Все твои тайны

Возможно, дело было в феромонах. И в связи, которую они за собой влекли, пусть даже блокаторы делали из того, чему полагалось стать обоюдным, одностороннюю привязку. Этим можно было объяснить его сны — по крайней мере, Гоуст поначалу был склонен определять их как следствие феромоновой подпитки. Неизбежный побочный эффект имени Джона МакТавиша. В конце концов, в моменты, когда он нуждался в стабилизации гормонального фона, Джонни касался его больше, интимнее и — зачем-то — нежнее, чем было необходимо и чем следовало бы. Этого оказалось достаточно для того, чтобы какая-то часть Райли захотела… ещё. Как животное, впервые узнавшее, что люди бывают и ласковы. Абсурд чистой воды. Ничего подобного в его планы не входило. Он и сближаться-то с МакТавишем не собирался — но тот всё не бросал попыток, таранил его щиты и льды с целеустремлённостью асфальтоукладчика. Вероятно, со временем Гоуст просто смирился со всем этим безобразием. С трёпом и шутками; с не-случайными столкновениями коленей и плеч, рождающими в нём нечто вроде неясного волнения; с общей на двоих тайной. И с этим забавным, местами избыточным рыцарством, которое в МакТавише с виду заподозрить было невозможно. Никто и никогда — с тех пор, как Саймон Райли стал Гоустом — не относился к нему как к чему-то настолько хрупкому. Джонни, при всей его грубоватой манере держаться с бойцами, которая — в рамках их официального рабочего взаимодействия — не изменилась ни на грамм, за пределами службы теперь носился конкретно с его о-сущностью так, будто Гоуст мог рассыпаться от одного щелчка. Раздражало это в той же мере, что и трогало. Что Гоусту сделалось бы? — по большому счёту, Джонни уже не сумел бы сотворить с ним ничего, чего он не пережил бы в прошлом. Очевидно, МакТавиш беспокоился об этом прошлом сильнее, чем он сам. Гоуст предпочитал не вспоминать; МакТавиш — боялся напомнить. Смешно. Джонни весь — с его искрящимися синими глазами, и хриплым глубоким голосом, и небрежной, брутально-хищной привлекательностью, о которой Гоуст не намеревался ставить его в известность — был забавный. Интересный экземпляр. Прирождённый лидер, способный подчиниться, когда требуется; именно то, что требуется этому отряду. В своё время Гоуст сделал на него ставку как на потенциально хорошего капитана и на сильного альфу — но не ожидал, что ещё МакТавиш окажется… …это было не так уж важно. Куда больше Гоуста беспокоило другое обстоятельство — тоже опосредованно связанное с его проклятыми снами. Теми, в которых МакТавиш говорил ему уже звучавшие в реальности слова — в контексте, ничего общего с реальностью этой не имеющем. Теми, после которых он просыпался растерянный и вспотевший, возбуждённый, почти текущий. Унизительная подробность, которой не должно было существовать. Тем не менее, вопреки его опасениям, запах не проявлялся. Но и блокаторы, которые Гоуст принимал строго по часам, не предполагали подобных… вольностей со стороны организма. У его врача объяснений не было; у самого Гоуста были разве что догадки. И неутешительные, с его точки зрения, выводы. Кому из них Джонни понравился первым — ему самому или полумёртвой омеге в нём? Почему именно МакТавиш? Почему сейчас? Почему вот так? Гоуст вовсе не был рад подобному открытию. Предварительный анализ рисков сводился к исчерпывающему «дело дрянь». Связь такого рода не могла не вдарить по кому-то из её участников. Она обещала обернуться мучительной болью в заднице для них обоих — и посмотрите-ка, предположение об этом оказалось верным. Он только не ожидал, что откатом после феромоновых подпиток приложит Джонни, а не его. Доминантный альфа в брачный период — самое опасное из всех воплощений и без того безжалостной сущности. Так ему говорили. Так Гоуст считал