Все твои тайны

— Иисусе, приятель, — глаза у Газа были обеспокоенные, — что произошло? Хотел бы Соуп ответить на этот вопрос честно. Выдержать этот подозрительный взгляд, вздохнуть и сказать: ну, знаешь ли, я выяснил о Райли много прелюбопытнейших вещей, лучше присядь, чтобы не свалиться в обморок, потому что поводы лишиться сознания будут. Но сил у него к моменту возвращения на базу не осталось даже на то, чтобы хохмить — ощущал себя выпотрошенным, вывернутым наизнанку, честное слово. Гоусту однозначно было ещё хуже. В его-то положении. Хотя держался молодцом: молчаливый, уверенный. С чёткой поступью. Так и не скажешь, что бедро ему разодрала шальная пуля и что его организм функционирует в аварийном режиме. Он бы, наверное, и с пробитой черепушкой какое-то время ещё изображал дееспособного бойца. Картина — даже в воображении — была жуткая. — Всё нормально, — наконец определился Соуп. И устало потёр висок. Ночью было не до сна — все ресурсы ушли на подавление собственных желаний. Видит ёбаный Господь Бог, желаний этих оказалось в нём больше, чем было бы приятно признавать. — Райли бы в медотсек. — Ага, — хмыкнул Газ и показательно огляделся: ангар был пуст, — слинял он уже. Как обычно. Ну, может, и хорошо. По крайней мере, никто не успел учуять запаха Соупа на нём. Сделать из этого какие-то свои — в корне ошибочные, не соответствующие действительности — выводы. И вмазать капитану МакТавишу за всё хорошее. В принципе, он заслуживал. Однако удара не последовало. Хотя Газу всё равно хватило дурости подозрительно сощуриться и поинтересоваться: — Ты же ничего не натворил, а, кэп? — Сделай одолжение, захлопни пасть, — вяло огрызнулся Соуп. — Башка трещит. И всё-таки это было в каком-то смысле облегчением — вернуться на базу, туда, где о пережитом им и Гоустом никто не знал. Изложить командованию скорректированную, состоящую из голой полуправды версию произошедшего: погоня, лавина и снежная буря в неё по итогу вошли, а то, что произошло между ним и Райли, — осталось за кадром. Всё равно штаб интересовал исключительно изъятый ими модуль. Временной отрезок в двое суток, проведённых бойцами в заброшенной деревеньке, можно было пропустить без лишних подробностей. С парнями оказалось сложнее. — А с рукой что? — Газ пристал к нему вновь уже за ужином. Выбора не было, пришлось спускаться в столовую: после незапланированной диеты в Казахстане жрать хотелось немилосердно, мыльный привкус протеиновых батончиков уже сидел у него в печёнках. Правда, праздное любопытство команды могло испортить аппетит кому угодно. Хорошо хоть, Соуп замотал ладонь эластичным бинтом — след от укуса исчезать и не думал, травмы, нанесённые альфами, всегда заживали тяжелее и дольше всего. Смешно: сам ведь себя укусил. А его тело сочло, что это сделал кто-то другой — соперник, чужак. Реакция организма до боли напоминала нечто вроде раздвоения личности. Может, его клятая сущность дулась на него за то, что он ничего ей не позволил? Это было бы… иронично. — Да потянул связки просто, — уклончиво отозвался Соуп, воюя с мясом. Жёсткое, сука, как подошва. — На миссии досталось, пока ноги делали от русских. — На миссии? И что, до сих пор не прошло? — Гэррик задавал ему слишком много вопросов. Будто в самом деле пытался поймать на лжи. Будто искал бреши и лазейки в его вранье. — Ты, — Соуп наставил на него вилку с куском говядины, — прекрати донимать своего капитана, пока не получил по шее. — Да пересрали мы за вас обоих, — подал голос Роуч. И шмыгнул носом. Похоже, простуда не собиралась отступать. — Вы же на связь не выходили два дня. Мы уже думали сами лететь искать вас. — Чтобы вас отстранили от службы за самовольное пересечение границы? — хмыкнул Соуп, сжав переносицу. Боль так никуда и не делась, а таблетки, выданные ему Райли, как назло, закончились. Интересно, как там он сам — Райли-то? Уже возобновил курс приёма блокаторов? Разумеется, ты не стал бы с этим тянуть. — Не