Все твои тайны

Совместного дежурства с Гоустом Соуп ждал, как Рождества. Глупо, конечно. Вроде как надеялся, что теперь — после всего, что им пришлось поделить на двоих — Райли наконец-то оттает и смягчится по отношению к нему. Перестанет прикидываться хреновым булыжником. Перестать-то перестал. Соуп только не ожидал, что Гоуст, весь день мастерски избегавший пересечений с ним по какой-то одному Господу известной причине, будет выглядеть ещё напряжённее, чем прежде. Должно ведь было выйти совершенно наоборот. Где Соуп уже умудрился облажаться? — Что-то случилось? — шепнул он, пока они преодолевали тёмные ночные коридоры базы, один за другим. Вырвавшийся вперёд Райли — ровная спина, идеально выверенная линия плеч, стройный и чёткий шаг — даже не вздрогнул. Но было в том, как резко он завернул за очередной угол, что-то… — С чего ты взял? По его тону, как и всегда, невозможно было распознать ни малейшего намёка на какую бы то ни было эмоцию. Раньше Соуп считал, что Гоуст вот такой — отмороженный, ничего не чувствующий, избавленный от человеческих слабостей и от человечности вообще — весь. Теперь Райли больше напоминал ему неисправную машину, андроида, которому прикрутили испорченный голосовой модуль. Как знать, вдруг там, внутри, уже плавились микросхемы и рвались проводки, а рассказать об этом и продемонстрировать это наглядно Гоуст не мог. Какая смешная ассоциация. Роботы не истекают кровью и не дрожат от холода в твоих объятиях; не просят тебя остаться рядом; не пахнут — так, что хоть в петлю лезь. — Просто ты сегодня какой-то не такой, — было бы значительно проще, если бы Гоуст соизволил повернуться к нему лицом, но пока что Соупу приходилось довольствоваться лишь его обтянутым балаклавой затылком. — Странный. В смысле, ещё более странный, чем обычно. Гоуст издал раздражённый звук, который Соуп перевёл примерно как «оставь меня в покое». Пришлось внять предупреждению и заткнуться. Какое-то время оба они молчали. От Гоуста продолжало фонить напряжением и неудовольствием; на Соупа он по-прежнему не смотрел — из принципа. Не заговаривал с ним, не оглядывался и не останавливался. Шёл себе и шёл, будто в мире не было ничего важнее этого грёбаного дежурства. А когда Соуп, не выдержав, нагнал его у лестницы и положил руку на его плечо, и вовсе — шарахнулся. В перила бедром вписался; наверняка больно приложился. Вцепился в них ещё, так, будто искал точку опоры. И прошипел: — Не трогай. — Прости, — Соуп торопливо отдёрнул пальцы. — Не хотел тебя напугать. — Ты не… — Гоуст тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Затем суетливо — нервным каким-то движением — поправил куртку, выпрямился и уставился куда-то в сторону. — Не бери в голову. Дерьмовый день. Это-то было очевидно и без проговаривания вслух. Райли производил впечатление неразорвавшегося снаряда, в любой момент готового разлететься на части. Соуп только не понимал почему. Что выбило Райли из колеи — настолько. Был ли Соуп причастен к этому чему-то. — Я сделал что-то не так? — тихонько спросил он. Глаза Гоуста — два чёрных провала, темнее самой ночи — едва заметно расширились. Долгое мгновение он не шевелился, а потом отмер и покачал головой. — Нет, — прошелестел после паузы. — Ничего такого, Джонни. Ему не следовало звать Соупа этой формой. По крайней мере, если Гоуст не хотел, чтобы он сорвался; смешливо-ласковое обращение творило с капитаном МакТавишем страшные вещи. Объяснил бы Гоуст ему хоть что-то, вздумай Соуп поинтересоваться, какая муха укусила его в задницу? даже не мечтай Мда. Идея была обречена на провал. Драконить лейтенанта Райли в текущем его состоянии было рискованнее, чем дразнить голодного тигра. Лучше и безопаснее будет пойти другим путём. Соуп неловко кашлянул и кивнул на ступеньки: — Давай немного отдохнём? Дежурство никуда не денется. — Нарушаете устав, капитан? — кажется, Гоуст чуточку расслабился от перемены темы. Вот и славно. — Уверяю тебя, ты единственный солдат на этой базе, которому нравится шататься по этажам до рассвета, — парировал Соуп. И первым опустился на ступеньку. Зевнул в кулак. — Я бы вот с удовольствием спать лёг. Вчера полночи глаз сомкнуть не мог, а тут этот наряд. Гоуст промедлил какую-то крошечную