Все твои тайны

Жизнь и прежде никогда не была к нему благосклонна, но Гоуст и подумать не мог, что в конце концов она вдарит по нему вот так. Со спины, исподтишка, когда он потеряет бдительность, когда будет слишком сосредоточен на том, что происходит с другим человеком. Чересчур увлечён этим маленьким наблюдением — для того, чтобы обратить внимание на своё собственное состояние. Симптомы были налицо. Гоуст знал их — по себе самому — досконально, от и до. Обнаружить их у МакТавиша, которому, по мнению Гоуста, не было никакой нужды травить себя блокаторами, было… Неожиданно. И ожидаемо вместе с тем. В принципе, он должен был догадаться и предусмотреть подобный исход. Готовность идти на определённые жертвы в интересах службы являлась одной из закономерных издержек руководящих должностей; Гоуст сам толкнул его на это, по сути, навязал ему новое звание. Что ж. Кто-то ведь должен был взять это на себя. МакТавиш — молодой ещё, зелёный, порывистый, но вместе с тем чёткий, уверенный, умеющий расставлять приоритеты и быстро приспосабливаться к стрессовым ситуациям — был хорошей ставкой. Опыт пришёл бы позже; со временем из него получился бы отменный капитан. К тому же команде нужен был кто-то из своих. Кто-то, кто способен дать им и ощущение протянутой дружеской руки, и — на поле боя, там, где безоговорочное следование приказам ценится наравне со снайперской меткостью — цепь на шее. Гоуст только не рассчитывал, что сам может очутиться в подобной ситуации. С МакТавишем, протянувшим ему чёртову руку и сжавшим его чёртову шею. Что его — этой невыносимой расплатой за истязание собственной сущности — накроет с головой, так, как не крыло уже очень давно. И что рядом непременно нужно будет оказаться человеку, от запаха которого у Гоуста кружится голова и подкашиваются ноги. Дьявол, он позабыл об этом напрочь. О том, что это такое — ощущать чужие феромоны; задыхаться и дрожать от чьей-то близости; быть омегой. На фоне постоянного приёма подавителей его гормональный фон был ровнее пульса мертвеца, и за последние три года стабильность этого факта не нарушила ни одна течка. До миссии в Казахстане. А там — какого-то чёрта — наложилось и смешалось всё и сразу. Ранение; кровопотеря; чудовищный холод, выламывающий ему кости. И МакТавиш — горячий как печка. Зачем-то вздумавший поиграть в рыцаря, в героя, в его постельную грелку. Сотворивший по отношению к Саймону Райли, признанному бетой, немыслимое. Окутавший его своим запахом в древнем инстинктивном ухаживании, которому между бетами места не было. Видимо, это и стало отправной точкой творящегося сейчас сумасшествия, триггером для изношенного организма. Утверждать наверняка Гоуст не мог. Злиться — на этого МакТавиша, с его взволнованными и жадными глазами, с лихорадочным румянцем на смуглых небритых щеках, с незнакомо, почти неправдоподобно осторожными прикосновениями — не получалось тоже. Он вообще мало на что был способен в нынешнем своём состоянии. Берёг силы для потенциального рывка — вздумай МакТавиш сунуться к нему, реши он, что можно воспользоваться ситуацией, его, Гоуста, беспомощностью, поиграть с ним… …но МакТавиш ничего такого не сделал. Ушёл, когда Гоуст приказал ему уйти; остался, когда Гоуст попросил его остаться. Послушный щенок с внешностью волка. Младше и наивнее, чем он сам, на целую жизнь. Имел ведь право отказаться, оставить его справляться самостоятельно. Гоусту было не впервой выгрызать себе право на существование в одиночку. Но делить с кем-то мгновения беспомощности, позволять себе быть слабым оказалось — непривычно и почти мучительно. Когда-то подобную услугу уже оказал ему Прайс. При совершенно других обстоятельствах, после Мексики, после Робы. Тогда Гоуст думал, что уже не сможет собрать себя воедино, склеить из мелких осколков; Прайс вытащил его из этого дерьма за шкирку, заставил жить, дал силы бороться. Приучил