Все твои тайны

Жизнь не переставала подносить Гоусту неприятные сюрпризы. Сначала этот глупый сбой, случайная осечка после стольких лет строгого следования правилам приёма блокаторов; потом — то, во что он вылился: псевдотечка, унизительное ощущение жара и жажды, МакТавиш рядом. Третье из обстоятельств было, пожалуй, наиболее мучительным. МакТавиш. С его терпким запахом, с его хриплым голосом, с его голодными глазами. Дикий зверь, играющий в ручного. Будь на месте Гоуста кто-то другой, кто-то правильнее, лучше и цельнее, — и разве всё обернулось бы так, как обернулось? По крайней мере, МакТавиш не сказал бы «нет», если бы он… проклятье. …это была дикая, малореалистичная и практически невыполнимая мысль. Не в его, Райли, случае. Ему вообще не полагалось думать — о сослуживце, об альфе, о Джонни — вне контекста совместной работы. Даже если МакТавиш оказывал ему услугу; даже если позволял его сущности обманываться близостью воображаемой пары, усмирял недовольное ворчание и царапанье под рёбрами. Что это значило — кроме готовности протянуть руку помощи? Гоуст и не собирался придавать этому какой-либо дополнительный смысл. Хорошо хоть, МакТавишу хватало самоконтроля и трезвомыслия к нему не лезть. Хотя эффект от феромоновой поддержки был двусторонним: достаточно было поймать один-единственный взгляд Джонни в момент, когда его чудовищно синие глаза темнели, чтобы понять, как именно всё это влияет конкретно на него. На Гоуста же… Он потёр ноющую, сделавшуюся чувствительной шею. И тихонько выругался. Всё шло через задницу. Хоть вешайся: с таким уровнем восприимчивости к альфа-феромонам каждое вынужденное столкновение с кем-либо, кроме МакТавиша — на Джонни правило по какой-то причине не распространялось, — ставит его тайну под удар. Не говоря уже о боевых показателях. Его лечащий врач — с гражданки, ясное дело; кретином Гоуст не был — утверждал, что подобного рода нарушения проходят примерно за месяц. На исходе была вторая неделя из этого расплывчатого срока. Пока улучшений не наблюдалось. Разве что Джонни теперь таскался за ним повсюду хвостиком, ну точно — большой и добрый пёс. Идиотское сравнение. Идиотская тоска. Идиотская потребность в ком-то рядом; в ком-то, кто поможет ему прийти в себя, когда его выстроенный по кирпичику мир в очередной раз дрогнет и примется крошиться. но почему это должен был быть именно ты? почему не кто-то другой, не кто угодно ещё? До сих пор Гоуст малодушно задумывался о том, что предпочёл бы Газа. Гэррик знал о нём многое; догадывался — ещё о большем. В отличие от неповоротливого, неуклюжего на эмоциональном льду МакТавиша, он умел находить правильные слова. Джонни скорее брал и делал — с переменным успехом попадая Гоусту по болевым точкам. Прямой, как палка, и чёткий, как выстрел промеж глаз. Такой МакТавиш был — по жизни. Было сложно… не понять и не почувствовать того, что Джонни и не пытался скрыть. С Кайлом было бы иначе. Кайл не демонстрировал бы по отношению к Гоусту тех порывов, которыми фонтанировал новоиспечённый капитан; не в таком количестве — и не так откровенно. Однако… Быть может, он жалел об этом не так уж и сильно. О том, что рядом с ним в Казахстане оказался именно МакТавиш. Во всяком случае, тот умел затыкать рты болтливым бойцам. И с ним, Гоустом, обращаться умел тоже — по-своему, в грубоватой, но осторожной манере, которую сложно было заподозрить в ком-то вроде него. Было приятно выяснить, что альфы способны источать не только бешенство и желание подчинить его своей воле, что под давлением чьих-то мягких, непривычно ласковых феромонов Гоуст научится дышать вместо того, чтобы задыхаться. Что ему даже не будет вспоминаться прошлое. Почти нет. Что он будет испытывать смутное чувство, напоминающее печаль, всякий раз, когда Джонни убирает руку с его загривка. Не потому ли шею так покалывало и пекло, что ей не хватало этих шершавых мозолистых пальцев? Чрезвычайно унизительное обстоятельство. Не