и сам. До сих пор он полагал, что ни за что в жизни не ввяжется в подобную авантюру. В разделённый с парой гон. Вселенная внесла свои коррективы в его устоявшееся мнение. Сузилась — до Джонни, до его резкого тона, до усилившегося, сделавшегося почти невыносимым запаха, до потемневших до черноты глаз. Гоуст очень хорошо знал, что они значат: эти глаза зверя на человеческом лице. По буквам: н-и-х-р-е-н-а х-о-р-о-ш-е-г-о. Лучшим для него выходом было бы не вмешиваться; повиноваться, когда Джонни попросил его уйти; позволить ему пережить всё это молча, тихо, в одиночестве — так, как предпочёл бы сам Гоуст, не случись с ними миссии в Казахстане. А Гоуст остался. Спроси его Джонни, из-за чего он так поступил — было это сочувствием, желанием загладить вину, чётко определённым желанием, необдуманным порывом, совершённым под влиянием момента, или всем сразу, — и Гоуст не нашёлся бы с ответом. У его слепой, не подкреплённой ничем, кроме пережитой вместе псевдотечки, веры в то, что МакТавиш — вопреки всему — сумеет не потерять голову даже на фоне гона, мощного фундамента и внятной аргументации тоже не было. Не смог бы он и объяснить, почему ему непременно нужно было избавиться от балаклавы: как разложить другому по полочкам не до конца понятную даже тебе самому жажду быть увиденным и замеченным, так, чтобы ты смотрел на меня, а не на череп, заменивший мне лицо? Были вещи, которые нуждались в том, чтобы быть сделанными. Но Гоуст сомневался в том, что это было единственным — или хотя бы главным — его мотивом. К счастью, Джонни было не до расспросов. Он реагировал на происходящее ярче, активнее и громче, чем Гоуст предполагал. Удивительно честный в каждом своём отклике. Отзывчивый, шумный; толкающийся в ладонь, цепляющийся за его бёдра; а на лице — всё ещё это обеспокоенное выражение. Упрямец. Послушная зверюга. Хороший мальчик. Цапнул — даже через куртку — ощутимо. Не будь этой прослойки ткани, и с лёгкостью прокусил бы ему плечо. Гоуст беззвучно охнул, погладил его по колючему выбритому затылку. Другой руке, ещё соприкасающейся с животом Джонни, было тепло и липко. Сколько раз МакТавишу потребовалось бы кончить — и укусить, — чтобы он перестал источать всю эту ярость и всю эту жажду? Гоуст малодушно надеялся, что его блокаторы не перестанут работать в самый неподходящий момент. Несвоевременная течка — последнее, в чём они оба сейчас нуждались. Он невольно вздрогнул. От перспективы. — Больно? — Джонни интерпретировал его реакцию по-своему. К себе прижал. Ещё немного, и у Гоуста затрещали бы рёбра. — Нет, — он был способен молчаливо снести и большее. Однако медвежья нежность МакТавиша была по-своему очаровательна. — В пределах допустимого. К тому же это не моя рабочая рука. — Ты такой… — Джонни шумно выдохнул и ткнулся носом в его шею. Гоуста продрало мурашками. — …отвратительно прагматичный. Спорить с ним Гоуст не стал только потому, что в интонациях МакТавиша — вместе с болезненным, полунадрывным весельем и тоской — прозвучало неуместное восхищение. Было оно и в глазах, когда Джонни поднял голову. А потом — стоило Гоусту стечь с его коленей на пол — эта идиотская, доставшаяся не тому, кто был бы её достоин, эмоция сменилась другой, куда более жадной. Так-то лучше. Понятный и знакомый диапазон чувств и действий. Спасительный, привычный порядок. Чем-то принципиально новым и неизведанным всё это — твёрдость чужого члена в ладони, саднящее с непривычки горло, ручная стимуляция узла — для Гоуста не являлось. До плена он относился к сексу как к приятному времяпрепровождению; после — как к возможности доказать, что он всё ещё был на это способен, что его не сломали, что его тело по-прежнему принадлежало ему одному. В данной ситуации внятная характеристика подбираться