к себе, как пугливое животное. Помог вернуться в строй. На протяжении долгого времени его запах был единственным, что Гоуст мог воспринять без паники и без тошноты. А потом — на таблетках — он заново научился сосуществовать и с остальными. Уже в статусе беты. С нуля. Новой команде, в которую Прайс привёл его, не было нужды знать о том, кто Гоуст такой и через что ему пришлось пройти. МакТавиш входил в список людей, которых он не планировал посвящать в тайну своей сущности. До сих пор. А теперь — обнимал его со спины с такой отчаянной силой, что у Гоуста ныли кости и почему-то сердце. Больновато сдавливал его шею, когда Гоуста накрывало новой волной пульсации и жара, — и его вдруг попускало. Царапал пылающую кожу — и его прошибало волной щекотных мурашек. Прижимал его к себе крепче — и тупая пульсация в животе становилась чуть терпимее. Вполне можно вынести. Практически без потерь. Они никогда не разговаривали друг с другом столько, как в эту ночь. И это тоже было заслугой МакТавиша. Гоуст и прежде не был болтливым; приливы и отливы псевдотечки, разносящей его самообладание по кирпичику, и вовсе сделали из него что-то бесконечно далёкое от человека. Что от него осталось — здесь и сейчас? Одна усталость и боль. Скулёж, застревающий в горле. Непрошеные картинки из прошлого, которые он не хотел вспоминать, воскрешать в памяти — не теперь. Сбитое дыхание, учащённое сердцебиение. Спазм, помноженный на спазм. Задушенный вой — мордой в подушку, зубами в наволочку. Тупое и нескончаемое страдание, кара за отказ от своего «я». Так-тебе-и-надо авторства госпожи природы. И на этом фоне — большая горячая ладонь на его холке, от раза к разу приводящая его в чувство; судорожное объятие, удивительно уютное, хотя в его случае впору было ожидать обратного; сбивчивый шёпот в затылок: — Тише, тише. Я здесь. И: — Всё в порядке. И: — Ты в безопасности. Ни одно из этих голословных утверждений не было чем-то, в чём Гоуст был бы уверен и с чем мог бы согласиться. Не являлись они и тем, о чём он просил или в чём остро нуждался. Тем не менее МакТавиш произносил их, эти искусственные лживые истины, снова и снова, и в какой-то момент… …быть может, Гоуст начал допускать вероятность их правдивости. На какую-то тысячную долю процента. — Тебе не страшно? — спросил МакТавиш долгие часы молчаливой агонии спустя. К этому времени Гоуст настолько привык к его запаху, что практически успел провалиться в сон. — Находиться здесь со мной. В таком… состоянии. Гоуст немного помолчал. Без балаклавы дышать было непривычно легко, меньше пересыхали губы. Он полагал, что ему сделается неуютно и жутко, если он лишится этой своей извечной защиты; но было — вполне сносно. Очень даже неплохо. Может, дело было в том, с кем именно он делил это открытие. Удивительная штука — МакТавиш так и не попытался заглянуть ему в лицо, увидеть его без маски, по которой Саймона «Гоуста» Райли знали в отряде. Поразительная тактичность, на которую Гоуст не смел и надеяться. Не от МакТавиша. Он в целом — глобально — вёл себя совершенно не так, как Гоуст ожидал. Не так, как можно было предположить, исходя из его прежнего поведения, и двусмысленных подколок, и — Господи Иисусе — взглядов. Альфа, пахнущий, как само желание. Переламывающий себя ради него. Подумать только. — Нет, — глухо ответил Гоуст наконец. И закрыл глаза. — Не особенно. — Даже несмотря на то, что я… — МакТавиш замялся. — Возможно, у меня нож под подушкой, — вяло пошутил Гоуст. МакТавиш издал дрожащий усталый смешок. Погладил его по плечу — Бог знает зачем, необходимости в этом не было. Одёргивать его Гоуст не стал. — Я никому не расскажу, — пробормотал, опалив ухо Гоуста волной тёплого воздуха. — Про… ты знаешь. — Конечно, нет, — Гоуст взволнованно поёжился и рефлекторно потёр пылающую мочку. — Кто тебе поверит. — Придурок, — хмыкнул МакТавиш, на мгновение вернувшись к