следовало забывать о том, что зависимость от чужой доброй воли была чревата неприятными последствиями. Гоуст поморщился. Выдавил на ладонь таблетку из блистера, запил водой. Во рту моментально сделалось горько, но зато через час-другой он вернулся бы в форму. Вернул бы себе контроль над телом, которое не собирался отдавать никому другому. Не после того, как сшил себя по лоскуткам; и уж точно — не из-за прихоти капризной дряни в его подсознании. перебьёшься. На очереди было испытание столовой. МакТавиш сдвинулся на скамье, едва Гоуст приблизился к отведённому команде столу. Прежде Райли, как правило, сидел рядом с Кайлом; если вообще спускался вниз — здесь, в эпицентре запахов и болтовни, ему бывало нечем дышать и в более стабильные времена. Но присутствие МакТавиша странным образом делало пребывание в столовой чуть более сносным. Крепко же они влипли — оба разом. Вряд ли сущности можно было объяснить, что между ними ничего нет. Как, впрочем, и команде. — Доброе утро, лейтенант, — МакТавиш казался расслабленным и спокойным; сидящие напротив него Гэррик и Сандерсон, в свою очередь, вид имели чрезвычайно мрачный. Занятно. — Счастлив, что ты соизволил к нам присоединиться. Гоуст хмыкнул. Лавка была узкой, а МакТавиш — здоровенным, как медведь, и, когда Гоуст сел, они столкнулись бёдрами и локтями. Мурашки, пробежавшие по его хребту от этой секундной близости, определённо являлись в ситуации деталью избыточной и лишней. — Всё хорошо? — спросил Джонни тоном, который, на взгляд Гоуста, был бы уместнее в койке, чем здесь. Какое нелепое умозаключение. — Да, сэр, — отозвался Гоуст. Джонни сверкнул глазами — похоже, обращение ему нравилось. Завтрак вышел странным. МакТавиш болтал за двоих, умудряясь трепаться, есть и то и дело задевать Гоуста коленом под столом одновременно. Балабол Сандерсон отмалчивался и вяло ковырялся в запеканке. Гэррик прожигал пристальным взглядом его, Гоуста, висок — кололо даже через балаклаву. Судя по всему, до его появления разговор вёлся о нём. Что ж, ожидаемо. Вполне закономерно: учитывая то, что от него по-прежнему тянуло запахом МакТавиша. За ночь он успел подвыветриться, но, обладая достаточно острым нюхом, можно было разобрать отголоски слабеющих нот. К тому же даже сейчас МакТавиш продолжал потихоньку выпускать феромоны, поддерживая и подпитывая его сущность. Незаметно, как Гоуст надеялся, для остальных участников команды. Слухи о неуставной интрижке были в десятки раз лучше правды. Свою роль в этом спектакле Джонни играл безупречно. Вот только… — Райли, — Гэррик нагнал его уже в коридоре. Руку протянул, будто хотел тронуть за плечо, но так и не прикоснулся; к счастью — Гоуст не был уверен, что сумеет вынести тактильный контакт с альфой, пусть даже рецессивным, здесь и сейчас. — Мы можем поговорить? Гоуст пожал плечами. Собирался отказаться — он примерно догадывался, о чём пойдёт речь, — однако Газ смотрел на него с искренним беспокойством, которого Гоуст не ожидал и которого не заслуживал. Так что пришлось кивнуть. Рано или поздно этот диалог сделался бы неизбежным. — Пройдёмся до переговорной? — предложил Гэррик; Гоуст кивнул вновь: в самом деле, ни к чему устраивать разбор полётов посреди базы. В переговорной было пусто и тихо. Гоуст пропустил Кайла вперёд, закрыл за ними дверь. Повернулся к Гэррику, скрестив руки на груди. Тот заметно нервничал. Это даже умиляло — то, как эти большие и сильные альфа-самцы терялись и робели в подобных контекстах. Джонни — там, в Казахстане — тоже выглядел потерянным. Трогательным, если можно так выразиться о здоровяке вроде него. Многовато Гоуст о нём думал в последнее время. Ничего хорошего из этого не вышло бы. Кайл, вероятно, собирался сообщить ему то же самое. Но пока что мялся и кусал губы. — Ну? — спросил Гоуст, когда пауза неприлично затянулась. Гэррик тяжело вздохнул. Помолчал немного. А потом поднял на него глаза и отрывисто осведомился: — Вы спите? В