпустить феромоны в подобный момент — чтобы утешить и успокоить, а не подчинить своей воле — значило наступить на горло своей сущности, требующей прямо противоположного. С другой стороны, для измученного организма омеги, впервые пришедшего в себя после длительного курса приёма подавителей, проснувшегося по вине случайного стечения обстоятельств, под влиянием альфы, с которым его не связывало никаких отношений, кроме сугубо рабочих, это и правда могло быть… — Это точно подействует? — неуверенно спросил Соуп у чужого затылка. — Должно, — приглушённо прошелестел Райли. Кажется, сейчас он дышал через рот; до чего же мокрой должна была сделаться его балаклава в районе губ. Хоть ложись и подыхай. — Тогда могу я… прикоснуться к тебе? Через одеяло. Пауза длилась вечность. Соуп рассчитывал на категоричное «нет» — на месте Райли сам он отказал бы не раздумывая, — но тот неожиданно отозвался: — Можешь. Неужели и правда — доверял? Надо же. Соуп считал, что Гоуст скорее удавится, чем позволит себе зависеть от кого-то ещё. А он, оказывается… разве я вправе подвести тебя Соуп зажмурился, прикусил изнанку щеки и медленно лёг. Пристроил руку на чужом плече; тонкий плед плохо скрывал подробности, блядский же ад. Пришлось преодолеть почти физическую потребность рвануть Гоуста к себе со всей силы — и потянуть его на себя аккуратно, легко, давая возможность высвободиться, если пожелает. Вырываться Гоуст не стал. Видел ли Соуп его настолько податливым и покорным хотя бы раз до сих пор? Саймона-ни-единой-слабости-Райли, теперь кажущегося уязвимым, в самом деле надломленным? Зрелище стоило того, чтобы умереть за него — и чтобы заткнуть своему зверю пасть. — Скажи, если станет неприятно, — пробормотал Соуп. — И я уйду. Хорошо? Вероятно, это судорожное движение головой следовало расценивать как согласие. Ладно. Ничего. Пустяки. Соуп хотел его до ломоты в теле, до звона в яйцах — но всего-то и нужно было, что полежать немного рядом. Преодолеть свои желания один несчастный раз. Такая мелочь, в сущности. Он справится. Он же не ёбаное животное. Не по отношению к Райли. В первое мгновение, когда он ослабил самоконтроль и выпустил немного феромонов, Гоуст ощутимо напрягся. А потом — неожиданно — расслабился под его ладонью, задышал ровнее. Сдвинулся; ещё немного, и прильнул бы спиной к его груди. Непоправимый ущерб не смягчила бы даже прослойка ткани. Соуп издал прерывистый вздох. К счастью, преодолевать незримую черту его выдержки Райли не стал, остановился на этой границе не-столкновения. Прошло несколько бесконечно долгих минут, прежде чем его запах, до сих пор отдававший волнением и болью, немного успокоился и смягчился. Прежде чем из него стёрлись горьковатые, испуганные нотки. Это, как выяснилось, было приятно. Ощущать такой отклик. Совсем не то же самое, что во время секса — когда омега опускает голову и подставляет холку под твой укус, подчинённый, присвоенный. Больше похоже на… — Сними балаклаву, — произнёс Соуп одними губами. — Тебе же трудно дышать в ней. …попытку обнять ароматом. А хотелось — стиснуть до хруста костей. Загривок у Гоуста тоже был влажный от пота. Здесь он пах как ходячее искушение — в этом самом местечке, чуть ниже линии роста волос, там, где кожа на поверку оказалась горячей и очень, очень мягкой. Средоточие аромата. Идеальное место для метки. о чём я только может те ублюдки думали о тебе так же может и их тянуло Откуда-то пришло понимание, что и как нужно сделать: как будто оно было в Соупе всегда, на том же древнем уровне, что и тупая тяга напополам с тоской. Надавить пальцами. Вот так. Перекрыть этот запах; сжать; царапнуть короткими ногтями поверх желез. Райли взвился. Соуп удержал его на месте, пробормотал: — Просто ладонь. Должно стать… легче. Хоть одному из них. Когда Соуп выпустил ещё немного феромонов — ласковых; не тех, что рвали его самого изнутри, — Гоуст издал маленький звук, подозрительно похожий на рыдание, и всё-таки прильнул к нему вплотную. То ли в поисках опоры, то ли на голом бездумном порыве. В мире не было ничего естественнее омеги, бессознательно ищущей защиты у своего альфы. Вот только его, Гоуста, альфой Джон МакТавиш не являлся и не стал бы никогда. Разве до сих пор он так уж рвался занять это место? Почему его продрало и переебало такой горечью, таким ощущением потери? Проклятье. Он закрыл глаза, сглотнул, задержал дыхание. Обнял Райли поперёк груди, просунув руку под нагревшееся от контакта с его кожей одеяло. Гоуст сейчас весь был горячим, мокрым и влекущим; такимкакнужнохочуегодай. Приходилось ежесекундно и безжалостно переламывать своей сущности хребет. Удерживать себя от рефлекторного движения бёдрами — навстречу, чтобы телом к телу, жаждой к жажде. Его бы хватило, чтобы Соуп кончился как мыслящая единица; одного толчка — и одного укуса. Шея под пальцами была шёлковой, податливой, нуждающейся в метке. Соуп знал, что рядом с течной омегой бывает вот так — чтобы инстинкты говорили в миллиарды раз громче голоса разума, — но в жизни не подумал бы, что нечто подобное может произойти между ним и Гоустом. Что он будет нуждаться в этом с такой отчаянной силой. Что это будет восприниматься как препятствие, как мука, как пытка — его собственная рука между загривком Райли и его ртом. твоя эта грёбаная белая шея будто бы созданная для меня какого дьявола тебе обязательно нужно было оказаться настолько п о д х о д я щ и м м н е на всех уровнях а саймон Соуп задержал дыхание, надеясь, что сумеет переждать острый приступ голода, накрывший его вдруг с головой. А когда понял, что не справляется, беззвучно выругался и вцепился в ладонь зубами. Сжал челюсти — пока пальцы не онемели, а на языке не появился металлический привкус. По крайней мере, это слегка его отрезвило.