прежней версии себя, грубоватой, смешливой. — Газ, мне кажется, не удивился бы. Мы с ним как-то… обсуждали, эм. Тебя. Думаю, он догадывается. — Газу хватает мозгов помалкивать о своих догадках, — парировал Гоуст. И запоздало дёрнулся — не вскинулся лишь потому, что МакТавиш удержал его на месте. — Обсуждали? Меня? МакТавиш буркнул нечто нечленораздельное и затих. О чём они должны были разговаривать с Гэрриком — таком, чтобы теперь он смутился? Настаивать на ответе Гоуст не стал. — Я всё думаю, — прошептал МакТавиш несколько минут спустя, и на этот раз в его голосе были беспокойство и тоска, — о тех твоих словах. — М-м? — тихо откликнулся Гоуст. МакТавиш вздохнул. Несколько ударов сердца он хранил молчание, будто сомневался в том, стоит ли развивать тему. Но потом всё-таки выдавил, напряжённо, чуть ли не взволнованно: — Насчёт плена. Ах. Вот оно что. — Ты и правда… — осечка. Когда-то этот вопрос должен был прозвучать. Гоуст был к нему готов — а оплеуха всё равно вышла хлёсткой. — В чём дело? — резковато осведомился он. — Хочется грязных подробностей? — Что? Нет, — торопливо возразил МакТавиш — и стиснул его в объятиях с такой силой, что едва не переломал ему рёбра. Очень лишний и очень искренний порыв, чуточку примиривший Гоуста с его эмоциональной косолапостью. — Я… блядь, просто не понимаю, как ты… как тебе удалось всё это пережить. И почему ты такой… — пауза. Болезненный смешок. — Знаешь, на твоём месте я бы, наверное, чокнулся. А ты кремень, да? До чего же неотёсанный болван. Он совсем не умел подбирать правильные слова для настолько щекотливых ситуаций. Гоуст открыл глаза и невидяще уставился на тёмный провал дверного проёма. откуда тебе знать, что я это пережил, Джонни? откуда тебе знать, что я не чокнулся? может, мне уже и терять-то нечего. может, такому как я слишком о многом приходится сожалеть. одной причиной больше, одной меньше — есть ли принципиальная разница? — Это всего лишь тело, — с некоторыми усилиями выговорил Гоуст вслух, когда тишина сделалась звенящей от напряжения. И коснулся странгуляционной борозды на своей шее. — С ним делали вещи и похуже. — Какие ещё… — начал было МакТавиш — и замолчал, случайно задев подушечками пальцев один из рубцов на загривке Гоуста. Верно. Прямо сейчас его тёплая шершавая ладонь контактировала с кожей, хранящей на себе самые разнообразные и более чем исчерпывающие ответы на его незаконченный вопрос. Не было никакого смысла продолжать этот диалог, только чтобы в конце концов раскроить себе грудную клетку чужой унизительной жалостью. — Надеюсь, они мертвы, — неожиданно пылко заявил МакТавиш, когда Гоуст уже готов был предложить ему закрыть опасную тему. — Уёбки, причинившие тебе боль. Сочувствия, которого Гоуст опасался, он в интонациях Джонни не обнаружил; а вот ярость — ярость была. Вперемешку с горечью. Занятная реакция, почти заставившая его усмехнуться. причинившие мне боль. так глупо и так смешно. — Да, — еле слышно подтвердил Гоуст. — Я об этом позаботился. МакТавиш выдохнул и выпустил ещё немного феромонов. Гоуст собирался сказать ему, что это ни к чему, что он почти в порядке, что худшее уже позади и что нет нужды обволакивать его этим своим горьковато-терпким запахом в невнятной попытке защитить невесть от чего — но малодушно промолчал. К утру буря улеглась, получилось, пускай и сквозь помехи и перебои в связи, связаться с потерявшей их командой. Ройс и Газ должны были подобрать их через считанные часы. Прошла и не-течка. По крайней мере, проснулся Гоуст во вполне сносном состоянии; МакТавиш подтвердил, что омегой от него больше не несло. — Ты пахнешь мной, — сообщил тот неуклюже. — Это, м-м… может вызвать у парней вопросы. — Пусть так, — Гоуст пожал плечами, поправил балаклаву. После ночи, проведённой без неё, проклятая тряпка ощущалась на лице чужеродно. Быстро же он привык к её отсутствию. — Может, и к