лоб, значит, решил. Понятно. — Каждую ночь, — сухо ответил Гоуст. — Как все нормальные лю… — Вы с МакТавишем, — перебил его Газ. На его скулах плясали желваки, в запахе начинали проступать обозлённые острые нотки. Гоуст на всякий случай попятился, прижался лопатками к двери: не хотелось угодить в зону поражения, пусть эффект и оказался бы незначителен в сопоставлении с доминантным альфой. Гэррик, похоже, интерпретировал его реакцию по-своему. — Что, мать твою, между вами происходит? — спросил тот с тихой яростью, непривычной и незнакомой Гоусту в этом всегда спокойном голосе. — Он… — заминка. — Он же ни к чему тебя не принуждает? принуждает. надо же. Гоуст чуть не фыркнул. Что-то подсказывало ему, что Гэррик этому не обрадовался бы. Тем не менее это и правда было смешно. МакТавиш, принуждающий его к чему-либо. МакТавиш, приказывающий ему, что делать. МакТавиш, пытающийся воспользоваться грубой силой. Неужели в глазах окружающих он был человеком, который на это способен? — выходит, Гоуст знал его с совершенно другой стороны. С лучшей из возможных. — Нет, — медленно ответил Гоуст вслух. И, подняв голову, уставился Гэррику прямо в глаза. — Ты знаешь, что я бы этого не допустил. — Я знаю, что прошлый ты перегрыз бы глотку любому, кто сунулся бы к тебе с предложением перепихнуться, — парировал Газ. Нахмурился. Скривился. — А сейчас воняешь его феромонами. Чем вы занимаетесь после тренировок? На этот раз укол оказался болезненным. Гоуст зажмурился, пережидая приступ невнятной горечи, и прошелестел: — Не думаю, что это тебя касается. — Ещё как, блядь, касается, — взбеленился Гэррик. И подступил к нему вплотную; Гоуст едва не отпрянул. — Ты, заносчивый козёл, можешь сколько угодно корчить из себя волка-одиночку, но я тебя считаю другом. И мне не хочется, чтобы ты вляпался в какое-нибудь дерьмо. Гоуст нервно потёр загривок. Сейчас Газ пах яростью и страхом. Это было мучительно на всех уровнях — от эмоционального до физического. Хотелось выйти за дверь; спастись бегством; отыскать Джонни. Пересечься с ним взглядами, почувствовать его запах, подставиться под уверенную хватку его большой горячей ладони. Быстро же он к этому привык. Не стоило злоупотреблять феромоновой поддержкой. И привязываться — привязываться тоже никак нельзя. Иначе впоследствии, когда потребность в подобной мере отпадёт, придётся рвать наживую. — Всё в порядке, — зрительный контакт прервался; теперь Гоуст сверлил взглядом интерактивную доску, виднеющуюся у Газа за спиной. — Тебе не о чем беспокоиться. Я полностью контролирую ситуацию. по крайней мере, пока мне это позволено. — Серьёзно? — в голосе Гэррика появились уязвлённые нотки. — Это всё, что ты можешь мне сообщить? Гоуст сдержанно кивнул: — Так точно. В любом случае, он не намеревался ставить Гэррика в известность о реальном положении вещей. — С ума сойти просто, — Кайл шумно выдохнул и сжал переносицу двумя пальцами. — Вы двое и правда… нет. Не хочу даже думать. Ладно МакТавиш, но ты? С ним? Какого хера, дружище? Гоуст пожал плечами. — Когда всё это выльется в катастрофу, не говори, что я тебя не предупреждал, — кисло сообщил Гэррик. это уже в неё вылилось. даже расскажи я тебе обо всём, ты ничем не сумеешь мне помочь. он — он может. Гоуст выдавил из себя очередной отрывистый кивок и покинул переговорную. В коридоре дышать стало чуть легче. Гэррик получил свою порцию полуправды. Несомненно, схожие выводы о характере их с МакТавишем взаимоотношений сделал и Сандерсон. Следовательно, вскоре догадался бы и Ройс. Вполне приемлемое алиби. Задавленный таблетками гон Джонни пришёлся в качестве дополнительной аргументации как нельзя кстати. Всё лучше, чем сознаваться в том, кто Гоуст есть на самом деле. Пускай так. В дальнейшем вопрос слухов пришлось бы улаживать отдельно — но это была забота будущего Саймона Райли. Не нынешнего. Впрочем, как оказалось, и Райли-из-реального-времени ещё поджидала парочка неприятных сюрпризов.