говори ерунды, Сандерсон. Как видишь, мы справились и без вас. — Ну, — очень тихо прошептал Роуч себе под нос, — Прайс вот не справился. Соуп, только-только взявшийся за стакан с чаем, дёрнулся и выругался: горячая жидкость выплеснулась на пальцы, досталось пострадавшей руке, в точности тому месту, где кожу ещё жгло и покалывало после его зубов. Было из-за чего посочувствовать омегам — если метки заживали так же плохо. Соуп в жизни не поставил ни одной; откуда ему было знать? а тебе хотелось впечатать её прямо под кожу туда откуда ты ни за что не сумел бы её срезать убрать и свести почему я продолжаю об этом думать почему я продолжаю этого хотеть — Бля, — Роуч уже суетился с салфетками, — прости, чувак, я не… — Порядок, — перебил его Соуп, придя в себя. Пошевелил кистью, стряхивая с неё капли. И поднялся на ноги: говядина на его подносе стремительно теряла свою привлекательность. — Я на перекур. Гоуст, вероятно, сказал бы ему, что он поступал по-детски. Что Роуч не имел в виду ничего дурного. Что капитану полагалось владеть собой лучше, чем Соуп демонстрировал в режиме реального времени. Подумаешь — одно случайное, вскользь, упоминание Прайса. А его уже размазало. Райли — к которому Прайс относился то ли с отеческой нежностью, то ли с чем ещё, о чём Соуп не хотел знать решительно ничего — на его месте даже не вздрогнул бы. Так, может, моргнул бы и прикрыл глаза. По всей видимости, это было пиком выражения эмоций, на которое он был способен. Сдерживаться Райли умел. А Соуп, конечно же, не сдержался. Да похер. Имел он право на свою собственную скорбь — на правах бывшего сослуживца, подчинённого, для которого Прайс был особенным, почти на уровне семьи, человеком? Нет? Ну и насрать тогда. На улице было ветрено и сыро. Но зато — никакого снега. Наверное, теперь он до конца жизни ассоциировался бы у Соупа с Райли: с его белой кожей, с его светлыми ресницами, со шрамами на его спине. С извилистой бороздой свеженькой раны на узком бедре. И с тем, как он пах. Кровью и холодом. Солью и свежескошенной травой. Ему подходили оба аромата. Ему подходило — этому ледяному, невыразительному, неспособному на простые человеческие слабости Саймону Райли, каким Соуп считал его до сих пор — дрожать и задыхаться в его объятиях, переживая очередной приступ боли. Расслабляться под его прикосновениями. Засыпать в ласковой хватке его феромонов. Быть, мать его, омегой. Не сгустком безразличия — живым и чувствующим человеком. Изувеченным, переломанным. Смог бы Соуп его починить или скорее добил бы? — Блядь, — Соуп выронил сигарету на асфальт и чертыхнулся. Вот же дерьмо. Пальцы не слушались. Пришлось вытаскивать вторую. На этот раз дело пошло лучше. Он не был таким уж поклонником курева. С их-то работой и с той физической формой, которой она требовала, дымить как паровоз значило отправлять себя прямиком в группу повышенного риска. Но иногда — в такие дни как этот — тянуло выкурить одну-другую, чтобы лёгкие и горло начало жечь, чтобы горечь во рту приобрела отчётливый табачный привкус, который было легче оправдать и объяснить перед самим собой. Никто из парней за ним не увязался. Славно. Нехер было заговаривать о Прайсе. И донимать его на тему произошедшего в Казахстане — тоже. С Райли он за минувшие с момента возвращения на базу полтора дня так ни разу и не пересёкся. Может, тот запросил-таки отпуск, уехал в Лондон, как Соуп ему и советовал; а может, отсиживался у себя в комнате в гордом одиночестве — эта версия, зная Гоуста, была вероятнее. Чем он только питался? Тощий же. Кожа да кости. Углы и рубцы. В столовку почти не спускается, по крайней мере, в установленные часы приёмов пищи. Откуда в нём — таком — столько силы и столько упрямства? И столько замолчанной пережёванной боли, о которой Райли говорил с равнодушием, достойным булыжника. Придурок. Разве можно с собой вот так? Соуп затянулся, выдохнул дым в темнеющее небо. Прикрыл глаза. Под рёбрами царапалась