миллисекунду, прежде чем сесть рядом с ним. Холодный такой. И жёсткий. Как эта чёртова лестница. Соуп всю жизнь предпочитал страстных, заводных и ласковых, а размазало и переебало его по здоровенному куску льда. Иро-сука-нично. — Пять минут, — сухо сообщил Райли, пристроив ладони на коленях. Во тьме белые рисунки костяшек на его перчатках выглядели ещё более жутко, чем при свете дня. Если повернёт голову, вместо лица проступят очертания черепа; стрёмная срань, отчего-то вызывающая в Соупе волну мурашек, к страху или дискомфорту отношения не имеющих. — Не больше. Кто бы сомневался. — Да, господин, — фыркнул Соуп, закатив глаза. — Ни один нарушитель комендантского часа, шастающий по этажу после отбоя, не должен быть обделён вниманием. Гоуст недовольно дёрнул плечом: — Устав есть устав. Соуп не стал проговаривать ему очевидное: ну, хоть бы и то, что они двое нарушали своим взаимодействием куда больше правил и внутренних норм базы, чем случайные бойцы, выбравшиеся покурить посреди ночи. Гоуст должен был понимать это и сам — получше, чем он. Саймон Могу Процитировать Устав Наизусть Райли. Хренов контрол-фрик. всё ещё позволяющий м н е контролировать т е б я не так ли Почти мыслепреступление — этот волнующий вывод. — Знаешь, — сказал Соуп; только чтобы отвлечься, — про ношение балаклавы в уставе нет ни слова. Гоуст не ответил. — Иногда я задумываюсь о том, как ты переносишь жару в этой тряпке. Наверняка в ней чудовищно душно летом, особенно если отправляют в какую-нибудь горячую точку, а? — Нормально, — отрезал Райли. — Ко всему можно привыкнуть. Да уж. Эта формулировка тянула на его личный девиз. Гоуст адаптировался — к боли; к анонимности; к секретности; даже к текущему положению вещей — не хуже таракана. Им с Роучем следовало поменяться боевыми прозвищами. Было бы забавно. Они вообще были похожи: два тощих придурка в масках и дебильных очках. Хотя Роуч, конечно, не использовал эту свою экипировку вне контекста заданий. С Гоуста сталось бы и мыться, и спать в балаклаве. Сколько времени у него уходило на ежедневное нанесение тактического грима? — Соуп практически никогда не заставал его без этих угольных штрихов, заставляющих кожу в прорези для глаз визуально сливаться с тканью. Какое у него должно было быть лицо там, под балаклавой, под краской? Соуп воображал его себе резким и строгим, под стать владельцу; но он ещё помнил, какие у Гоуста были мягкие волосы, завивающиеся в светлые кудряшки, и одна эта маленькая деталь рушила образ ледяного ублюдка подчистую. Может, у него и морда была — мягкая. Может, он когда-то был мягким — весь. Пока из него не вылепили бесстрастного, безжалостного и бесчувственного лейтенанта Райли, которого Соуп знал. Осталось ли в нём хоть что-нибудь от Саймона? Или рисунок черепа вытеснил и его прошлую личность — тоже? — У неё есть какая-то история? — спросил Соуп. — У твоей балаклавы. — Это допрос? — ожидаемо насторожился Райли. — Это попытка познакомиться поближе. Нельзя? Пауза. — Не думаю, что стоит. — Я ни к чему тебя не принуждаю. Просто интересно. — Тема не из лучших. — Ну, ты всегда можешь послать меня к чёрту, верно? Гоуст пошевелился — его костлявой заднице на ступеньке наверняка было некомфортно, — прижался на мгновение своим бедром к его, прежде чем спешно отстраниться. Двойная прослойка ткани между ними сгладила остроту столкновения, но не смогла уничтожить ощущение — твёрдость и прохладу — подчистую. Соуп сглотнул и закрыл глаза. господи боже правый ниспошли мне мужества и выдержки остаться неподвижным ради всего святого — Я начал носить её после плена, — глухо произнёс Райли, вернув его в реальность. — В качестве напоминания. — О чём? — прошептал Соуп. Повернулся к нему; Гоуст смотрел куда-то вниз, на площадку между этажами. — О том, кто я есть, — сейчас Гоуст говорил практически беззвучно, но отрывисто и чётко. Будто выплёвывал, выдавливал из себя каждое слово. — О том, кем должен быть. О том, кого им следует запомнить напоследок. — Им? — Припевалам Робы, — Гоуст немного помолчал. — Тем, кто успел сбежать. Мне хотелось, чтобы они помнили обо мне. Чтобы знали, что однажды я найду их, где бы они ни спрятались. Чтобы боялись. — Готов поспорить, у тебя получилось, — буркнул