не желала. Гоуст предпочёл бы чуть более чёткий контекст. Волнующийся, подрагивающий, поминутно крепнущий запах Джонни, его шумное дыхание, его хриплые стоны, то, каким он был горячим и большим, как ёрзал на скрипучей койке, по всей видимости, сдерживаясь, чтобы не начать толкаться ему в глотку… Ничего определённого в этом не было. В том, что Гоуст по этому поводу испытывал, тоже. …закашлялся: Джонни вцепился пальцами в его волосы, потянул, надавил, и вышло взять глубже, чем Гоуст планировал. Почти до самого набухшего, пульсирующего узла. Чужая рука моментально пропала с его затылка. Движение оборвалось на середине. К скуле прижалась шершавая ладонь. — Прости… прости, — голос у Джонни был неузнаваемый, опустившийся почти до рычания; а тронул, стирая невольные слёзы с его лица, осторожнее, чем к Гоусту когда-либо прикасались прежде. — Я не хотел. Ты просто очень… боже, блядь, Саймон. Гоуст зажмурился. Почему-то захотелось всхлипнуть и подставиться под эту дурацкую ласку, под волну взбудораженного аромата, под непрошеную виноватую нежность. Он сглотнул и расслабил горло. Опустил голову. Джонни грязно выругался, его запах приобрёл убийственную, опасную для жизни — и для его, Гоуста, самообладания — концентрацию и насыщенность. На мгновение стало невыносимо, а потом — почти хорошо. Будто его собственная подступающая разрядка. Хотя Гоуст к себе не прикасался и не думал… всё это разделять. разве я могу? Джонни решил за него. Рванул — в сторону — за волосы, вынудив сняться ртом с члена, впечатал в матрас спиной вниз. Прижался бёдрами к его, надавил, притёрся. Вышло — острее, чем Гоуст ожидал, до звёздочек перед глазами. Блокаторам полагалось свести отклик его тела на нет — а они не сумели даже приглушить его. Чёртовы пустышки. — Мы можем, — взгляд у Джонни был абсолютно больной, — сделать это вместе? В одежде. Всего раз. Следовало отказаться. Это не входило в уговор. Гоуст не намеревался… сходить с тобой с ума за компанию …а впрочем, он и без того уже нарушил все мыслимые правила. — Да, — вышло на грани слышимости, но это маленькое словечко всё равно умудрилось возыметь над МакТавишем ошеломительный эффект. Превратившийся в толчок, в мимолётное ощущение удушья, в бёдра, встретившиеся с бёдрами. В шумный выдох, который Джонни утопил в его плече. В очередной укус через ткань, мягче и осторожнее предыдущего. В исступленное, почти собачье движение, с которым Джонни обтёрся о его ногу. В изломанный стон, принадлежащий ему, Гоусту. Он и не знал, что способен издавать такие звуки. МакТавиш, очевидно, не знал об этом — тоже. — С-сука, — лоб, прижавшийся к его, был обжигающе горячим. Температура тела у Джонни была запредельная — Гоуст обращал на это внимание и прежде, но до сих пор этот факт не лишал его остатков кислорода так, как лишил их сейчас. — Сдохнуть можно. Гоуст был с ним солидарен. От удушливого, жарко-стыдного возбуждения — или от запаха Джонни; сейчас он не смог бы определить, где заканчивалось первое и начинался второй — кружилась голова, низ живота и ещё почему-то щёки пекло. Их взгляды встретились. Джонни слабо, шало улыбнулся; Гоуст сглотнул. Исключительно бессмысленный, спонтанный, необъяснимый был порыв — дёрнуть МакТавиша к себе за плечи, чтобы навалился сверху всем весом, проехался особенно сильно, почти до боли, ткнулся губами в губы. Гоуст и не собирался как-либо его оправдывать. Щёки и подбородок у Джонни были щекотно-колючие, а рот — тёплый и податливый, с шёлковой изнанкой щёк. Целоваться с ним было на вкус — как кровь и слюна, как пережёванный скулёж, как поделённый надвое оргазм. Как… — Блядство… Саймон. Сай. Такой… м-мать твою… …пулевое прямо в сердце. После всего, что между ними было, размазало Гоуста из-за какого-то поцелуя. Приехали.