невнятная тоска, и он не сразу понял, что тоска эта была тоже — по Гоусту. По той его версии, которую Соуп, вероятно, больше не увидел бы и которую, в сущности, вообще не должен был повстречать. А повстречал — и зациклился. В самое неподходящее время; на самом неподходящем человеке. Здорово же он влип. К тому моменту, как он приговорил вторую сигарету, на улице окончательно стемнело. Через пару часов пора было заступать на дежурство — всё равно спалось ему хреново, голова болела так, что впору было решить, что он вновь превысил рекомендуемую дозу блокаторов, хотя на этот раз, конечно, ничего подобного Соуп не совершал. Что он мог сделать такого противозаконного, чтобы накрыло настолько мучительным откатом? Было это расплатой за то, что он не покрыл свободную, доступную, подошедшую ему на всех мыслимых уровнях омегу — или следствием связи, которую он невольно создал между ними, выпустив феромоны? Говорили, это объединяет на каком-то особенном, не поддающемся рациональным объяснениям уровне. Ничего такого уж особенного — кроме раздражения, мигрени и этой вот смутной печали — Соуп не ощущал. Гоуст пристрелил бы его на месте, окажись они связаны. Что бы это ни значило. сколько можно о тебе думать — Дерьмище, — глубокомысленно заключил Соуп. Затем встряхнулся, отправил сигарету тихо тлеть в мусорном баке и вернулся в здание штаба, на ходу разматывая отсыревший влажный бинт. Пора было брать себя в руки. К концу недели след от укуса соизволил сойти, а Райли — вернуться со своего вынужденного больничного. Соуп каким-то образом почувствовал его присутствие в переговорной ещё до того, как отыскал знакомую дебильную балаклаву взглядом: то ли сердце ёкнуло, то ли под ложечкой засосало. Поди разбери, что именно Гоуст в нём вызывал. Какую в точности эмоцию. Какие конкретно желания. Выглядел он — та крошечная часть его лица, которую открывала прорезь для глаз — как обычно. Да и в целом производил впечатление себя прежнего; себя стандартного. Извечная серая куртка висела на нём мешком, колени казались острее, чем Соуп их запомнил, — может, похудел на пару фунтов. Будто ему было куда. Эти его светлые ресницы. Снег на фоне пепла и тьмы. Знакомо безразличные глаза. Почему-то от столкновения взглядов захотелось поёжиться. Чего Соуп от него ожидал: узнавания и радости? Встречной тяги? — Ты где витаешь, кэп? — хлопнувший Соупа по плечу Ройс заставил его очнуться. Миссия. Да. Самое время обсудить следующее задание, в Бразилии будет жарко во всех смыслах. Главное ни в коем случае не пялиться в сторону отмороженного говнюка в балаклаве — чтобы не сбиться с мысли, не выдать себя с потрохами случайной заминкой. Несколько позже, когда предварительный план по поимке Рохаса был изложен, а парни разбрелись кто куда, Соуп рискнул подойти к Гоусту поближе. Спросил еле слышно: — Как ты? И задержал дыхание — зачем-то, точно опасался вот-вот почувствовать знакомый аромат и окончательно поехать на этом фоне крышей. Гоуст посмотрел на него так, словно Соуп задал ему самый тупой вопрос на планете Земля. — В норме, — в его голосе больше не было измученных и подрагивающих нот: в нём вообще ничего не было, кроме льда. И не пахло от него — тоже — ничем, разве что дезодорантом и мылом. Но Соуп был уверен: изгиб его шеи, в том самом местечке возле жилки, которое чуть не свело капитана МакТавиша с ума, ещё должен был хранить… — Вижу, рука зажила, — сдержанно прокомментировал Райли. — Зажила, — запоздало подтвердил Соуп, очухавшись от невнятного порыва: как будто ещё немного, и он схватил бы Гоуста за угловатое плечо. Сжал бы. Толкнул бы к стене. Вытворил бы что-нибудь отчаянное, что-нибудь безумное. В переговорной они сейчас были совсем одни. Мог ли Райли испытывать… — Хорошо, — не тон, а порция снега за шиворот. Отрезвляющая и безжалостная. — Позволите пройти, капитан? …нет, между ними определённо не возникло совершенно ничего особенного. Во всяком случае, с его, Гоуста, стороны.