лучшему. — А если слухи поползут? — загорелое лицо Джонни выражало крайнюю степень замешательства и неловкости. Это было даже чуточку трогательно. Гоуст хмыкнул: — Боитесь сплетен, капитан? — Нет, я… — МакТавиш кашлянул и отвёл взгляд. — Неважно. Ты точно в норме? В норме Гоуст не был — у него раскалывалась голова, остаточное желание, вчера больше напоминавшее осколочное ранение, тлело в животе, рана на бедре воспалилась и болела. Ничто из этого не нуждалось в озвучивании перед МакТавишем — хватит, наигрались, тот и без того увидел и узнал о нём больше, чем Гоусту хотелось бы. — Так точно, — согласился он. — Модуль на месте? МакТавиш похлопал по подсумку. Бронежилет шёл ему больше растянутого свитера с чужого плеча, придавал ему возраста и авторитета; без него — с этими своими сияющими синими глазами — Джонни больше напоминал взволнованного мальчишку. Ничего общего с капитаном МакТавишем. Забавно. Гоуст споткнулся взглядом на его осунувшемся лице и прищурился: — Что с рукой? Надо же. Только сейчас заметил — когда МакТавиш почесал подбородок. На внешней стороне его левой ладони виднелась засохшая кровь. Под которой, кажется, находился… — А? — Джонни моргнул и попытался спрятать руку за спину. — Да так, пустя… Гоуст успел перехватить его запястье раньше, чем МакТавишу удалась бы запланированная диверсия. Прищурился. Так и есть: отчётливый след от зубов. Сильно цапнул. Глубоко. Как только сухожилие не повредил? — Какого хрена? — раздражённо поинтересовался Гоуст. — Когда успел? МакТавиш сверкнул глазами и выдернул руку из его хватки. — Выбор был между ней и твоей шеей, — отозвался мрачно. — Что, по-твоему, я должен был предпочесть? Ох. Ох. чтоб тебя, Джонни. Гоуст сделал глубокий вдох, зажмурился на мгновение и молча вышел из комнаты. В следующий раз они заговорили друг с другом уже в вертолёте. По счастливому стечению обстоятельств на борту не оказалось никого, кроме пилота; значит, воссоединение с командой откладывалось до возвращения на базу. Будет время на то, чтобы привести себя в чувства. — Я скажу им, что у меня был гон, — хрипло произнёс МакТавиш, когда они поднялись в воздух. Постепенно уменьшающаяся заснеженная деревенька всё больше и больше походила на игрушечную инсталляцию. — Феромоновый шок и прочее дерьмо. Чтобы объяснить… ты понимаешь. Гоуст отрывисто кивнул. В кабине вертолёта его начало мутить. Должно быть, сказывались кровопотеря и вынужденная голодовка на фоне псевдотечки. Добраться бы до своей комнаты, закинуться таблетками. Перевести дух. А затем можно и раной заняться. — Но тебе всё равно нужен врач, — продолжил МакТавиш, глуше и тише, чем прежде. — Может, не штабной. Может, гражданский. Никто не удивится, если ты возьмёшь небольшой отпуск. Тем более с твоим бедром… — Джонни, — перебил его Гоуст, — я разберусь. И — запоздало, по чужим расширившимся глазам — понял, что впервые назвал его этой маленькой ласковой формой вслух. Похоже, МакТавиш не ожидал. Ну, они пережили вместе многое. Чуть более интимная, чем обычно, вариация имени была наименее ощутимым из последствий, которые это могло за собой повлечь. МакТавиш пошевелился и прижался своим плечом к его; Гоуст чуть не вздрогнул — до самых внутренностей продрало и теплом, и волной аромата. Льнущего к нему, как восторженный щенок. Дерьмо. Почему не находилось сил на то, чтобы отодвинуться? — Прости, — утомлённо пробормотал МакТавиш и прикрыл глаза, — за всё это. — Ничего, — Гоуст прикусил щёку изнутри и задержал дыхание. Плотная, плохо пропускающая запахи балаклава стремительно возвращала себе статус неотъемлемого, жизненно важного аксессуара. — Это не твоя вина. И — неожиданно для самого себя — подумал: хорошо, что рядом оказался именно ты; быть может, это был лучший из всех возможных раскладов — для меня. Вырубившийся МакТавиш избавил его от необходимости озвучивать нечто настолько рискованное вслух.