***

На брифинге Шепард распинался так долго, что у Соупа откровенно начали вянуть уши. Было в генерале что-то, что вызывало в нём необоснованное, не поддающееся рациональным объяснениям отторжение; может, дело было во взгляде, или в интонациях, или, в конце концов, в том, с какой лёгкостью Шепард озвучил это своё финальное: — Я знаю, что посылаю вас на смерть. Отличный лозунг для поднятия боевого духа. Впрочем, миссия и правда обещала оказаться охренительно сложной. Им предстояло вторгнуться на одну из русских нефтяных вышек — эвакуировать заложников, расчистить путь к тюрьме на Камчатке, освободить заключённого номер шестьсот двадцать семь. Человека, которого, согласно полученной от разведки информации, скользкий говнюк Макаров боялся до усрачки. Неплохой будет туз в рукаве, если они заполучат такой кадр. Выжить бы. Ну, хоть «морских котиков» в подмогу дали — и на том спасибо. В остальном же… — Думаешь, выберемся, кэп? — тихонько спросил у него Газ уже в ангаре, пока ОТГ-141 грузилась в вертолёт. Здорово же он смягчился по отношению к Соупу после того, как узнал о его ситуации. Приятного в этом было мало. Особенно учитывая тот факт, что теперь Соуп действительно заслуживал обвинений и претензий, прежде остававшихся голословными. — Попробуем, — пробормотал он в ответ, споткнувшись взглядом на Гоусте — в полной амуниции, с пушкой наперевес. Знакомо невозмутимый, в дурацкой своей маске. Ничего общего с тем Саймоном Райли, которого Соуп увидел в пабе и каким тот стал — после. Восстановился ли он в достаточной степени для настолько напряжённого задания? Хотел бы Соуп спросить его об этом лично. Но после… всего произошедшего им не выпало ни единой возможности поговорить напрямую. Кто кого избегал — хороший вопрос. Самому Соупу произошедшее сейчас казалось странным, волнующим и захватывающим в той же мере, что и жутким. Удивительно отчётливым — и нереальным вместе с тем. Как очень яркий сон. Достаточно подробный для того, чтобы его можно было спутать с действительностью. Первый свой гон Соуп пережил лет в четырнадцать. Он плохо помнил, как это ощущалось тогда, наверняка не так остро, как в более зрелом возрасте. Урон от этого дела рос прямо пропорционально половому созреванию. В любом случае, он уже проводил период гона по-всякому — и в одиночестве, и с кем-то отзывчивым и тёплым под боком, и на препаратах. Но ещё никогда, ни единого грёбаного раза его не перекрывало и не разматывало так, как перекрыло и размотало — по Гоусту. Соуп не припоминал, чтобы его сущность когда-либо прежде так зверела — и чтобы так ластилась, тоже. Это был какой-то жуткий микс противоречивых, не совпадающих друг с другом желаний, накладывающихся одно на другое. Оглядываясь назад, Соуп никак не мог понять, как они в нём уживались. Как можно было испытывать столько всего по отношению к одному-единственному человеку. Хотелось вдавить пальцы — а лучше зубы — в кожу на его загривке, в том самом местечке рядом с феромоновой железой, чтобы всхлипнул и дёрнулся, сделался шёлковым, вымученно-послушным; хотелось выполнить каждую его просьбу и каждое требование, о чём бы он ни взмолился и что бы ни приказал; хотелось, чтобы он ушёл, ради всего святого пока я не наломал дров и не сорвался вновь ну пожалуйста; хотелось, чтобы он остался, я сделаю что угодно только не оставляй меня. Но сильнее всего хотелось тебя задыхающегося взволнованного кусающего губы тебя потерявшего из-за меня голову тебя с уязвимым и беспокойным выражением в глазах тебя с дрожащими пальцами тебя с моей меткой тебя прикоснуться. До сих пор. Даже по завершении гона. В этом они с его звериным «я» были удивительно единодушны. В кои-то веки. Соотносилось ли дурное предчувствие, ворочающееся у него в рёбрах, с этой смутной, полупритихшей тоской по не принадлежащей Соупу паре? Так ли уж Гоуст не хотел ему принадлежать? В данный момент у него не было времени на то, чтобы это выяснять. Может, после возвращения. Им обоим придётся вернуться в целости и сохранности, чтобы этот разговор состоялся. — Прикроешь Райли, если что, — буркнул Соуп так тихо, чтобы услышать смог только Гэррик. — Отвечаешь головой. Газ нахмурился, но уточнять и переспрашивать не стал. Соуп вряд ли сумел бы объясниться.