***

— Могу я… прикоснуться к тебе? — хриплый голос МакТавиша прозвучал совсем рядом с его ухом, и Гоуст взволнованно поёжился. На мгновение в нём родилось странное ощущение дежавю — будто бы этот вопрос уже звучал в каких-то других обстоятельствах. Голова была тяжёлая и пустая, в висках пульсировала боль, волны жара, лижущего ему живот, сменялись приступами озноба, и Гоуст не сумел восстановить в памяти другой эпизод; другую реплику. Было или не было? Разве Джонни уже обнимал его — вот так, со спины, прижимая к себе со всей силы? Разве льнул — телом и запахом — к его обнажённой коже? Разве дразнил твёрдостью и желанием? — Да, — сказал кто-то другой его, Гоуста, губами, и он с ужасом понял, что сам не может издать ни звука. Даже в том, как он пошевелился, как прогнулся в пояснице, как прильнул спиной к обжигающе горячей груди МакТавиша, был отпечаток чьей-то ещё воли. Не его. Не Саймона Райли. — Да, пожалуйста. Прошу, Джонни. Какой жалобный тон. Он не был на такой способен. Не в этой жизни. — Сними балаклаву, — выдохнул МакТавиш, опустив ладонь на его живот. Погладил — там, где тянуло и ныло. Спустись он чуть ниже… — Тебе же трудно дышать в ней. Это не могло быть реальным. Не могло быть правдой. Торопливое движение руки, которым Гоуст избавился от балаклавы, ему не принадлежало. Не он издал и тот полузадушенный изломанный стон, который прозвучал, когда Джонни качнул бёдрами. Когда притёрся. Когда надавил. Когда легонько сжал зубами его загривок, выпустив свои восхитительные сладкие самые правильные феромоны. Гоуста пробрало дрожью. — Это… — кто, блядь, завладел его голосом, ослабевшим прямо посреди фразы? — Этого мало. Мне нужно ещё. Дай мне ещё. Я хочу… — Тише, тише, — в интонациях МакТавиша плавилось нетерпение, схожее с тем, какое испытывал сам Гоуст. Запертый в пределах собственного тела. Испуганный. Нуждающийся в тебе, ну же, потрогай меня, пометь, повяжи, присвой, заставь кричать и захлёбываться. — Я здесь. И — мягче, интимнее: — Я сделаю тебе хорошо, ладно? Гоуст? Саймон? Кажется, он всхлипнул — на этом имени, на толчке, на ошеломительном сочетании удовольствия и боли, которое он с собой принёс. На оборвавшемся движении — навстречу. Зажмурился до невольных слёз, вцепился зубами в наволочку, пережидая умерший у него в горле вопль. А когда разлепил мокрые ресницы, оказалось, что он лежит на животе, мордой в подушке, абсолютно один. В своей комнате, в которой неоткуда было взяться Джону МакТавишу. Ни намёка на знакомый аромат. Выходит, просто сон. Всего лишь, мать его, сон. Из тех, какие Саймону «Гоусту» Райли не снились целую нахрен вечность. Лицо горело. В животе пульсировало и тянуло. Между ягодиц — Гоуст осознал это вдруг совершенно отчётливо, и это открытие отозвалось в нём приступом недоверчивого страха — было влажно. Блядство.