Соуп себе под нос. Смешок. — Да. Получилось. Я пришёл за каждым. И отнял у них всё, что они отняли у меня. Значит, балаклава была символом его мести. В части об этом ходили легенды — о Саймоне «Гоусте» Райли, который ухитрился выкарабкаться из плена и стереть с лица земли целую группировку, причастную к его похищению. Соуп не раз становился свидетелем обсуждений и шепотков на этот счёт: говорили, что Райли уцелел лишь чудом и что после этого он окончательно слетел с катушек. Устроил там, в Мексике, кровавую бойню, след от которой протянулся до самого Лондона. Однако слышать об этом из первых уст, зная, что именно Гоуст перенёс и какие жуткие свидетельства пыток до сих пор хранило на себе его переломанное, измученное, истерзанное тело, было… чувством на грани бешенства и печали …почти больно. Жаль, что Соуп не знал его тогда. Жаль, что не сумел помочь. Жаль, что Райли пришлось справляться со всем этим в одиночку. Можно ли было винить его за то, что сделала с ним и из него чья-то жестокость? — Ты ведь в курсе, — пробормотал Соуп, справившись со спазмом неустановленного происхождения, — что ты больше, чем эта идиотская черепушка? Гоуст фыркнул. Его светлые ресницы подрагивали — мелочь, которой было по силам свести капитана МакТавиша с ума. — Ты находишь способы мне об этом напомнить, — в голосе Райли было непривычное, незнакомое Соупу тепло. Не вяжущееся ни с обсуждаемой темой, ни с ним вообще. Ему шло быть человечным. — Просто для справки, — во рту и в горле у Соупа было сухо, как в пустыне. — Ты не один. Больше нет. Какой бы пиздец ни произошёл, тебе есть на кого положиться. Понял, лейтенант? Глаза у Гоуста были сейчас тёмные и блестящие. Два заколдованных колодца, полных стоячей, обманчиво спокойной воды. Такая будет выглядеть безопасной до последнего. Пока не очутишься на дне. — Понял, — повторил Райли еле слышным эхом. И как будто бы полуулыбнулся там, под балаклавой. Соупу так показалось. — Вы удивительно сентиментальны, капитан. Это пройдёт с годами. Соуп чуть не рассмеялся. Подумать только; Гоуст, пытающийся шутить. Сплошные контрасты. Равнодушие, прячущее под собой надлом, жаждущий быть залеченным. Уродливые рубцы на гладкой белой коже. Несгибаемый стержень, усыпанный мелкими трещинками. Ходячая загадка. Омега, меньше всего на свете похожий на других омег. Саймон Райли со всеми его тайнами. И его — такого — Джон МакТавиш хотел себе до потери пульса. Может, не в том смысле, который вкладывал в это понятие его зверь; может, как друга, как близкого, как равного. в сущности абсолютно как угодно как ты пожелаешь как позволишь мне Райли Гоуст Саймон Что именно заставило Соупа поддаться влиянию момента — эта полубессознательная мысль или чужая близость? Так или иначе, он пошевелился. Сдвинулся на ступеньке. Опустил голову. В сидячем положении разница в росте ощущалась значительно меньше. Теперь его щека контактировала с плечом Гоуста. Здорово же Райли похудел на фоне этой пиздопляски с блокаторами. Следовало всерьёз заняться вопросом его питания — сколько бы в нём ни было упрямства и силы воли, сейчас этим костям не хватало мяса. Весь угловатый и острый — того и гляди порежешься. Соупа, вероятно, тянуло бы прикоснуться к нему, даже если бы это означало вспороть себе глотку осколком стекла. — Джонни, — подал голос Райли; прозвучало то ли как предупреждение, то ли как вопрос: обнажённое что-ты-творишь. — Давай побудем так буквально минутку, ладно? — пробормотал Соуп. И втянул воздух носом. Ничего; ни намёка на запах. Мог ли он предположить, что будет так сильно скучать по этой проклятой морской соли? — Если тебе не тяжело. Гоуст еле слышно вздохнул и затих. Когда Соуп по привычке, бездумно выпустил немного феромонов, тот не издал ни звука. А когда, уже на грани зыбкого и поверхностного полусна, слепо нашёл его ладонь и накрыл её своей, не стал отдёргивать руку. Расслабился — со временем. Под его пальцами, под небритой скулой, под виском. Саймон Райли, притворяющийся отвесной скалой. Весь из себя твёрдый и шипастый снаружи. А внутри — если преодолеть многочисленные слои колючек и кусочков льда — мягче ебучего маршмеллоу. На лестнице они провели значительно больше обозначенных Гоустом пяти минут.